— Ну, встречайте отца-героя! — голос Антона был нарочито бодрым и слишком громким для тесной прихожей, где пахло детской присыпкой и новой резиной от коляски. — Я тут с добычей, так что давайте, накрывайте поляну!
Он с шумом ввалился в квартиру, едва не зацепившись пакетами за дверной косяк. В одной руке у него болталась связка разноцветных гелиевых шаров, которые уже начали слегка сдуваться и грустно бились о потолок, в другой он держал пластиковую коробку с тортом из ближайшего супермаркета. Антон скинул ботинки, не глядя, куда они упадут, и пнул один из них в сторону обувницы. Он ждал, что сейчас из комнаты выбежит жена, заплаканная от счастья, с свертком на руках, и начнется та самая идиллия, которую показывают в рекламе майонеза.
В квартире было тихо. Не просто тихо, а как-то ватно и душно. Из кухни доносился лишь монотонный гул холодильника и тихий стук ложки о чашку.
Антон прошел на кухню, шурша курткой. Ксения сидела за столом. Она даже не переоделась в домашнее — была в том же просторном платье, в котором выписывалась, только теперь оно висело на ней мешком. Волосы, которые она утром, видимо, пыталась уложить, теперь сбились в неопрятный пучок. Перед ней стояла кружка с остывшим чаем, покрывшимся тонкой пленкой.
— А чего мы сидим? — улыбка на лице Антона дрогнула, но он попытался её удержать. — Где фанфары? Где сын? Я думал, ты тут уже стол накрыла, все-таки событие мирового масштаба. Я вот торт купил, «Прагу», твой любимый. И шарики. Смотри, какие яркие.
Он плюхнул пластиковую коробку на пустой стол. Ксения медленно подняла на него глаза. Взгляд был сухим, колючим, словно она смотрела не на мужа, а на назойливого торгового представителя, который вломился в дом без приглашения.
— Ребенок спит, — произнесла она ровно, без малейшей эмоции. — Не ори. Если разбудишь, сам будешь укачивать. Я два часа ходила с ним на руках, потому что у него колики начались еще в такси.
Антон нахмурился, чувствуя, как праздничное настроение, которое он так старательно натягивал на себя всю дорогу в лифте, сползает, обнажая раздражение. Он расстегнул куртку, бросил её на спинку стула и окинул взглядом плиту. Она была девственно чистой. Ни кастрюль, ни сковородок, ни даже намека на ужин.
— Ксюш, я не понял, — тон его голоса изменился, став претенциозным. — Я с работы летел, по пробкам, жрать хочу как волк. Ты дома уже часа четыре, наверное. Неужели трудно было хотя бы пельменей сварить? Я же не требую утку с яблоками, но элементарное уважение к мужу должно быть? Я деньги зарабатываю, семью обеспечиваю, а меня встречают пустой кухней и кислой миной.
Ксения сделала глоток холодного чая, поморщилась, но проглотила.
— Ты не с работы летел, Антон, — сказала она, глядя в окно, где уже сгущались сумерки. — Рабочий день закончился в шесть. Сейчас десять. И ты не летел. Ты просто пришел, когда тебе стало удобно.
— Началось, — Антон закатил глаза и картинно всплеснул руками, едва не задев люстру шариками. — Опять ты начинаешь этот свой бубнеж. Ну задержался, ну дела были, форс-мажор! Ты же взрослая баба, должна понимать. Я же пришел? Пришел. С подарками? С подарками. Чего тебе еще надо? Вон, шарики висят, торт стоит. Давай чай пить, пока он свежий.
Он подошел к шкафчику, достал тарелку и нож, всем своим видом показывая, что намерен игнорировать её настроение. Разрезал торт прямо в коробке, кроша шоколадную глазурь на стол.
— Ты даже не спросил, как мы добрались, — тихо произнесла Ксения. Это был не упрек, а скорее констатация факта, как будто она читала сводку новостей. — Ты обещал быть в пять у роддома. Я вышла с ребенком. Медсестра держала конверт, улыбалась, ждала счастливого папу с цветами, чтобы сфотографировать. А папы нет. Мы стояли там пятнадцать минут. Потом полчаса. Медсестре стало холодно, она отдала мне ребенка и ушла внутрь. А я осталась. Люди выходили, садились в машины с ленточками, пили шампанское. А я вызывала «Эконом», потому что в «Комфорте» не было детских кресел, а ждать я больше не могла.
Антон перестал жевать, кусок торта встал у него поперек горла. Он знал, что виноват, но признавать это сейчас, когда он устал и хотел простого человеческого ужина, ему совершенно не хотелось. Лучшая защита — это нападение, эту тактику он усвоил давно.
— Ну не драматизируй, а? — он с раздражением отодвинул тарелку. — «Сирота казанская». Вызвала такси и доехала, не переломилась же. Современные женщины вообще на машинах сами ездят до последнего дня. Подумаешь, не встретил с оркестром. Обстоятельства так сложились! Я что, специально? У меня, может, проблемы были поважнее твоих фоточек для соцсетей.
— Поважнее рождения сына? — Ксения наконец повернулась к нему всем корпусом. Её лицо было серым от усталости, под глазами залегли глубокие тени.
— Да хватит тебе уже! — Антон хлопнул ладонью по столу. — Родила и родила, дело житейское, миллиарды женщин рожают. Я же пришел сейчас! Я здесь! А ты сидишь тут, строишь из себя жертву репрессий. Могла бы, кстати, и прибраться немного, пока ребенок спит. В коридоре песок, пакеты какие-то валяются. Неуютно, Ксюша. Я домой хочу приходить в уют, а не в этот могильник.
Он встал, подошел к холодильнику, распахнул его и разочарованно уставился на полку с кефиром и куском засохшего сыра.
— Короче, я так понимаю, ужина не будет, — резюмировал он, захлопывая дверцу. — Спасибо, жена. Удружила. Придется давиться сухомяткой.
Антон снова сел за стол и агрессивно откусил большой кусок торта, запивая его водой прямо из графина. Ксения смотрела на него, и в её взгляде что-то неуловимо менялось. Словно последние ниточки, связывавшие их, истончились и лопнули прямо сейчас, под звуки его чавканья.
— Ешь, Антон, — сказала она. — Набирайся сил. Они тебе пригодятся, когда ты обратно пойдешь.
— Куда обратно? — он замер с набитым ртом.
— Туда, где были твои «важные обстоятельства».
Антон поперхнулся. Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на жену с нескрываемым раздражением.
— Ты бредишь, что ли, от недосыпа? Гормоны в голову ударили? Я никуда не пойду. Я дома. И я буду спать в своей кровати, нравится тебе это или нет. А ты завтра с утра встанешь и сделаешь мне нормальный завтрак. Потому что я, в отличие от тебя, работаю.
В этот момент в кармане его куртки настойчиво зажужжал телефон. Антон дернулся, глаза его забегали. Он быстро глянул на экран и сбросил вызов, но Ксения успела заметить, как изменилось его лицо — с нагло-самодовольного на испуганно-заискивающее.
— Что, обстоятельства снова требуют внимания? — спросила она.
— Это по работе, — буркнул Антон, но телефон зазвонил снова, настойчиво и противно.
Звонок не унимался. Мелодия — какая-то дурацкая популярная песенка, которую Антон поставил специально на этот номер — врезалась в тишину кухни, как бормашина. Антон дернулся, покосился на Ксению, которая продолжала неподвижно смотреть в темное окно, и, наконец, схватил трубку. Его лицо мгновенно преобразилось: исчезли раздражение и наглость, появилась заискивающая, мягкая улыбка, предназначенная невидимому собеседнику.
— Да, Полинка? Да, зайчонок, я уже дома… Ну тише, тише, ну чего ты опять начинаешь? — голос Антона стал елейным, он даже слегка сгорбился, прижимая телефон к уху плечом. — Я же тебе перевел на карту, как договаривались. Мастер хорошая, она все исправит. Ну не плачь, слышишь? Папа же все разрулил. Завтра с утра она тебя примет без очереди, я договорился лично… Ну все, вытирай слезки, а то нос распухнет перед свиданием. Целую.
Он нажал отбой и с шумным выдохом положил телефон на стол, экраном вниз. В кухне повисла тяжелая пауза. Ксения медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по его лицу, задерживаясь на бегающих глазах.
— Полина? — спросила она. Голос был ровным, но в нем звенела сталь.
— Ну да, Полина, — Антон пожал плечами и снова потянулся к торту, стараясь выглядеть непринужденно. — У ребенка стресс. Подростковый возраст, сама понимаешь. Ей поддержка нужна, отец нужен. Я не могу ее бросить, когда ей плохо. Бывшая-то, сама знаешь, мать года — ей лишь бы свои сериалы смотреть, а девчонка мне звонит, когда припрет.
Ксения смотрела на него, не моргая. В голове у нее, словно пазл, складывалась картина последних пяти часов. Пять часов ожидания на холодном крыльце роддома. Пять часов унизительных взглядов медсестер. Пять часов, пока она куталась в пальто, пытаясь закрыть собой конверт с сыном от ветра.
— Стресс, значит? — переспросила она. — И что случилось? Двойку получила? Парень бросил?
Антон поморщился, словно от зубной боли.
— Да нет, там… ну, ситуация такая, деликатная. Она на свидание собиралась, с этим своим, новым. Пошла в салон, сделала ногти. Длинные такие, сейчас модно. Вышла, стала такси вызывать, дверью машины хлопнула и… короче, сломала ноготь под корень. С мясом почти. Истерика, слезы, кровь, паника. Звонит мне, рыдает, говорить не может. Ну я и рванул.
Ксения почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она думала, что он попал в аварию. Думала, что на работе случился аврал, грозящий увольнением. Думала, что у дочери действительно беда — больница, полиция, что-то страшное.
— Ты серьезно? — она даже подалась вперед, не веря своим ушам. — Ты сейчас не шутишь?
— Ксюш, ну ты чего такая черствая? — Антон искренне удивился, отламывая кусок бисквита. — Для шестнадцатилетней девчонки это трагедия! У нее свидание мечты, а тут рука распухла, маникюр испорчен. Она же девочка! Я поехал, успокоил, отвез в другую клинику, договорился с мастером на переделку, мороженого ей купил, пока она отходила. Еле успокоил! Ты бы видела ее глаза — красные, несчастные. Я отец, я должен защищать.
Ксения медленно встала. Стул с противным скрипом отодвинулся по плитке. Она подошла к столу вплотную, глядя на мужа сверху вниз. Внутри нее поднималась не ярость, а какое-то огромное, темное, ледяное бешенство.
— Защищать? — тихо повторила она. — От сломанного ногтя?
— Не утрируй! — огрызнулся Антон, чувствуя, что разговор заходит не туда. — Тебе легко говорить, ты взрослая баба, закаленная. А она ребенок! У нее психика нестабильная!
И тут Ксению прорвало. Она не закричала, нет. Она заговорила тем страшным, низким голосом, от которого у людей обычно холодеют руки.
— Ты пропустил выписку из роддома, потому что у твоей дочери от первого брака сломался ноготь?! У нее подростковая травма?! А я стояла с нашим сыном на крыльце одна, как сирота! Ты сделал свой выбор! Возвращайся к ним, раз там проблемы важнее рождения твоего ребенка!
Антон вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ты… ты что несешь?! — заорал он, брызгая слюной. — Ты смеешь сравнивать?! Ты стояла и стояла, не развалилась! Тепло было! А там у человека реальная проблема, боль, слезы! Ты эгоистка, Ксюша! Ты только о себе думаешь! «Я родила, я героиня, носите меня на руках!» Да кому нужен твой подвиг, если ты при этом становишься мегерой?
Он начал расхаживать по кухне, размахивая руками, словно дирижер безумного оркестра.
— Я разрываюсь! Я пытаюсь быть хорошим отцом для всех! А ты мне вместо благодарности в лицо плюешь! Подумаешь, опоздал! Приехал же! Я торт купил! Я деньги зарабатываю! А ты ревнуешь к ребенку! К девочке маленькой ревнуешь! Это дно, Ксения. Это просто дно.
Ксения стояла неподвижно, скрестив руки на груди, там, где под тканью платья ныла налившаяся молоком грудь. Ей было физически больно слушать этот бред. Каждое его слово было как удар хлыстом. Он не просто не понимал. Он не хотел понимать. Для него ее роды, ее боль, ее ожидание были чем-то незначительным, фоновым шумом, который мешает ему быть «суперпапой» для капризного подростка.
— Маленькой девочке шестнадцать лет, Антон, — отчеканила она. — А твоему сыну — три дня. Три. Дня. И он сегодня первый раз увидел улицу. Но его отец в это время дул на пальчик великовозрастной девице.
— Не смей оскорблять мою дочь! — взвизгнул Антон. — Она не девица, она мой ребенок! И если у нее проблема, я поеду! Хоть ночью, хоть когда! А ты, если такая умная, могла бы и такси вызвать молча, а не устраивать тут спектакль погорелого театра. «Сирота на крыльце», тьфу! Драму ломаешь.
Он снова схватил телефон, который коротко пискнул, оповещая о новом сообщении. Антон тут же уткнулся в экран, забыв о жене.
— Вот, видишь? — он ткнул телефоном в сторону Ксении. — Пишет: «Папуля, спасибо, ты лучший». Вот это — любовь! Вот это — семья! А у тебя только претензии.
Ксения смотрела на светящийся экран, где в мессенджере висела фотография руки с длинными, ярко-красными когтями и куча смайликов-сердечек. И в этот момент она окончательно поняла: мужа у нее больше нет. А может, и не было никогда. Был просто удобный сожитель, который играл в семью, пока это не требовало от него реальных поступков.
— Ты прав, Антон, — сказала она неожиданно спокойно. — Это действительно семья. Твоя семья. А мы с сыном здесь просто… квартиранты.
— Ну наконец-то дошло, — фыркнул Антон, не уловив сарказма. — Семья — это там, где понимают и поддерживают, а не пилят мозг из-за опоздания.
Он сел обратно, подвинул к себе тарелку и демонстративно громко начал жевать торт, всем своим видом показывая, что разговор окончен и он победил. Но он не заметил, как Ксения развернулась и вышла из кухни. Не в спальню к ребенку. А в коридор.
Ксения стояла в полумраке спальни, склонившись над кроваткой. Сын спал, смешно раскинув ручки, его грудь мерно вздымалась под одеяльцем с медвежатами. В этой тишине, нарушаемой лишь сопением младенца, Ксения пыталась найти хоть каплю того тепла, о котором мечтала девять месяцев. Но внутри было пусто и гулко, как в заброшенном доме.
Дверь скрипнула. В комнату заглянул Антон. В руке он все так же сжимал телефон, от экрана которого исходило мертвенно-бледное свечение, озарявшее его довольное лицо. Он не подошел к кроватке. Он даже не посмотрел на сына. Он остановился в дверях, словно боялся переступить невидимую черту, отделяющую его мир «важных дел» от скучной реальности пеленок.
— Спит? — громким шепотом спросил он, и в этом вопросе не было интереса, только желание убедиться, что его не будут беспокоить. — Ну и отлично. Слушай, Полинка тут фотку скинула. Смотри, как мастер исправила. Ну шедевр же! И цвет подобрали один в один, «марсала» называется. Я даже не знал, что такой цвет есть.
Он шагнул к жене, тыча телефоном ей в лицо. Яркий свет экрана резанул Ксении по глазам, привыкшим к темноте. На дисплее красовались длинные, хищные ногти, обхватившие стаканчик с кофе.
— Ты серьезно? — Ксения отвела руку мужа. — Ты зашел в комнату к трехдневному сыну, чтобы показать мне маникюр?
— Ой, ну не начинай опять, — Антон закатил глаза, мгновенно переключаясь в режим обороны. — Я делюсь радостью! Мы же семья, должны делиться всем. Я проблему решил, ребенок счастлив. А ты ведешь себя так, будто я преступление совершил. Знаешь, Ксюш, я начинаю думать, что ты просто завидуешь.
— Чему? — Ксения смотрела на него с искренним недоумением. — Сломанному ногтю?
— Вниманию! — выпалил Антон. — Ты просто бесишься, что я не прыгаю вокруг тебя, как дрессированная собачка. Что у меня есть дочь, которую я люблю. Ты думала, родишь — и все, Полина исчезнет? Фиг тебе. Она моя кровь. А ты ведешь себя как классическая злая мачеха из сказки. Эгоистка. Тебе лишь бы все одеяло на себя перетянуть.
Он говорил это с такой уверенностью, с таким апломбом, что Ксении на секунду стало страшно. Он действительно верил в то, что говорил. В его искривленной реальности она была монстром, требующим невозможного, а он — рыцарем, спасающим принцессу от беды.
— Антон, — тихо произнесла Ксения, стараясь не разбудить сына. — Посмотри на него.
Она кивнула на кроватку.
— Просто подойди и посмотри на своего сына. Ты его даже на руки не взял. Ты не спросил, как он ест, как спит. Ты не видел его лица.
Антон недовольно передернул плечами. Он сделал шаг к кроватке, но смотрел не на ребенка, а поверх него, в телефон, где снова всплыло сообщение.
— Ну вижу, — буркнул он, мельком глянув на сверток. — Спит. Маленький, сморщенный. Что на него смотреть? Он сейчас ничего не соображает. Овощ овощем. Подрастет — тогда и пообщаемся, в футбол поиграем. А сейчас ему только сиська нужна да памперс сухой. Это твоя забота, ты мать.
Телефон в его руке снова тренькнул. Антон расплылся в улыбке, читая сообщение.
— Во, пишет, что парень ее простил за опоздание! У них там любовь-морковь. Спрашивает, можно ли ей завтра денег кинуть на кафе, отметить примирение. Ну конечно можно, для ребенка ничего не жалко.
Ксения почувствовала, как тошнота подступает к горлу. Это был какой-то сюрреализм. Она стояла рядом с живым человеком, их общим сыном, а муж ментально находился в другом конце города, в кафе с подростком, обсуждая маникюр и мальчиков. Она и ребенок были здесь лишними. Декорациями в его спектакле под названием «Я идеальный отец для дочери».
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила она, и голос ее стал твердым, как камень. — Ты стоишь над колыбелью сына и переписываешься с дочерью о деньгах на кафе. Ты даже не спросил, есть ли у нас памперсы. Ты не купил продукты. Ты принес торт, который сожрал сам.
— Да что ты заладила про этот торт! — вспылил Антон, забыв про шепот. Ребенок в кроватке завозился и тихо хныкнул. — Куплю я тебе памперсы, завтра куплю! Господи, какая ты душная стала, Ксения! С тобой невозможно разговаривать. Одни претензии, один пилеж. У Полины сейчас сложный период, ей поддержка нужна, а этот… — он небрежно махнул рукой в сторону кроватки, — он даже не запомнит, был я тут или нет. Ему все равно.
— Ему все равно, — эхом повторила Ксения. — А мне?
— А тебе надо лечить голову, — отрезал Антон. — Послеродовая депрессия, или как там это у вас называется. Истеричка. Я к ней со всей душой, с шариками, с тортом, а она мне мозг чайной ложечкой выедает. Все, я устал. Я в душ. И не смей меня трогать, пока я не выйду. Мне завтра на работу, деньги зарабатывать на твои хотелки и на этого… наследника.
Он развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Ребенок вздрогнул и заплакал — тонко, жалобно, как котенок. Ксения машинально взяла сына на руки, прижала к груди, начав покачивать.
В коридоре послышался шум воды, а затем голос Антона. Он не пошел в душ. Он снова кому-то звонил.
— Да, Полинка! Да, конечно, переведу сейчас. Да, эта Ксюша опять истерит, сил нет. Ну ничего, папа с тобой. Папа все решит.
Ксения стояла посреди темной комнаты, прижимая к себе теплый комочек. Слезы не текли. Внутри выжгло все эмоции, оставив только холодную, кристальную ясность. Она вдруг поняла, что Антон не изменится. Это не разовая акция, не случайность. Это — модель его жизни. Там, где весело, легко и можно купить любовь деньгами — там он отец. А здесь, где колики, бессонные ночи и ответственность — здесь он просто гость, которому не нравится сервис.
Она была не женой. Она была обслуживающим персоналом для его второго ребенка. И этот второй ребенок — их сын — уже с рождения был записан в категорию «неудобных обстоятельств».
Ксения аккуратно положила успокоившегося малыша обратно в кроватку. Поправила одеяло. Затем вышла из спальни. Она не пошла на кухню доедать засохший торт. Она прошла в коридор, где стояла спортивная сумка Антона, которую он так и не разобрал, и его рюкзак с ноутбуком.
Она действовала быстро и бесшумно. Взяла с полки большую хозяйственную сумку из «Икеи». Открыла шкаф в прихожей. Сгребла его куртку, шапку, шарф. Прошла в ванную, где Антон, включив воду для маскировки, продолжал ворковать по телефону, сидя на бортике ванной в одежде. Он даже не закрыл за собой дверь на защелку — так был уверен в своей безнаказанности.
Ксения вернулась в спальню, открыла комод. Трусы, носки, футболки — все летело в синюю сумку хаотичным комом. Она не сортировала, не складывала аккуратно. Она просто очищала пространство. Как удаляют опухоль. Как выносят мусор.
Через пять минут две туго набитые сумки стояли у входной двери. Ксения накинула на плечи кардиган, сунула ноги в тапочки и подошла к двери ванной. Шум воды перекрывал его голос, но она слышала обрывки фраз: «…да она просто завидует, что ты у меня красавица… ничего, перебесится…».
Ксения резко распахнула дверь и выключила свет в ванной. Антон, сидевший в темноте на краю ванны с телефоном у уха, вскрикнул от неожиданности.
— Ты че творишь?! — заорал он.
— Выходи, — сказала Ксения. Спокойно. Буднично. Как объявляют остановку в метро. — Представление окончено.
Антон вышел из ванной, щурясь от яркого света коридора. Телефон он все еще держал у уха, но разговор прервал, нажав кнопку отбоя. Его лицо выражало смесь недоумения и агрессии — той самой, которой мужчины часто маскируют страх перед ситуацией, которую не могут контролировать. Он увидел синюю хозяйственную сумку из «Икеи», раздувшуюся от вещей, и свой рюкзак, сиротливо прислоненный к стене. Рядом валялись его зимние ботинки — один на боку, другой носом к двери.
— Это что за инсталляция? — он криво усмехнулся, пнув сумку ногой. — Ты решила перестановку сделать на ночь глядя? Или это такой тонкий намек? Ксюша, я устал. Я не хочу играть в твои шарады.
Ксения стояла, прислонившись плечом к косяку детской. Руки скрещены на груди, лицо — белая маска, лишенная эмоций. Она смотрела на него так, как смотрят на пятно плесени на обоях — с брезгливостью и желанием поскорее избавиться.
— Это не намек, Антон, — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишину коридора тяжело, как камень. — Это твои вещи. Все, что я смогла собрать за пять минут. Остальное заберешь потом, когда я скажу. А сейчас — уходи.
Антон расхохотался. Смех получился лающим, неестественным. Он прошелся по коридору, засунув руки в карманы домашних треников, которые Ксения еще не успела упаковать.
— Ты меня выгоняешь? Серьезно? — он обернулся к ней, все еще улыбаясь. — Ты, с трехдневным младенцем на руках, без копейки денег, выгоняешь мужа, который тебя кормит? Да ты через час взвоешь! Ты мне в ноги кланяться будешь, чтобы я вернулся. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? У тебя гормоны мозг совсем растворили?
— Понимаю, — кивнула Ксения. — Я делаю воздух в этой квартире чище. Обувайся.
Улыбка сползла с лица Антона. Он понял, что это не истерика. В истерике бьют посуду, кричат, требуют внимания. А здесь было другое — ледяное спокойствие человека, принявшего решение. И это его взбесило.
— Ах, вот как мы заговорили! — он шагнул к ней, нависая сверху. — Я к ней со всей душой, я разрываюсь между двумя семьями, а она мне — «уходи». Да кому ты нужна, кроме меня? Посмотри на себя в зеркало! Живот висит, синяки под глазами, молоко течет. Ты думаешь, ты сейчас приз? Да я единственный, кто тебя терпит!
— Твоя куртка сверху, — Ксения кивнула на кучу одежды в сумке. — Ключи положи на тумбочку.
Антон задохнулся от ярости. Её безразличие било сильнее любых оскорблений. Он понял, что его слова не достигают цели, они просто отскакивают от нее. Он метнулся к двери, схватил ботинки, начал яростно натягивать их, ломая задники, даже не развязывая шнурки.
— Хорошо! Отлично! — орал он, прыгая на одной ноге. — Я уйду! Я поеду к Полине, там меня ценят! Там меня любят! А ты сиди тут в своем болоте с орущим куском мяса! Только не звони мне потом, слышишь? Не проси денег на памперсы! Я тебе ни копейки не дам, принципиально! Сама, все сама!
Он накинул куртку, не попадая в рукава. Потом его взгляд упал на кухню.
— И торт я заберу! — вдруг заявил он мелочно, зло. — Я его купил. Я на него деньги тратил. А ты его даже не достойна. Жри свою гречку.
Антон промаршировал на кухню, схватил коробку с остатками «Праги» и вернулся в коридор, прижимая ее к груди, как трофей. Это выглядело жалко и гротескно: взрослый мужик в расстегнутой куртке, с сумкой белья и надкусанным тортом, воюющий с кормящей женой.
— Забирай, — равнодушно сказала Ксения. — Тебе нужнее. У тебя там праздник.
— Да, праздник! — выплюнул он. — Праздник освобождения от мегеры!
Он схватил сумки. Синяя лямка «Икеи» врезалась ему в плечо. Рюкзак сполз. Коробка с тортом мешала. Он выглядел как карикатура на беженца.
— Ключи, — напомнила Ксения.
Антон с грохотом швырнул связку ключей на пол. Металл звякнул о плитку и отлетел к плинтусу.
— Подавись своими ключами! Квартира все равно моя, я сюда еще вернусь с полицией, понял? Я тебя на улицу вышвырну! — орал он уже в открытую дверь, на лестничную клетку. Соседка сверху, выносившая мусор, испуганно шарахнулась в сторону.
— Иди, Антон. Иди к дочери. У нее там ноготь болит, ей нужнее, — Ксения подошла к двери.
— Ты пожалеешь! Ты сдохнешь тут одна! — его крик эхом разносился по подъезду. — Ты никто без меня! Никто!
Ксения посмотрела ему в глаза. Впервые за вечер в ее взгляде появилось что-то живое — жалость. Но не к себе. К нему.
— Я не одна, — сказала она. — Нас двое. А вот ты — совсем один.
Она захлопнула дверь перед его носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Потом второй оборот — контрольный.
За дверью Антон еще что-то кричал, пинал металлическое полотно ногой, слышался треск пластиковой коробки — видимо, торт не пережил транспортировки. Потом лифт звякнул, двери разъехались, и гул стих.
Ксения прислонилась лбом к холодной двери. В квартире повисла тишина. Та самая, которую она ждала весь вечер. Не было больше ни натужного веселья, ни претензий, ни чужого голоса, обсуждающего маникюр. Воздух в коридоре, еще минуту назад пропитанный его дешевым одеколоном и потом, казалось, начал очищаться.
Она медленно сползла по двери на пол, обняв колени. В спальне снова заплакал сын. Не жалобно, а требовательно, громко, заявляя о своих правах на этот мир.
Ксения подняла голову, вытерла сухой ладонью лоб и впервые за этот бесконечный день улыбнулась. Слабо, уголками губ. Она встала, перешагнула через валяющиеся ключи Антона и пошла в детскую.
— Иду, маленький, — сказала она в темноту. — Иду. Мы теперь сами. И так будет лучше.
Она взяла сына на руки, почувствовав его горячее, живое тепло. Он тут же затих, уткнувшись носом ей в шею. Ксения подошла к окну. Внизу, у подъезда, мигнули фары такси. Антон, сутулясь под тяжестью сумок, грузил свое барахло в багажник. Он снова кому-то звонил, яростно жестикулируя свободной рукой.
Ксения задернула плотную штору, отсекая его, улицу и всю прошлую жизнь. В комнате остался только мягкий свет ночника и ровное дыхание ребенка. Выбор был сделан. И это был правильный выбор…
