— Ты привез меня на дачу полоть грядки? Труд облагораживает? Я облагородила твой участок! Я вызвала бульдозер и велела сровнять всё с землей! Теперь тут ровная площадка для загара, никаких огурцов и помидоров! Не благодари! — кричала жена, лежа в шезлонге посреди перепаханного участка, где раньше был огород свекрови.
Павел выронил из рук два тяжелых мешка с плиточным клеем. Они глухо ударились о землю, подняв небольшое облако серой пыли, которое тут же осело на его ботинки и край брюк. Но он этого даже не заметил. Его пальцы, минуту назад крепко сжимавшие бумажные горловины мешков, теперь безвольно разжались и мелко подрагивали. Взгляд его был прикован к панораме, открывшейся за покосившимся от времени штакетником.
Ещё два с половиной часа назад, когда он уезжал в райцентр, здесь был зеленый, гудящий шмелями лабиринт. Аккуратные, обложенные потемневшими от дождей досками грядки с морковью и луком, пушистые кусты черной смородины вдоль сетки-рабицы, старая, но крепкая стеклянная теплица, в которой уже краснели первые помидоры «Бычье сердце». Это был мир его матери, мир, который Павел поддерживал в идеальном порядке последние три года, пока она не могла сюда приезжать по здоровью. Он знал каждый куст, каждую привитую ветку.
Теперь перед ним расстилалась черно-бурая, безжизненная пустыня. Сырая, жирная земля была вывернута наизнанку, грубо перемешана с обломками досок, битым стеклом и истерзанной, вмятой в глину зеленью. Трактор, судя по глубоким, рваным колеям, прошел здесь не просто плугом, а тяжелым отвалом, сдирая верхний плодородный слой вместе со всем живым, что на нем росло десятилетиями.
Посреди этого рукотворного апокалипсиса, как на крошечном островке в океане грязи, стоял белый пластиковый шезлонг. На нем, в ярко-желтом слитном купальнике, вольготно раскинулась Карина. В одной руке она держала высокий бокал с чем-то розовым и пенистым, другой небрежно поправляла огромные солнцезащитные очки в белой оправе.
— Ты оглох? — она лениво приподнялась на локте, и её голос зазвенел в звенящей тишине дачного поселка, как циркулярная пила, наткнувшаяся на гвоздь. — Я говорю, я навела порядок! А то развел тут колхоз «Красный лапоть». Смотри, как просторно стало! Хоть в гольф играй, хоть вертолет сажай.
Павел сделал неуверенный шаг вперед, чувствуя, как ноги вязнут в рыхлой, пахнущей сыростью и соляркой мешанине. — Где смородина? — хрипло спросил он, не узнавая собственного голоса. — Где теплица, Карина? Где мамины пионы?
— Ой, да там же, где и твои драгоценные сорняки! — она неопределенно, с пренебрежением махнула рукой с безупречным маникюром в сторону глубокого оврага за границей участка. — Тракторист всё сгреб и вывез. Такой душка, кстати, взял недорого, всего за час управился. Сказал, что тут давно пора было пройтись тяжелой техникой, а то джунгли какие-то.
Павел перевел остекленевший взгляд на дальний край участка. Там, где раньше стояли три яблони — огромная раскидистая «Антоновка» и две нежные «Мельбы», которые сажал еще его покойный отец, — теперь торчали расщепленные, белеющие свежей, сочащейся соком древесиной пни. Ветки с еще зелеными, незрелыми яблочками были безжалостно вдавлены в грязь широкими гусеницами.
— Ты вырубила яблони? — Павел почувствовал, как в висках начинает пульсировать кровь, тяжелая, горячая и густая. — Им было по двадцать лет. Отец их прививал. Ты уничтожила отцовские яблони?
— Они затеняли мне солнце! — фыркнула Карина, делая манерный глоток из бокала и морщась от попавшей на губу пылинки. — И вообще, от них одни осы и мухи. Я сюда приехала отдыхать, Паша, а не отбиваться от насекомых и не собирать падалицу. Ты сказал: «Займись участком, пока я езжу». Я занялась. Я оптимизировала пространство под наши нужды. Теперь тут будет газон. Ну, или просто ровная площадка. Я еще не решила, может, плиткой закатаем.
Она говорила с такой уверенностью, с такой железобетонной, непробиваемой правотой, что Павлу на секунду показалось, будто он сошел с ума. Не может живой человек, его жена, с которой он делит постель и стол уже два года, сотворить такое варварство и искренне радоваться этому. Это было за гранью понимания, за гранью человечности.
— Я просил тебя прополоть две грядки, — медленно, с трудом разделяя слова, произнес он, глядя на неё в упор. — Две. Грядки. Моркови. Это заняло бы пятнадцать минут. Просто выдернуть траву.
— У меня маникюр! — взвизгнула она, резко садясь в шезлонге и выставляя вперед руку с длинными алыми ногтями, похожими на когти хищной птицы. — Ты хотел, чтобы я ковырялась в земле, как крот? Чтобы грязь под ногти забилась? Я нашла современное решение. Это называется делегирование полномочий, Паша. Учись, пока я жива. Вместо того чтобы горбатиться все выходные раком на грядках, я решила проблему кардинально. Нет грядок — нет прополки. Логично? Эффективно?
Павел, шатаясь, как пьяный, подошел к тому месту, где раньше стояла теплица. От неё остался только искореженный фундамент из красных кирпичей, кое-где вывороченных наружу. В жирном месиве грязи блестели осколки стекла, опасно сверкая на солнце. Он наклонился и поднял раздавленный помидорный куст. Толстый мясистый стебель был переломан в нескольких местах, зеленые плоды сплющены в кашу. Резкий, пряный запах томатной ботвы ударил в нос, смешиваясь с удушливым запахом выхлопных газов трактора.
— Ты уничтожила всё, — сказал он тихо, не оборачиваясь, сжимая в руке мертвый стебель. — Ты хоть на секунду задумалась, что ты натворила? Мать любила этот сад больше жизни. Это была её отдушина.
— Твоя мать здесь не появлялась сто лет! — рявкнула Карина, теряя терпение. — А мы сюда приезжаем жарить шашлыки. И мне надоело смотреть на эти убогие кусты, гнилые доски и парники из пленки и палок. Это неэстетично! Это портит вид! Я хочу, чтобы было как в журнале. Лужайка, шезлонг и коктейль. Всё! Я сделала нам одолжение. А ты стоишь тут с кислой рожей, весь в пыли, и жалеешь какую-то траву. Ты неблагодарный, Паша.
Павел медленно разжал пальцы, и искалеченное растение шлепнулось обратно в грязь. Он выпрямился и повернулся к жене. В его глазах не было ни привычной уступчивости, ни мягкости, ни даже злости. Там была пустота. Та самая черная, выжженная пустота, в которую она только что превратила цветущий сад его детства.
— Как в журнале, говоришь? — переспросил он абсолютно чужим, механическим голосом. — Оптимизация?
— Да! — Карина самодовольно откинулась на спинку шезлонга, снова надевая очки. — И, кстати, убери свою колымагу с проезда, тракторист обещал вернуться через полчаса, песочком тут присыпать, если я доплачу. А то тут сыровато.
Она говорила, не глядя на него, уверенная в своей власти, уверенная, что Павел сейчас, как обычно, поворчит, вздохнет и начнет исправлять, убирать, платить. Но Павел не двигался. Он смотрел на неё, как смотрят на стихийное бедствие, которое уже случилось и которое невозможно отменить, можно только пережить. Или уйти от него подальше.
Павел сделал еще один шаг, и под подошвой хрустнуло. Звук был сухим, ломким, отвратительным, словно он наступил на чью-то кость. Он посмотрел вниз и увидел, что стоит на обломке дуги от парника. Той самой дуги, которую он лично гнул из арматуры три года назад, стирая ладони в кровь, чтобы каркас выдержал любой снег. Теперь этот кусок металла был скручен в узел, будто пластилиновый, и втоптан в жирную глину. Рядом белел выкорчеванный корень — узловатый, толстый, похожий на артритную руку старика, тянущуюся из-под земли за помощью.
— Ну чего ты там застрял? — голос Карины звучал раздраженно. Ей было скучно наблюдать за его молчаливым обходом владений. — Иди сюда, налей мне еще «Апероля». У меня лед тает. И вообще, ты загораживаешь мне вид на горизонт своей траурной фигурой.
Павел медленно поднял голову. Солнце отражалось в стеклах её очков, превращая жену в безликое существо с двумя зеркалами вместо глаз.
— Ты хоть представляешь, сколько денег я вложил в этот участок за последние пять лет? — спросил он тихо. — Не считая труда. Просто денег. Саженцы из питомника, грунт, удобрения, система капельного полива, которую я прокладывал две недели. Ты знаешь, сколько стоила та сортовая смородина, которую твой тракторист смешал с грязью?
Карина демонстративно закатила глаза под очками и громко вздохнула, всем своим видом показывая, как ей утомительно слушать это нытье.
— О, началось! Бухгалтерия нищеброда! — она рассмеялась, и этот смех резанул Павла больнее, чем вид уничтоженного сада. — Паша, ты серьезно? Ты сейчас будешь считать копейки за эти веники? Да я тебе сделала одолжение! Я избавила тебя от рабства. Ты должен мне ноги целовать за то, что я проявила инициативу.
— Инициативу? — переспросил он, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает замерзать ледяной ком. — А чем ты оплатила эту инициативу, Карина? У тебя на карте с утра было триста рублей. Трактор стоит минимум пятнадцать тысяч за такой объем работ.
Она небрежно пожала плечами, отчего бретелька купальника соскользнула, но она даже не потрудилась её поправить.
— Я взяла наличные у тебя в машине. В подлокотнике, в той смешной черной сумочке. Там лежало двадцать пять тысяч. Тракторист взял двадцатку, потому что пришлось корчевать твои дурацкие пни, а на остальное я купила шампанское и клубнику в поселковом магазине. Кстати, клубника у них отвратительная, пластмассовая какая-то. Не то что на рынке в городе.
Павел замер. Двадцать пять тысяч. Это были деньги, отложенные на покупку новой насосной станции, потому что старая дышала на ладан. Он специально снял их в банкомате по дороге, чтобы расплатиться с мастером завтра.
— Ты залезла в мою машину, взяла мои деньги без спроса и на них же уничтожила мой труд? — в его голосе не было истерики, только холодное, почти научное удивление. Словно он наблюдал за поведением редкого и опасного насекомого.
— Не твои, а наши! Мы семья, Павел! — она резко села, расплескав коктейль на бедро. — И не смей на меня смотреть так, будто я украла! Я инвестировала в наш комфорт! Ты посмотри вокруг! Никакой травы, никаких мошек, чистое поле! Сюда теперь можно поставить бассейн, беседку, мангал нормальный, а не твой ржавый ящик. Мы будем приезжать сюда отдыхать, как белые люди, а не как крепостные крестьяне!
— Здесь ничего не вырастет, Карина, — сказал он, обводя рукой перепаханный пустырь. — Трактор снял плодородный слой. Здесь теперь глина. Мертвая глина. Чтобы здесь вырос газон, о котором ты бредишь, нужно завозить землю «КамАЗами», выравнивать, сеять, укатывать. Это сотни тысяч рублей. И годы работы.
— Ой, не нуди! — она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Купим рулонный газон, делов-то. Или просто щебнем засыплем. Мне плевать, что будет под ногами, главное, чтобы мне не тыкали в нос грядками с укропом. Я городская женщина, Паша! У меня аллергия на лопаты! Я хочу лежать и чтобы мне было красиво. А твои помидорчики… Господи, да поехали в «Ашан», я куплю тебе ящик этих помидоров! Хочешь два ящика? Хочешь, я всю машину ими забью? Зачем горбатиться все лето ради того, что стоит сто рублей килограмм?!
Она кричала, и лицо её исказилось, став уродливым и хищным. Красивая маска слетела, обнажив нутро человека, для которого ценность имеет только то, что можно потребить здесь и сейчас. Для неё его труд, память о его родителях, живые деревья — всё это было просто мусором, мешающим ровно поставить шезлонг.
Павел смотрел на неё и вдруг понял, что больше не злится. Злость ушла, уступив место чему-то другому — тяжелому, окончательному и бесповоротному. Он смотрел на женщину, которую, как ему казалось, любил, и видел чужого человека. Абсолютно чужого. Варвара, который ворвался в его храм, разбил иконы, нагадил в центре зала и теперь требует аплодисментов за «современный дизайн».
— Ты права, — сказал он вдруг совершенно спокойно. — Абсолютно права. Помидоры можно купить в магазине. Смородину — на рынке. А комфорт стоит денег.
Карина удивленно моргнула. Она ожидала скандала, криков, ожидала, что он начнет бегать по участку и хвататься за голову. Его спокойствие сбило её с толку, но она тут же расценила это как свою победу.
— Ну вот! — она победно улыбнулась, снова откидываясь на спинку. — Наконец-то до тебя дошло. Я же говорила, мужчину нужно иногда подталкивать к правильным решениям. Видишь, я всё разрулила. Ты пока разгружайся, а я еще полчасика позагораю, пока солнце не ушло. И, Паш, принеси мне телефон из машины, я хочу сториз запилить. Напишу: «Ландшафтный дизайн своими руками». Подписчики обзавидуются.
Павел кивнул. Медленно, не говоря ни слова, он развернулся и пошел к воротам, где стоял его внедорожник с открытым багажником. Он шел по перепаханной земле, перешагивая через комья глины и торчащие корни, и каждый его шаг был твердым, как удар молотка. В голове у него выстраивался новый план. План, в котором не было места ни спорам, ни оправданиям, ни попыткам что-то объяснить. Объяснять было нечего и некому.
Он подошел к машине. В багажнике лежали мешки с цементом, канистры с водой, инструменты. Всё то, что он вез, чтобы строить, созидать, улучшать. Теперь назначение этих предметов изменилось.
— Ландшафтный дизайн, — прошептал он себе под нос, берясь за тяжелый мешок с цементом. — Значит, ты хочешь ровную площадку? Хорошо. Будет тебе площадка.
Он взвалил мешок на плечо. Но понес он его не в сарай, как обычно. Он направился прямо к центру участка, туда, где белел пластиковый трон его жены.
Мешок с цементом марки М-500 упал на землю с глухим, тяжелым стуком, словно упало тело. Упал он не в метре, не в двух, а ровно в тридцати сантиметрах от изгоголовья белого пластикового шезлонга. Бумажная оболочка, уже надорванная при погрузке, не выдержала удара и лопнула по шву. Серый, плотный клуб едкой цементной пыли вырвался наружу, как джинн из бутылки, и мгновенно накрыл собой всё пространство вокруг.
— Ты что творишь, идиот?! — Карина закашлялась, маша руками перед лицом.
Пыль, подхваченная легким ветерком, осела на её намазанном маслом для загара теле, превращая золотистую кожу в серую, шершавую наждачку. Розовый «Апероль» в бокале мгновенно покрылся серой пленкой, став похожим на грязную воду в луже. Её модные очки, волосы, дорогой купальник — всё покрылось налетом строительной грязи.
Павел даже не посмотрел на неё. Он развернулся на пятках, армейским шагом вернулся к багажнику и вытащил второй мешок.
— Паша! Ты ослеп? Я здесь лежу! — визжала жена, пытаясь отряхнуться, но только размазывала цемент по маслу, превращая его в грязевую маску. — Убери это немедленно!
Второй мешок упал с другой стороны шезлонга. Снова хлопок, снова облако пыли. Павел работал молча, методично, как робот-укладчик. Следом полетели два мешка с пескобетоном, канистра с грунтовкой и коробка с гвоздями. Он выстраивал вокруг неё баррикаду, стену из стройматериалов, запирая её в этом пыльном, грязном пространстве.
— Ты совсем больной? — Карина вскочила, отшвырнув испорченный коктейль. — Ты мне купальник испортил! Он десять тысяч стоит! Ты хоть понимаешь, что этот цемент не отстирывается?
— Ты хотела стройплощадку, — впервые за десять минут произнес Павел. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Ты подготовила место. Я завез материалы. Всё по плану. Ровная площадка, как ты просила.
Он не стал слушать её ответных проклятий. Развернувшись, он направился к хозяйственному блоку — небольшому сараю, пристроенному к дому, где хранился весь садовый инвентарь, газонокосилка и насосная станция.
Карина стояла посреди перепаханного поля, похожая на ожившую статую из серой глины. Её трясло от бешенства.
— Вези меня домой! — крикнула она ему в спину. — Срочно! Мне надо в душ! Я вся чешусь! Я не собираюсь оставаться в этой помойке ни минуты!
Павел подошел к двери сарая. Он достал из кармана связку ключей, выбрал самый большой и надежный. Щелкнул тяжелый навесной замок. Он зашел внутрь, и через минуту оттуда послышался лязг металла. Карина видела, как он выкатил оттуда свою любимую тачку, перевернул её вверх дном и зачем-то снял колесо, забросив его обратно в сарай. Затем он вышел, плотно закрыл массивную дверь, продел дужку замка в петли и с силой защелкнул его. Ключ он убрал глубоко в карман джинсов.
— Ты что делаешь? — её голос дрогнул. — Зачем ты закрыл сарай? Там же вода включается!
Павел прошел мимо дома, подошел к уличному умывальнику, висевшему на стене. Он открутил гибкий шланг, ведущий к трубе, свернул его в кольцо и повесил себе на плечо. Затем подошел к главному вентилю, торчащему из земли у фундамента, и с натугой перекрыл его. Вода в трубах жалобно всхлипнула и затихла.
— Вода нужна для полива, — сказал он, глядя сквозь жену. — Сада нет. Поливать нечего. Насос электричество жрет, а я, как ты заметила, считаю копейки. Экономия, Карина. Оптимизация расходов.
Карина бросилась к крану на стене дома, дернула ручку. Из носика вырвалось жалкое шипение, упали две ржавые капли и всё. Сухо.
— Включи воду! — взвизгнула она, топая ногой по рыхлой земле. — Мне надо смыть эту дрянь! У меня кожу щиплет! Ты издеваешься? Паша, это не смешно! Включи сейчас же!
— В речке помоешься, — бросил он, направляясь к крыльцу дома. — Тут недалеко, километра три через лес. Вода бодрит.
Он поднялся на крыльцо. Карина, спотыкаясь на неровностях почвы, побежала за ним.
— Какой лес? Какая речка? Ты пьяный, что ли? Открой дом! Я соберу вещи, и мы уезжаем! Я видеть тебя не хочу, психопат!
Павел захлопнул входную дверь прямо перед её носом. Щелкнул замок. Потом еще один — верхний, который они почти никогда не использовали. Слышно было, как он ходит внутри дома. Звякнули щеколды на окнах. Через минуту он вышел обратно, держа в руках свою спортивную сумку и куртку.
Карина отступила на шаг. Впервые за всё это время в её глазах промелькнул настоящий страх. Она привыкла видеть мужа мягким, уступчивым, готовым на всё ради её улыбки. Сейчас перед ней стоял незнакомец. Человек с каменным лицом, который методично, шаг за шагом, отрезал её от всех благ цивилизации.
— Ты… ты что, вещи собрал? — спросила она растерянно, размазывая грязь по щеке. — Мы уезжаем? Слава богу! Поехали скорее, в машине кондиционер включишь, я задыхаюсь от этой пыли.
Павел спустился с крыльца, запер входную дверь на два оборота ключа. Проверил, дернув ручку. Дверь не поддалась. Дом превратился в неприступную крепость.
— Садись в машину, — скомандовала она, пытаясь вернуть себе прежний властный тон, хотя выглядела она жалко — грязная, полуголая, посреди разоренного ею же участка. — Я на переднем поеду, только полотенце дай подстелить, а то сиденье испачкаю.
Павел посмотрел на неё с холодным любопытством.
— Ты не поняла, Карина, — сказал он тихо. — Я уезжаю. А ты остаешься.
— Что? — она нервно хихикнула. — Что за бред? Хватит меня пугать, ты своего добился, я расстроилась. Всё, спектакль окончен. Поехали.
Он молча прошел мимо неё к машине. Открыл заднюю дверь, бросил сумку. Затем обошел внедорожник, сел за руль и захлопнул водительскую дверь. Глухой звук удара металла о резину прозвучал как приговор.
— Паша! — Карина кинулась к машине, хватаясь за ручку пассажирской двери. — Открой! Открой немедленно!
Дверь была заблокирована. Она дернула ручку еще раз, потом еще, в панике царапая наманикюренными ногтями полировку.
— Паша, открой! У меня телефон в салоне! У меня кошелек там! Ты не можешь меня тут оставить!
Стекло водительской двери плавно, с тихим жужжанием поползло вниз. Павел смотрел на неё, положив руки на руль. В салоне играла тихая музыка, работал климат-контроль, пахло кожей и ароматизатором. Там был уютный, безопасный мир, в который ей теперь не было доступа.
— Почему не могу? — спросил он спокойно. — Ты же хотела отдыхать. На свежем воздухе. На ровной площадке. Никаких грядок, никаких забот. Вот твой рай, Карина. Наслаждайся. Солнце еще высоко.
— Ты с ума сошел! — она закричала так, что на шее вздулись вены. — Я вызову полицию! Я на тебя заявление напишу! Ты меня похитил… нет, ты меня бросил в опасности!
— Телефона у тебя нет, — напомнил он. — Он у меня в бардачке. Твоя сумочка тоже. Ключей от дома у тебя нет. Ключей от квартиры в городе — тоже, они в сумочке. У тебя есть шезлонг, перепаханное поле и полбутылки теплого шампанского. А, и еще три мешка цемента. Можешь начать строить себе памятник.
Он нажал кнопку запуска двигателя. Мотор мощно заурчал, оживая.
— Паша, пожалуйста! — её тон резко сменился с угрожающего на просящий. — Ну прости! Ну погорячилась я! Ну хочешь, я сама посажу эти твои кусты? Ну, Паш! Не дури! Тут же никого нет, соседи только в выходные приезжают! Я боюсь!
Павел посмотрел на руины сада. На выкорчеванные пни яблонь, которые больше никогда не зацветут. На раздавленные помидоры.
— Сорняки, Карина, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты говорила, что у тебя аллергия на сорняки. Знаешь, в чем главная проблема сорняков? Они тянут соки из всего живого вокруг, чтобы цвести самим. Я сегодня понял, что на моем участке остался один, самый вредный сорняк. И я его только что выполол.
Стекло поползло вверх, отсекая её искаженное ужасом и грязью лицо.
Стекло водительской двери поднялось до упора, с мягким чмоканьем войдя в паз уплотнителя. Этот звук отрезал истеричные вопли Карины, превратив их в нелепое, беззвучное шевеление ртом. Она колотила ладонями по тонированному стеклу, оставляя на нём жирные, серые от цементной пыли отпечатки. Теперь, сквозь темную пленку, она казалась существом из другого, враждебного мира — грязным, лохматым, с перекошенным от злобы и страха лицом.
Павел спокойно пристегнул ремень безопасности. Его движения были плавными и замедленными, словно он находился под водой. Внутри него, там, где еще утром жила любовь, привязанность и планы на совместный отпуск, теперь была выжженная пустыня. Точно такая же, какую его жена устроила на месте цветущего сада. И в этой душевной пустыне было удивительно тихо и спокойно.
Он включил заднюю передачу. Камера заднего вида на приборной панели показала унылый пейзаж: развороченная глина, куски арматуры и одинокий, нелепый шезлонг, заваленный мешками.
— Стой! Стой, тварь! — приглушенно, словно из-под подушки, донеслось снаружи.
Карина вцепилась в дверную ручку, пытаясь удержать двухтонный внедорожник голыми руками. Её ногти скребли по металлу, но Павел даже не поморщился. Ему было все равно. Царапина на двери — ничто по сравнению со шрамом, который она оставила на его жизни сегодня. Он чуть приотпустил педаль тормоза, и машина медленно поползла назад. Карине пришлось отпрыгнуть, чтобы колесо не отдавило ей босые ноги.
Павел снова остановился и опустил стекло на пару сантиметров. В образовавшуюся щель тут же ворвался жаркий, пыльный воздух и запах её дорогих духов, смешанный с запахом пота и сырой земли.
— Паша, ты не можешь так поступить! — задыхаясь, прошипела она, прижимаясь губами к щели. — Это статья! Оставление в опасности! Я твоя жена!
— Бывшая, — коротко поправил он, не глядя на неё. — А насчет опасности… Какая тут опасность? Солнце, воздух и вода. Ах да, воды нет. Но ты же говорила, что я сгущаю краски. До трассы пять километров грунтовки. До города сорок. Автобус из соседней деревни ходит два раза в день: утром и вечером. Вечерний ушел полчаса назад. Так что у тебя есть целая ночь, чтобы насладиться плодами своего ландшафтного дизайна.
— У меня нет обуви! — взвизгнула она, глядя на свои ноги, утопающие в сером месиве. — Я босиком! Я в купальнике! Меня комары сожрут!
— Обувь — это комфорт, Карина. А за комфорт, как мы выяснили, надо платить. Ты расплатилась моим садом. А теперь платишь своим удобством. Всё честно. Рыночные отношения, которые ты так любишь.
— Я умру здесь! — она попыталась просунуть пальцы в щель стекла, чтобы силой опустить его вниз, но Павел нажал кнопку, и стекло дернулось вверх, едва не прищемив ей фаланги. Она с вскриком отдернула руку.
— Не умрешь, — равнодушно бросил он. — Сорняки очень живучие. Они пробиваются даже через асфальт. Ты выживешь, Карина. Ты найдешь выход. Может, пойдешь пешком и сотрешь ноги в кровь. Может, постучишься к соседям через три улицы и будешь умолять их пустить тебя переночевать в сарай. Это будет полезный опыт. Ты поймешь цену простым вещам: крыше над головой, глотку воды, человеческому отношению.
Он перевел рычаг коробки передач в положение «Драйв». Машина чуть дрогнула, готовая сорваться с места.
— Куда ты поедешь? — в её голосе зазвучала настоящая, животная паника. Она поняла, что это не воспитательный момент. Это конец. — В квартиру? Я приеду, я вызову слесаря, я вскрою дверь! Ты от меня не отделаешься! Я отсужу у тебя всё!
Павел наконец повернул голову и посмотрел ей в глаза. Взгляд был тяжелым, как тот самый мешок с цементом.
— В квартиру я не поеду. И ключи от неё я сменил еще неделю назад, когда ты потеряла свой комплект. А новый я тебе так и не дал. Так что вскрывать тебе нечего. Езжай к маме, Карина. Или к подругам. Или в гостиницу, если найдешь деньги. В моей жизни для тебя места больше нет. Я выкорчевал тебя. Под корень.
Он нажал на газ. Машина резко рванула вперед, подняв фонтан пыли и мелких камней из-под колес. Карина осталась стоять, глотая эту пыль, с разинутым ртом и потеками грязи на лице.
Павел не смотрел в зеркало заднего вида. Ему не было интересно, бежит ли она за машиной, упала ли она на колени или швыряет камни ему вслед. Он включил магнитолу. Громкая, агрессивная рок-музыка заполнила салон, окончательно вытесняя мысли о прошлом. Впереди была дорога. Свободная, прямая дорога. И главное — у него осталось еще пол-лета. Он найдет новый участок. Купит новую землю. Посадит новые яблони. Но на этот раз он поставит высокий забор и заведет злую собаку, чтобы ни одна «оптимизаторша» больше никогда не переступила порог его рая.
А позади, на дымящемся от зноя пустыре, среди руин и переломанных веток, стояла одинокая фигура в грязном желтом купальнике. Цементная пыль на её коже подсыхала, стягивая лицо жесткой маской. Вокруг нее простиралась идеально ровная, мертвая площадка, которую она так хотела. Никаких огурцов. Никаких помидоров. Только тишина, нарушаемая жужжанием слепней, и палящее солнце, от которого теперь негде было спрятаться…
