— ГОООЛ! Да жри ты, жри, кривоногий! Видел, как он его сделал? Чисто на классе! — дикий, животный рев сотряс стены панельной двушки, заставив дребезжать стекло в межкомнатной двери.
Следом раздался глухой удар чем-то тяжелым по столу, звон подпрыгнувшей посуды и раскатистый, лающий смех двух нетрезвых мужчин. Часы на прикроватной тумбочке показывали 03:14 ночи. Цифры светились ядовито-зеленым светом, словно насмехаясь над попытками Алины провалиться в сон.
Алина лежала на спине, глядя в потолок, по которому скользили отблески фар проезжающих машин. Голова раскалывалась. Это была не просто боль, а тупая, пульсирующая тяжесть, будто череп сжали в тиски. Ей вставать через три с половиной часа. Завтра — сдача квартального отчета, день, когда любой промах подобен смерти, а сосредоточенность нужна как воздух. Но воздуха в квартире не было. Был только спертый запах дешевых сигарет, который просачивался сквозь щели, и грохот телевизора, включенного на полную громкость.
— Ромыч, наливай! За победу надо, святое дело! — голос Вити, школьного друга мужа, звучал так, будто он сидел прямо у Алины на кровати. — А эта твоя, че, спит? Скучная она у тебя, братан. Моя бы уже поляну накрыла.
— Да пусть дрыхнет, ей полезно, — лениво отозвался Роман. Слышно было, как булькает жидкость, наполняя стаканы. — Она у меня работящая, карьеру строит. А мы отдыхаем. Имеем право.
Очередной взрыв хохота окончательно добил остатки терпения. Алина откинула одеяло. Холод пола обжег босые ступни, но это даже немного привело её в чувства. Она накинула халат, туго затянула пояс, словно это была броня, и вышла из спальни.
В коридоре было накурено так, что резало глаза, хотя Роман клялся курить только на балконе или под вытяжкой. Дверь в гостиную была распахнута настежь. Комната, которую Алина еще в прошлые выходные вылизывала до блеска, сейчас напоминала привокзальный буфет в час пик.
На журнальном столике громоздились батареи пивных банок вперемешку с коробками из-под пиццы. Жирные пятна от соуса уже въелись в светлую столешницу. На полу валялись фисташковые скорлупки, которые хрустели под ногами, как битое стекло. Роман развалился в кресле, закинув ноги на пуфик, а Витя сидел на диване, стряхивая пепел прямо в пустую банку, которую держал на животе.
— О, явление народа! — Витя сально ухмыльнулся, оглядывая Алину с ног до головы мутным взглядом. — А мы думали, ты там забаррикадировалась. Присоединяйся, хозяйка. Пивка будешь? Или тебе чего покрепче?
— Я хочу тишины, — голос Алины прозвучал сухо и твердо, хотя внутри всё дрожало от усталости. — Витя, Роман, на часах четвертый час ночи. Выключите телевизор и прекратите орать. В этом доме людям завтра на работу.
Роман даже не повернул головы. Он продолжал смотреть на экран, где шел повтор опасного момента, и только лениво махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Алин, не бузи. Суббота уже наступила, выходной. Люди отдыхают. Ты чего вышла-то? Иди спи, если хочешь. Мы тебя не трогаем.
— Вы орете так, что у меня кровать вибрирует, — Алина шагнула ближе, переступая через валяющийся на полу пульт. — Рома, имей совесть. Я просила тебя еще в час ночи сделать тише. Ты обещал, что вы досмотрите тайм и разойдетесь. Прошло два часа. Витя, тебе домой не пора? Такси вызвать?
Витя громко рыгнул и расплылся в довольной улыбке, демонстрируя полное отсутствие стыда.
— Не гостеприимная ты, Алиночка. Ромыч, скажи ей. Друг пришел, сто лет не виделись, душевный разговор, футбол… А она меня выгоняет. Не по-людски это.
Роман наконец соизволил оторваться от экрана. Его лицо было красным и одутловатым от алкоголя, глаза сузились. В этом взгляде не было ни любви, ни понимания — только раздражение собственника, которому помешали наслаждаться своим имуществом.
— Слышь, Алина, ты берега не путай, — процедил он, тяжело поднимаясь с кресла. Его покачнуло, но он устоял. — Витя — мой гость. Я его пригласил. И уйдет он тогда, когда мы решим. Ты мне тут комендантский час не устраивай.
— Я не устраиваю комендантский час, я прошу элементарного уважения! — Алина повысила голос, пытаясь перекричать комментатора матча. — Мне вставать в шесть утра! Я не могу спать в этом бедламе!
— Так закрой дверь плотнее и надень беруши, в чем проблема? — Роман сделал шаг к ней, нависая своей массивной фигурой. От него разило перегаром и дешевым одеколоном Вити. — Ты забываешься, дорогая. Ты находишься в моей квартире. Напоминаю, если у тебя память короткая: я купил эту хату за три года до того, как ты тут появилась со своим чемоданом косметики. Это мой дом. Мои стены. Мой телевизор. И я буду смотреть его так громко, как захочу.
Витя на диване захихикал, довольный зрелищем.
— Красава, Ромыч. Мужик сказал — мужик сделал. Бабу надо в строгости держать, а то на шею сядет.
Алина посмотрела на мужа. В его глазах читалось торжество. Он искренне верил, что штамп в паспорте о праве собственности дает ему индульгенцию на скотство. Он не видел перед собой жену, партнера, близкого человека. Он видел досадную помеху, функцию, которая вдруг обрела голос.
— То есть, по-твоему, право собственности отменяет нормы приличия? — тихо спросила она, чувствуя, как к горлу подступает горький ком. — Ты считаешь нормальным не давать мне спать перед важным днем только потому, что документы на квартиру оформлены на тебя?
— Я считаю нормальным отдыхать в своем доме так, как мне нравится, — отрезал Роман, плюхаясь обратно в кресло и демонстративно прибавляя громкость пультом, который он выудил из-под задницы. — Всё, разговор окончен. Иди в спальню и не порть пацанам настроение своим кислым видом. Дверь закрой с той стороны.
— И водички нам принеси, горло пересохло! — крикнул Витя ей в спину, когда она развернулась.
Алина не ответила. Она вернулась в темную спальню и плотно прикрыла дверь. Звук телевизора стал лишь немного тише, превратившись в назойливое бу-бу-бу, прерываемое взрывами пьяного смеха. Она легла на кровать, натянув одеяло до подбородка. Сна не было. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой узел. Это не была обида. Обижаются на тех, кого любят и от кого ждут понимания. Это было другое чувство. Холодное, расчетливое и злое. Она лежала и слушала, как за стеной два человека превращают её жизнь в ад, и понимала, что это была последняя ночь, когда она пыталась договориться.
Утро началось не с кофе, а с тошнотворного запаха застоявшегося табачного дыма, который, казалось, въелся даже в обои. Алина сидела на кухне, сгорбившись над ноутбуком. Это был единственный островок относительной чистоты во всей квартире. Остальное пространство напоминало поле боя, где армия варваров праздновала пиррову победу.
На полу липкими лужами растеклось пролитое пиво, к которому приклеились фисташковые скорлупки и чеки из доставки. В раковине громоздилась гора посуды — грязные тарелки с засохшими корками пиццы, стаканы с мутным осадком, пепельница, переполненная окурками так, что пепел серым снегом усеял столешницу вокруг. Алина пыталась сосредоточиться на цифрах отчета, но взгляд то и дело соскальзывал на жирное пятно на дверце холодильника.
В коридоре послышалось шарканье, тяжелый вздох и звук удара мизинцем о тумбочку, сопровождаемый отборным матом. Через минуту в дверном проеме появился Роман. Выглядел он так, словно его прожевали и выплюнули: лицо отекло, под глазами залегли темные мешки, волосы торчали сальными перьями. Он был в одних трусах, почесывая волосатый живот и щурясь от дневного света, бившего в окно.
— Алина, воды дай… — прохрипел он, не здороваясь. Голос его напоминал скрежет металла по стеклу. — И таблетку какую-нибудь. Башка сейчас лопнет.
Алина не оторвала взгляда от экрана монитора. Её пальцы продолжали быстро бегать по клавиатуре, выбивая сухой ритм.
— Вода в кране. Аптечка в ванной. Ты взрослый мальчик, найдешь, — ответила она ровным тоном, в котором не было ни сочувствия, ни злости, только ледяная отстраненность.
Роман замер, переваривая услышанное. Ему явно было тяжело думать, но отказ жены пробился сквозь пелену похмелья. Он тяжело прошел к раковине, с отвращением отодвинул гору грязной посуды, чтобы добраться до крана, и начал жадно пить прямо из-под гусака, расплескивая воду на пол.
Напившись, он вытер мокрый подбородок тыльной стороной ладони и обернулся к жене. В его мутных глазах начало разгораться раздражение.
— Ты чего такая дерзкая с утра? — спросил он, опираясь поясницей о столешницу. — Мужу плохо, а ты сидишь, в экран пялишься. Могла бы и рассола организовать, и завтрак приготовить. Я, между прочим, голодный.
— Я работаю, Рома. Сдаю отчет, который должна была делать вчера вечером, пока ты с Витей устраивал здесь дискотеку 90-х, — Алина наконец подняла на него глаза. — И я не нанималась к тебе в официантки. В холодильнике есть яйца. Хочешь есть — готовь.
Роман обвел взглядом разгромленную кухню, словно только сейчас заметил этот хаос. Он поморщился, наступив босой ногой на что-то липкое.
— Ну и свинарник… — констатировал он, но вместо того, чтобы взять тряпку, уставился на Алину с претензией. — А ты куда смотрела? Я вчера отдыхал, расслабился, перебрал немного. Бывает. Но ты-то трезвая была. Могла бы прибраться, пока я спал. Неуютно как-то. Женщина в доме, а бардак как в общаге.
Алина медленно закрыла крышку ноутбука. Внутри неё все клокотало, но она держала лицо.
— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила она. — Ты привел дружка, загадил всю квартиру, не давал мне спать до четырех утра, а теперь требуешь, чтобы я убирала за вами блевотину и объедки? Я не прислуга, Роман. Твои гости — твоя грязь.
— Ой, только не начинай эту феминистическую чушь, — Роман отмахнулся, словно от назойливой осы. — «Моя грязь», «твоя грязь»… Мы семья или где? Я деньги в дом приношу, ипотеку не плачу, потому что квартира моя. Твоя задача — обеспечивать тыл. А ты мне тут забастовки устраиваешь из-за пары грязных тарелок.
Он демонстративно открыл холодильник, пошарил там взглядом, но, не найдя ничего готового, захлопнул дверцу с такой силой, что магнитики посыпались на пол.
— Короче, так. Я сейчас в душ, чтобы через полчаса здесь было чисто. И сообрази что-нибудь на обед нормальное. Мясо там, картошку.
— Я не буду убирать, — Алина встала из-за стола, подхватив ноутбук. — И готовить я не буду. Я ухожу в кафе дописывать отчет, потому что здесь находиться невозможно. Воняет, как в пивной.
Роман побагровел. Шея его налилась кровью, вены на висках вздулись. Он не привык слышать «нет» в своих стенах. Для него это было покушение на основы мироздания, где он — царь и бог, а остальные — благодарные подданные. Он шагнул к ней, преграждая путь к выходу.
— Стоять, — рявкнул он. — Ты никуда не пойдешь. Ты будешь делать то, что я сказал. Или ты забыла, кто тут хозяин?
— Я помню, Рома. Ты мне об этом напоминаешь каждый день. Ты хозяин стен. Поздравляю. Наслаждайся ими в одиночестве.
Она попыталась обойти его, но Роман схватил её за плечо. Не больно, но унизительно властно.
— Ах, в одиночестве? — он зло усмехнулся, и в его голове созрел план мести. — Думаешь, напугала? Думаешь, я без твоей кислой рожи со скуки помру? Не хочешь быть нормальной женой — не надо. Сейчас покажу тебе, как нормальные люди время проводят.
Он вытащил из кармана шорт телефон и демонстративно, глядя Алине прямо в глаза, набрал номер.
— Алло, Саня? Братуха, здорово! — его голос мгновенно изменился, став наигранно бодрым и веселым. — Че делаете? Дома тухнете? Да ладно, бросай все! Подтягивайтесь ко мне. Да, с Машкой, конечно! У меня тут продолжение банкета намечается. Повод? Да просто жизнь хороша! Жена? А жена у меня золото, гостей любит, сейчас как раз стол накрывает. Давайте, жду через час. С меня вискарь!
Он сбросил вызов и победно посмотрел на Алину.
— Слышала? Брат с женой сейчас приедут. Саня, Маша. Люди приличные, не то что Витек. Так что у тебя час. Приведи хату в порядок и метнись в магазин за закуской. И только попробуй мне перед ними лицо кривить. Опозоришь меня — пеняй на себя.
Алина смотрела на него и не узнавала человека, за которого выходила замуж три года назад. Тот Роман где-то растворился, исчез, оставив вместо себя это самодовольное существо, уверенное, что владение квадратными метрами дает право ломать людей об колено.
— Ты специально это делаешь? — спросила она почти шепотом. — Ты знаешь, что я не спала. Знаешь, что у меня работа. И ты зовешь гостей, чтобы просто показать мне мое место?
— Я зову гостей, потому что это мой дом, и я хочу праздника! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — А твое место там, где ты сама себя поставила — у плиты и швабры! Не нравится — вали на все четыре стороны. Но пока ты здесь, будешь улыбаться и нарезать колбасу. Поняла?
Алина ничего не ответила. Она аккуратно высвободила плечо из его хватки. В её душе, там, где еще утром теплилась слабая надежда на диалог, теперь была выжженная пустыня. Она молча прошла мимо него в спальню. Роман крикнул ей вслед:
— И пива холодного возьми! Две упаковки!
Он был уверен, что победил. Он думал, что она пошла переодеваться, чтобы бежать в магазин. Он не понимал, что механизм самоуничтожения их брака уже запущен, и обратный отсчет пошел на секунды.
К восьми вечера квартира окончательно превратилась в филиал дешевого кабака. Двоюродный брат Романа, Саша, и его жена Маша приехали не с пустыми руками, а с пакетами, звенящими стеклом, и громким, бесцеремонным смехом, который заполнял собой всё пространство. Они вели себя так, словно их пригласили на дачу, где можно ходить в обуви и стряхивать пепел в цветочные горшки.
Алина сидела на краю обеденного стола, отвоевав себе крохотный пятачок пространства. Она пыталась спасти остатки рабочего дня. Вокруг неё бушевал хаос: Саша размахивал куском колбасы, рассказывая пошлый анекдот, Маша громко чавкала салатом, который они купили в кулинарии, а Роман, уже изрядно набравшийся, дирижировал этим парадом безвкусицы, подливая всем водки.
— Алинка, ну чё ты как неродная? — Саша, раскрасневшийся и потный, перегнулся через стол, дыша на неё смесью лука и спирта. — Убери ты этот свой компуктер! Суббота же! Выпей с нами, расслабь булки!
— Саш, я работаю. У меня завтра сдача, — Алина даже не подняла глаз, пытаясь вчитаться в строчки, которые прыгали перед глазами от усталости и нервного напряжения.
— Ой, да какая там работа, — скривила губы Маша, поправляя слишком тесную блузку. — Мужика своего обижаешь. Ромка вон как старается, гостей созвал, поляну накрыл. А ты сидишь с таким лицом, будто мы тебе денег должны. Неуважение это, Алина. Женщина должна создавать уют, а не в экселе сидеть.
Роман, услышав поддержку, тут же расправил плечи. Он чувствовал себя королем вечеринки, благодетелем, которого несправедливо игнорируют.
— Вот именно! — гаркнул он, стукнув стопкой по столу. — Слышала, что умные люди говорят? Убери ноут, я сказал! Ты мне перед братом авторитет портишь. Сидишь тут, как мышь крупу перебирает. Налей Машке вина, у неё бокал пустой.
Алина на секунду замерла. Её пальцы зависли над клавиатурой.
— У Маши есть руки. Бутылка стоит перед ней, — тихо ответила она.
В кухне повисла натянутая тишина, но лишь на секунду. Саша загоготал, решив разрядить обстановку очередной шуткой, и потянулся через весь стол за бутылкой красного полусладкого. Его движение было резким и неловким. Локоть соскользнул с липкой клеенки и с размаху врезался в бокал, который стоял рядом с ноутбуком Алины.
Тёмно-бордовая жидкость выплеснулась широкой волной. Всё произошло как в замедленной съемке: вино залило клавиатуру, растеклось по столу и, самое страшное, впиталось в стопку распечатанных документов с мокрыми печатями, которые Алина подготовила для сканирования.
Белые листы мгновенно стали багровыми. Цифры, графики, подписи — всё исчезло под пятнами дешевого алкоголя.
— Опа! — весело воскликнул Саша. — Авария! Ну ничего, на счастье! Посуда бьется — жди удачи, а бумаги… да напечатаешь новые, делов-то!
Он схватил со стола промасленную салфетку и начал елозить ею прямо по документам, окончательно превращая их в грязное месиво.
Алина смотрела на уничтоженный труд последних двух суток. Внутри неё что-то оборвалось. Словно лопнула струна, которая держала её спину прямой все эти годы. Она медленно поднялась со стула. В её глазах не было слез, только черная, бездонная пустота.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — спросила она, и её голос прозвучал пугающе спокойно на фоне общего гомона. — Это оригиналы.
— Да ладно тебе, не ной! — отмахнулся Роман, наливая себе ещё. — Великая важность. Скажешь на работе, что кот нассал. Саня же не специально. Чё ты трагедию разводишь на ровном месте?
Маша захихикала, прикрыв рот ладонью.
— Действительно, Алин. Бумажки какие-то. Главное, что мы вместе, душевно сидим. А ты вечно всем недовольна.
Алина перевела взгляд с испорченных документов на мужа. Он сидел, развалившись на стуле, самодовольный, пьяный, чужой. Он даже не попытался помочь. Он смотрел на неё с вызовом, ожидая, что она, как обычно, промолчит, вытрет стол и уйдет плакать в ванную.
Но она не ушла. Она набрала в грудь воздуха, в котором витал запах перегара и безнадежности.
— Душевно сидим? — переспросила она, глядя прямо в глаза Роману. — Ты называешь это душевностью?
— Да, вообще-то!
— Ты привел друзей пить пиво в три ночи и сказал мне заткнуться, потому что это твой дом? А я здесь кто мебель? Обслуга? Если мое мнение здесь ничего не стоит, то и меня здесь больше не будет! Развлекайся, пока соседи не вызвали полицию! возмущалась жена на мужа — фраза вырвалась из неё одним потоком, жестким и хлестким, как пощечина.
Роман медленно поднялся. Его лицо налилось дурной кровью. Он не терпел бунта на корабле, особенно в присутствии зрителей. Ему нужно было сохранить лицо альфа-самца перед братом.
— Ты рот свой закрой, — прошипел он, надвигаясь на неё. — Ты берега попутала? Ты кто такая, чтобы мне условия ставить? Ты в моей квартире живешь, на моем диване спишь, моим электричеством пользуешься. Ты здесь — никто. Приживалка. Я тебя подобрал, приютил, а ты мне тут концерты устраиваешь?
— Приживалка? — Алина усмехнулась. Это была страшная усмешка. — Значит, так? Я плачу за еду, за коммуналку, за ремонт, который мы делали прошлым летом, я убираю твое дерьмо, стираю твои трусы, терплю твоих пьяных дружков, и я — приживалка?
— Да! — заорал Роман, брызгая слюной. — Потому что документы на мне! Ордер на мне! А ты — пустое место без прописки! Не нравится? Вон дверь! Я тебя не держу. Иди, ищи, кто тебя такую умную подберет. Кому ты нужна, кроме меня?
В комнате повисла тишина. Даже Саша перестал жевать, почувствовав, что веселье переросло в нечто необратимое. Маша испуганно вжала голову в плечи.
— Ты прав, Роман, — тихо сказала Алина. — Ты абсолютно прав. Право собственности дает тебе право быть скотом. Но оно не дает тебе права владеть мной.
Она взяла со спинки стула свою сумку, в которую машинально, еще утром, сунула паспорт и кошелек.
— Ты куда собралась? — Роман загородил проход, уперев руки в боки. — Стоять! Я не разрешал уходить! Мы не договорили! Ты сейчас извинишься перед гостями, вытрешь этот стол и сядешь с нами. Или можешь валить навсегда.
— Я выберу второй вариант, — Алина посмотрела на него так, словно видела впервые. Словно перед ней стоял не муж, а грязное пятно на стене, которое невозможно отмыть. — Я воспользуюсь твоим советом. Я выхожу в эту дверь. Навсегда.
— Ну и вали! — взвизгнул Роман, чувствуя, как страх потери смешивается с яростью. — Вали! Только потом не приползай на коленях проситься обратно! Я замки сменю! Ты сдохнешь под забором без меня!
— Посмотрим, — бросила Алина.
Она обошла его, стараясь не задеть даже рукавом. Роман отступил, ошарашенный её решимостью. Он привык к истерикам, к слезам, к уговорам. Но он не был готов к этому ледяному спокойствию.
Алина вышла в коридор. За спиной она слышала тяжелое дыхание мужа и шепот Маши: «Ром, ну ты чего, может, догонишь?».
— Не надо никого догонять! — орал Роман так, чтобы Алина слышала. — Пусть проветрится! Никуда она не денется! Побегает и вернется, жрать-то захочет! Это она меня пугает!
Алина начала обуваться. Руки не дрожали. Она чувствовала странную легкость, будто сбросила с плеч бетонную плиту. В этой квартире, пропитанной запахом перегара и унижения, больше не осталось воздуха. Она застегнула молнию на сапогах, накинула пальто и взялась за ручку двери.
Путь назад был отрезан не словами, а осознанием. Она вдруг поняла, что лучше спать на вокзале, чем провести еще хоть одну минуту рядом с человеком, для которого она — всего лишь функция с набором обязанностей, но без права голоса.
Щелкнул замок. Алина открыла дверь в подъезд, впуская в душную квартиру прохладный воздух свободы.
Алина уже взялась за холодную металлическую ручку, когда ядовитый крик мужа догнал её. Но вместо того, чтобы захлопнуть дверь и сбежать, она замерла. Её рука медленно соскользнула с замка. В голове вдруг стало кристально ясно. Уходить молча — значило оставить им шанс придумать свою версию событий, где она — истеричка, а они — святые мученики.
Она медленно развернулась. Её лицо было лишено эмоций, словно высечено из мрамора. Взгляд скользнул по пьяной троице, застывшей в нелепых позах посреди разгромленной кухни. Роман стоял, уперев кулаки в бока, Саша замер с куском колбасы у рта, а Маша испуганно таращила подведенные глаза.
— Знаешь, Рома, — произнесла Алина голосом, в котором звенела сталь. — Ты так держишься за свои квадратные метры, боясь, что кто-то на них посягнет. Но ты слеп. Ты не видишь, кто на самом деле тебя обдирает.
— Чё ты несешь? — буркнул Роман, но в его голосе проскользнула неуверенность.
— Я несу правду, которую ты заливаешь водкой, — она перевела взгляд на Сашу. Тот попытался спрятать глаза, но не успел. — Саша, расскажи своему брату, когда ты собираешься вернуть те семьдесят тысяч, которые занял полгода назад на ремонт машины? Ты ведь сказал Роме, что отдашь через месяц. А мне неделю назад хвастался по телефону, что Ромка — лопух, и про долг уже забыл, так что можно на эти деньги в Турцию слетать.
Саша поперхнулся колбасой. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты чё врешь-то?! — взвизгнул он, но голос предательски дрогнул. — Ромыч, не слушай её, она специально!
— А ты, Маша, — Алина даже не посмотрела на оправдывающегося деверя, переключив прицел на его жену. — Перестань морщить нос. Тебе ведь здесь так не нравится. Как ты сказала в прошлый раз на балконе? «В этой бомжатне только ноги вытирать, зато наливают бесплатно»? Ты же ненавидишь Романа, считаешь его неудачником, который к тридцати годам только и смог, что бабушкину квартиру приватизировать.
В кухне повисла тишина, тяжелая и вязкая, как мазут. Слышно было только, как гудит старый холодильник и тяжелое сопение Романа.
— И напоследок, Рома, — Алина посмотрела мужу прямо в глаза, и в этом взгляде было столько презрения, что он невольно отшатнулся. — Ты здесь не хозяин. Ты — декорация. Ты нужен им только как бесплатный кабак. А мне ты больше не нужен совсем. Твоя собственность — это единственное, что у тебя есть. Целуй свои стены. Они тебя не предадут, но и стакан воды в старости не подадут.
Она развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком, отрезав её от прошлой жизни. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Оставшись одни, трое людей несколько секунд стояли молча. Слова Алины, брошенные как граната, начали детонировать. Алкоголь, бурливший в крови, ударил в голову, превращая подозрения в уверенность.
Роман медленно повернул голову к брату. Его глаза налились кровью, кулаки сжались до белизны костяшек.
— Саня, — прохрипел он. — А ну повтори. Про лопуха.
— Ром, да ты чё, бабу пьяную слушаешь? — Саша попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Она ж со зла! Крыша поехала у неё!
— Деньги, — Роман шагнул к нему, опрокинув стул. — Где мои бабки, сука? Ты сказал, что у тебя проблемы, что мать болеет! А ты в Турцию собрался? За мой счет?!
— Да нет никакой Турции! — заорал Саша, пятясь к окну. — Ты чё, брату не веришь?!
— А ну заткнулись оба! — визгливо вмешалась Маша, вскакивая со своего места. — Рома, ты совсем ополоумел? На родного брата кидаешься из-за слов какой-то истерички? Правильно она сказала — ты неудачник! Только и можешь, что на жену орать да копейки считать!
Это стало последней каплей. Роман схватил со стола тарелку с остатками салата и с размаху швырнул её в стену, прямо над головой Маши. Осколки брызнули во все стороны, майонезная жижа стекла по обоям.
— Вон отсюда! — взревел он так, что, казалось, штукатурка посыплется с потолка. — Вон из моего дома! Твари! Паразиты! Все вон!
— Да пошел ты! — Саша, осмелев от страха, толкнул Романа в грудь. — Подавись своей хатой! Жлоб! Всю жизнь жлобом был! Мы к тебе по-человечески, а ты…
— Я тебя сейчас урою! — Роман ринулся на брата, но запутался в ногах и рухнул на пол, увлекая за собой скатерть со всем содержимым. Бутылки, рюмки, закуски — всё полетело вниз с грохотом и звоном.
Маша визжала, пытаясь оттащить мужа. Саша, воспользовавшись заминкой, пнул лежащего Романа ногой и потянул жену к выходу.
— Валим, Машка! Пусть он тут сам в своей блевотине захлебнется! Псих ненормальный!
Они вылетели в коридор, судорожно хватая куртки и обувь. Роман, барахтаясь в куче мусора и битого стекла, пытался встать, изрыгая проклятия.
— Чтоб ноги вашей здесь не было! — орал он им вслед. — Замки сменю! Всех прокляну! Это мой дом! Мой!
Входная дверь хлопнула второй раз за вечер.
Роман остался один. Он сидел на полу посреди кухни, превращенной в руины. Его любимая майка была залита вином и соусом, на руке кровоточил порез от разбитой тарелки. Вокруг валялись куски еды, перевернутые стулья и осколки его «счастливой» жизни.
В квартире повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым, сиплым дыханием. Он поднял голову и обвел мутным взглядом свои владения. Обои были испорчены, пол залит грязью, воздух пропитан ненавистью.
— Моё… — прошептал он в пустоту, сжимая в руке горлышко от разбитой бутылки. — Всё здесь моё.
Он попытался встать, но ноги не держали. Он был царем горы, королем пепелища. Он победил всех: жену, родственников, друзей. Он отстоял свое право на беспредел. И теперь, в полной мере пользуясь этим правом, он сидел в луже собственного ничтожества, абсолютно свободный и абсолютно никому не нужный.
За окном начинало светать, но в этой квартире ночь наступила навсегда…
