— Ты пригласил свою маму пожить у нас недельку, а она живет уже третий месяц и переставляет мебель в моей квартире, пока я на работе? А ты сидишь и поддакиваешь ей, что я плохая хозяйка? Знаете что, семейка, вот вам час на сборы! Оба — на выход! — заявила Мария, глядя не на мужа, а сквозь него, на стену, где раньше висела её любимая абстракция, а теперь красовался дешевый календарь с котятами.
Голос Марии не звенел и не срывался на визг. В нём не было той истеричной ноты, которую так любят смаковать соседи, прижимая ухо к бетонной перегородке. Нет, её голос звучал глухо и плотно, как звук тяжелого молотка, вбивающего последний гвоздь в крышку гроба их брака. Она стояла в центре гостиной, и впитывала открывшуюся ей картину домашнего «уюта», от которого сводило скулы.
Сергей сидел на диване, развалившись и блаженно вытянув ноги в шерстяных носках, связанных заботливой мамой. Галина Петровна, монументальная в своем цветочном халате, напоминающая сдобную булочку, перекачанную дрожжами, разливала чай из пузатого заварника с отбитым носиком — кажется, это был тот самый сервиз, который Мария хотела выбросить еще год назад.
Только вот диван стоял не там.
Вместо привычного места у стены, напротив телевизора, он был развернут диагонально, грубо перегораживая комнату пополам. Журнальный столик из закаленного стекла был задвинут в самый темный угол, словно наказанный ребенок. Но самое страшное открылось Марии пять минут назад, когда она, только переступив порог и почувствовав неладное, вышла на балкон проверить, закрыто ли окно перед надвигающимся штормом.
Там, на холодном, незастекленном балконе, где по полу уже гулял сырой октябрьский сквозняк и начинала сеять мелкая морось, стояло её кресло. Глубокое, изумрудного бархата, итальянское кресло, которое она искала полгода, везла под заказ и на которое боялась дышать. Оно сиротливо жалось к бетонным перилам, а на его нежной обивке уже темнели первые предательские капли влаги.
— Маш, ну чего ты начинаешь с порога? Даже не разулась, грязь несешь, — Сергей лениво потянулся за овсяным печеньем, даже не повернув головы в сторону жены. — Мама просто решила оптимизировать пространство. Так света больше, и воздух циркулирует правильно. Фэн-шуй, понимаешь? Мы же для тебя старались.
— Фэн-шуй? — переспросила Мария. Она медленно стянула кожаные перчатки, палец за пальцем, словно хирург после неудачной операции. Руки не дрожали. Внутри неё разливался мертвенный холод, замораживающий любые эмоции. — Выбросить велюровое кресло за двести тысяч на дождь — это теперь у нас называется фэн-шуй?
Галина Петровна громко, с присвистом отхлебнула чай, поставила чашку на блюдце с характерным звонким стуком и поправила очки на переносице. В её взгляде читалось снисходительное превосходство человека, который точно знает, как надо жить, и искренне жалеет тех, кто этого не понимает.
— Оно громоздкое, Маша. Пылесборник. Я сегодня полы мыла — кстати, тряпка у тебя никуда не годная, синтетика одна — так замучилась его обходить. В квартире должно быть просторно, чтобы дышалось легко, чтобы энергия текла. А у тебя всё заставлено, как в лавке старьевщика. Мы с Сережей посоветовались и решили, что пока оно постоит там. Проветрится. От него, знаешь ли, какой-то затхлый, магазинный запах шел.
Свекровь говорила тоном опытного прораба, отчитывающего нерадивого стажера. За три месяца этой бесконечной «недельки» она планомерно, миллиметр за миллиметром, как плесень, захватывала территорию Марии. Сначала исчезли «неправильные» кружки, замененные на этот щербатый сервиз. Потом дорогой ковер с длинным ворсом переехал в коридор, потому что «его пылесосить трудно». Теперь они добрались до мебели.
— Сережа, — Мария перевела тяжелый взгляд на мужа. — Ты помог маме вытащить тяжелое кресло на балкон? Ты своими руками поднял вещь, которую я купила на свою премию, и выставил её под дождь?
Сергей наконец-то почувствовал неладное. Атмосфера в комнате сгустилась настолько, что её можно было резать ножом. Он перестал жевать, крошки посыпались на его свитер. Он сел ровно, по-турецки подбирая под себя ноги. В его глазах мелькнуло то самое выражение нашкодившего пса, которое раньше казалось Марии трогательным, а теперь вызывало лишь глухое раздражение и брезгливость.
— Ну… Мама попросила. Сказала, ей тесно ходить. Маш, ну реально, оно полкомнаты занимало, пройти нельзя, вечно об угол бьешься. Тебе что, жалко? Занесем обратно, если высохнет. Чего ты завелась-то на ровном месте? Устала на работе? Садись, чайку попей, мама пирог испекла с капустой, твой любимый. Ну, почти твой, там тесто другое, более полезное.
— Я не устала, Сережа. Я прозрела, — Мария наконец сняла пальто и небрежно бросила его на пуфик в прихожей. Движения её были резкими, экономными. — Я сказала: час. Время пошло. Если через пятьдесят восемь минут ваши вещи будут здесь, я вызову грузчиков. И поверь мне, они не будут церемониться. Они вынесут всё на помойку. Вместе с вами.
— Ты шутишь сейчас? — Галина Петровна перестала жеманно улыбаться. Её лицо, широкое и рыхлое, вдруг окаменело, превратившись в маску презрения. — Ты выгоняешь мать своего мужа на улицу? На ночь глядя? Сережа, ты слышишь, что несет твоя жена? У неё совсем крыша поехала от этих своих диет и работ.
— Маш, это перебор, — Сергей нахмурился, пытаясь придать голосу мужскую твердость, но вышло жалко и неубедительно. Он привык быть буфером, который поглощает удары, но сейчас буфер треснул. — Мама у нас в гостях. Она пожилой человек. Ей еще к кардиологу в среду, талончик взят. Куда она пойдет?
— К кардиологу она может прекрасно съездить и из своей квартиры. Или из гостиницы, — отрезала Мария, подходя к балконной двери. — Гости так себя не ведут, Галина Петровна. Гости не передвигают шкафы, не меняют шторы и не портят имущество хозяев. Вы здесь не хозяйка. И никогда ею не будете. Вы здесь — оккупанты.
Она распахнула балконную дверь. В комнату ворвался сырой, холодный воздух, моментально убив уютный запах капустного пирога. Мария, не обращая внимания на ветер, треплющий её блузку, шагнула наружу и вцепилась в подлокотники кресла. Оно отсырело и стало неподъемным. Ткань на ощупь была ледяной и противно влажной. Мария стиснула зубы и рывком, царапая ножками порог, втянула его обратно в комнату.
Бархат был испорчен безнадежно. На глубоком изумрудном цвете расплывались темные пятна от воды, а на ножке виднелась свежая царапина — видимо, когда его вытаскивали, особо не церемонились.
— Посмотрите, — она указала рукой на испорченную вещь, и палец её был тверд, как дуло пистолета. — Это результат вашей «заботы» и «оптимизации». Вы уничтожаете всё, к чему прикасаетесь, просто потому, что это не ваше, а значит — не имеет ценности. Вам не нравится мой вкус? Прекрасно. Создавайте уют у себя дома. Здесь — моя территория. Моя крепость. Которую вы превратили в проходной двор.
— Твоя, твоя… Всё твое, подавись ты своим барахлом! — прошипела Галина Петровна, тяжело поднимаясь с кресла (не с того, которое выкинули, а с хозяйского, рабочего, компьютерного, которое она тоже приватизировала для своих бесконечных кроссвордов). — Меркантильная ты особа, Мария. Только о тряпках и думаешь. Мебель ей важнее людей! А о душе? О семье? Сережа, посмотри на неё. Глаза стеклянные, как у мороженой рыбы. Ни тепла, ни ласки, ни уважения к старшим. Я тебе говорила еще до свадьбы, что ей от тебя нужны только деньги и статус замужней, а ты, дурачок, не верил. Вот, любуйся!
Сергей встал, оказавшись меж двух огней. Его привычный мир, где мама всегда права, а жена должна молча терпеть ради «мира в семье», рушился на глазах. Но вместо того, чтобы защитить жену, чью вещь только что варварски испортили, он повернулся к матери с виноватым, заискивающим видом.
— Мам, ну не надо так резко, давление же… Маша просто расстроилась из-за кресла, оно дорогое. Маш, мы химчистку вызовем, я оплачу, ну чего ты трагедию вселенского масштаба строишь? Ну ошиблись, ну с кем не бывает?
— Трагедию? — Мария подошла к настенным часам и демонстративно постучала ногтем по стеклу циферблата. Звук вышел сухим и неприятным. — Осталось пятьдесят пять минут. Я не шучу, Сергей. Чемоданы на антресоли, большие черные пакеты для мусора — в нижнем ящике на кухне. Время пошло.
Она резко развернулась на каблуках и направилась в сторону кухни. Ей нужно было выпить стакан ледяной воды, чтобы смыть приторный привкус предательства. Но то, что она увидела там, заставило её застыть в дверном проеме, словно наткнувшись на невидимую стену. Решимость выгнать их превратилась из простого желания в вопрос выживания её личности.
Мария застыла на пороге собственной кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ещё минуту назад она думала, что гнев достиг своего пика там, в гостиной, рядом с испорченным креслом. Она ошибалась. Настоящий ад ждал её здесь, в святая же святых любой хозяйки.
На столе возвышалась гора котлет. Жирных, истекающих салом, с подгоревшими боками. Они лежали не на блюде, а прямо на деревянной разделочной доске, которую Мария использовала только для нарезки хлеба, чтобы не впитывались запахи. Рядом стояла мясорубка, заляпанная чем-то бурым, и пустая упаковка.
Мария узнала эту упаковку.
Она медленно подошла к мусорному ведру, нажала на педаль. Крышка поднялась, явив взору содержимое. Сверху лежала разорванная упаковка от мраморной говядины «Блэк Ангус». Того самого куска вырезки, который она купила вчера в специализированном мясном бутике, планируя приготовить стейки на годовщину их первого свидания. Стейки, которые стоили как половина пенсии Галины Петровны.
— Вы… — Мария подняла глаза на вошедших следом родственников. — Вы перекрутили мраморную говядину на котлеты?
Сергей, уже успевший цапнуть одну котлету с доски, жевал её с виноватым, но всё же аппетитом. Жир стекал по его подбородку.
— Маш, ну чего ты опять? — прошамкал он с набитым ртом. — Мама решила ужин приготовить. Сюрприз сделать. Мясо лежало, пропадало. А котлетки — вон какие сочные вышли! Ты же сама вечно жалуешься, что у меня холестерин, а домашнее всегда лучше покупного.
Галина Петровна протиснулась мимо невестки к плите, демонстративно гремя крышкой сковороды.
— Именно, Сереженька. Я посмотрела — лежит кусок, ни то ни сё. Жилы одни, мраморность эта ваша — одно название, жир сплошной. Кто ж такое кусками ест? Желудок только портить. Я туда хлебушка добавила, лучка побольше, сальца свиного для мягкости — у тебя в морозилке кусочек завалялся. Вот теперь это еда! Мужчину надо кормить сытно, чтобы сил набирался, а не этими вашими… подошвами кровавыми.
Мария открыла холодильник. Пустота на полках зияла, как выбитые зубы.
— Где сыры? — спросила она очень тихо. — Где пармезан? Где горгонзола? Я покупала сырную тарелку.
— А, эти плесневелые? — Галина Петровна махнула рукой, переворачивая очередную партию шкварчащих котлет. — Выбросила я. Открываю холодильник — а там вонь, будто кто-то умер. Думала, пропало всё. Нельзя, Маша, так продукты запускать. Если уж купила и не съела вовремя — выкидывай, не жалей. Здоровье дороже. Я там полки с хлоркой протерла, а то мало ли, грибок какой пойдет.
Мария закрыла дверцу холодильника. Закрыла аккуратно, хотя хотелось оторвать её с петель и обрушить на голову этой «заботливой» женщине.
— Вы выбросили продукты на пять тысяч рублей, — констатировала она. — И испортили мясо еще на три. Вы хоть понимаете, что вы натворили? Вы не просто «приготовили ужин». Вы залезли в мой кошелек и сожгли мои деньги.
Сергей проглотил кусок и вытер рот рукавом свитера.
— Маш, ну ты мелочная какая-то стала, честное слово, — он поморщился, словно от зубной боли. — Ну подумаешь, сыр. Ну ошиблась мама, с кем не бывает? Она же как лучше хотела! Порядок наводила. Ты целыми днями на работе, в холодильнике черт ногу сломит, вот человек и помог. А ты вместо спасибо — счет выставляешь. Стыдно, Маша. Стыдно быть такой жадной.
— Жадной? — Мария повернулась к мужу. — То есть я, которая оплачивает ипотеку, продукты, коммуналку и твои, Сережа, кредиты на машину, — жадная? А ты, который жрет котлету из мраморной говядины и учит меня жизни, — щедрый?
— Не смей попрекать сына куском хлеба! — взвизгнула Галина Петровна, размахивая лопаткой. — Он работает! Он старается! А то, что у него временные трудности — так это жена должна поддерживать, а не пилить! Ты посмотри на себя! Вся сухая, злая, только о деньгах и талдычишь. У нормальной бабы в доме борщом пахнет, а у тебя — сырами вонючими да стейками. Тьфу!
— Сорок пять минут, — сказала Мария, глядя на настенные часы. — Время идет, Галина Петровна. Котлеты можете забрать с собой. Прямо в пакете.
— Никуда я не пойду! — свекровь уперла руки в бока, став похожей на самовар. — Это квартира моего сына! Мы здесь прописаны!
— Эта квартира, — Мария чеканила каждое слово, — куплена мной за два года до брака. Вы здесь не прописаны. Сергей здесь не прописан. У вас временная регистрация, которая, кстати, закончилась неделю назад, я проверяла документы. Юридически вы здесь — никто. Посторонние люди, проникшие в жилище.
Сергей поперхнулся. Он знал это. Он прекрасно знал, что живет в квартире жены на птичьих правах, но за три года удобной жизни как-то забыл об этом нюансе. Ему казалось, что штамп в паспорте автоматически делает его совладельцем всего, что видит глаз.
— Маш… — он попытался сменить тактику, голос стал мягче, заискивающим. — Ну зачем ты так официально? Мы же семья. Ну давай сядем, поговорим. Ну мама не знала про мясо. Ну я куплю тебе этот сыр, с зарплаты… когда-нибудь.
— Ты не купишь, Сережа. Потому что с твоей зарплаты мы платим за ремонт твоей машины, которую ты разбил месяц назад, — напомнила Мария безжалостно. — Хватит. Этот цирк окончен. Я терпела ваши перестановки, я молчала, когда вы выкинули мои крема, потому что это «химия». Но уничтожение еды и порча мебели — это финал.
Она подошла к столу, взяла разделочную доску с горой котлет и решительным движением вывалила всё содержимое в мусорное ведро, прямо поверх упаковки от «Блэк Ангуса».
— Что ты делаешь?! — взревела Галина Петровна, бросаясь к мусорке, словно пытаясь спасти тонущего ребенка. — Это же еда! Грех! Бог накажет!
— Бог меня уже наказал. Родственниками, — холодно ответила Мария, отряхивая руки. — У вас осталось сорок минут. Если через это время вы не освободите помещение, я вызываю наряд. И поверьте, я напишу заявление о краже. Продукты — это имущество. А вы его уничтожили.
— Ты больная! — Сергей вскочил, его лицо пошло красными пятнами. — Ты реально сумасшедшая! Из-за котлет?!
— Нет, Сережа. Не из-за котлет. Из-за того, что вы оба считаете меня ресурсом. Кормовой базой. Вы жрете мою жизнь, мое время, мои деньги и при этом смеете указывать, как мне жить в моем доме. Вы паразиты. А паразитов травят.
Мария вышла из кухни, оставив их переваривать сказанное. В спину ей неслись проклятия свекрови о том, что «такую змею никто терпеть не будет», но Марию это уже не трогало. Она чувствовала странную легкость. Будто с плеч свалился огромный, вонючий мешок с гнилым картофелем, который она тащила три года, боясь обидеть носильщика.
Она прошла в спальню и достала из шкафа два чемодана. Один — огромный, старый, с которым приехала Галина Петровна. Второй — спортивную сумку Сергея. Она вышвырнула их в коридор.
— Собирайтесь! — крикнула она так, чтобы слышно было на кухне. — И не дай бог я увижу, что вы положили в сумки что-то, что вам не принадлежит. Будет личный досмотр.
На кухне что-то звякнуло — кажется, крышка сковородки упала на пол. Воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжелым сопением двух людей, чей уютный мирок рухнул под тяжестью их собственной наглости. Мария встала в проеме двери гостиной, скрестив руки на груди, и превратилась в статую правосудия. Не слепую, а очень даже зрячую и злую.
— Вы что, оглохли? — голос Марии разрезал тягучую тишину квартиры, как скальпель. Она стояла в коридоре, опираясь плечом о дверной косяк, и наблюдала за вялым копошением в спальне. — Двадцать минут прошло. Почему сумки всё ещё пустые?
Сергей сидел на краю кровати, бессмысленно комкая в руках свою футболку. Он выглядел как человек, которого контузило взрывом бытового газа. Его мир, уютный и понятный, где мама варит борщ, а жена приносит деньги, рушился, и он не знал, за какую соломинку хвататься. Галина Петровна, напротив, развила бурную деятельность, но деятельность эта была хаотичной и вороватой.
— Не подгоняй, не на пожаре, — буркнула свекровь, запихивая в недра необъятного чемодана стопку махровых полотенец. — Собираемся мы, собираемся. Ишь, командирша выискалась. Генерал в юбке.
Мария шагнула в комнату. Её взгляд упал на чемодан.
— Стоп, — она подошла ближе и резким движением выдернула полотенца из рук свекрови. — Это египетский хлопок. Я привезла их из командировки в прошлом месяце. Положите на место.
— Это подарок! — взвизгнула Галина Петровна, вцепляясь в край бежевого полотна мертвой хваткой. — Сережа мне подарил на День матери!
— Сережа подарил вам то, что купила я? — Мария перевела ледяной взгляд на мужа. — Интересная концепция дарения. Сергей, у тебя есть чек? Или выписка с карты? Нет? Тогда это мое имущество. Выкладывайте. И вон тот набор постельного белья тоже. Я вижу край упаковки под вашим свитером.
Галина Петровна побагровела, но полотенца выпустила. Она с ненавистью швырнула их на кровать, затем полезла вглубь чемодана и неохотно извлекла запечатанный комплект шелкового белья.
— Подавись своими тряпками! — выплюнула она. — Жалко матери родной простынь! Тьфу! Сережа, ты видишь? Ты видишь, с кем ты жил? Это же крохоборка! Она у тебя скоро за глоток воды деньги требовать будет!
Сергей наконец очнулся от ступора. Он вскочил, нервно расхаживая по комнате, задевая углы.
— Маш, ну прекрати этот позор! — закричал он, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Ты ведешь себя как гестапо! Обыскиваешь маму? Серьезно? Тебе самой не противно? Мы уходим, всё, ты добилась своего! Дай нам собраться по-человечески!
— По-человечески? — Мария усмехнулась, но глаза её оставались холодными. — По-человечески было не превращать мой дом в склад вашей наглости. По-человечески было спросить, прежде чем выкидывать продукты. А сейчас происходит эвакуация. И я слежу, чтобы при эвакуации не пострадали ценности. Блендер, Галина Петровна.
Свекровь замерла с погружным блендером в руке. Она как раз пыталась незаметно завернуть его в свои панталоны.
— А блендер-то тебе зачем? — искренне возмутилась она. — Ты же не готовишь! Ты одними бутербродами питаешься да доставками своими. А я им хоть суп-пюре делать буду. Техника должна работать, а не стоять!
— На место, — коротко скомандовала Мария. — Или я вызываю полицию прямо сейчас, и мы оформляем хищение. У меня все чеки и гарантийные талоны в папке. Хотите проверить, как быстро приедет наряд?
Галина Петровна с грохотом бросила блендер на стол. Пластик жалобно хрустнул.
— Да чтоб он сгорел у тебя! — прошипела она. — Чтоб тебя током от него ударило! Змея!
— Мама, оставь, — Сергей схватил мать за руку, пытаясь усадить её на стул, но она вырвалась. — Маш, ты перегибаешь. Это унизительно. Мы не воры.
— Ты — нет, Сережа. Ты просто соучастник, — Мария прислонилась к шкафу, скрестив руки на груди. — Ты стоишь и смотришь, как твоя мать пытается вынести полквартиры, и еще пытаешься меня пристыдить. У тебя совести нет совсем? Или она атрофировалась за ненадобностью?
Сергей замер. Его лицо исказилось гримасой боли и злости. Он привык быть «хорошим парнем», жертвой обстоятельств, которого все должны жалеть. Но сейчас зеркало, которое поставила перед ним Мария, отражало что-то совсем неприглядное.
— Я думал, ты другая, — тихо сказал он, глядя в пол. — Я думал, мы семья. Что ты понимаешь… Что ты добрая. А ты… Ты просто бухгалтер. Считаешь, считаешь, считаешь. Котлеты, деньги, кресла… А чувства ты посчитала?
— Посчитала, Сережа, — кивнула Мария. — Дебет с кредитом не сошелся. Твоей любви ко мне — ноль. Твоего уважения — ноль. Зато расходов — вагон. И убытков моральных — целое состояние. Этот проект закрыт как нерентабельный.
— Проект? — Сергей поднял на неё глаза, полные ненависти. — Я для тебя проект? Да пошла ты! Мама, собирай всё! Оставь ей её барахло! Пусть сидит тут одна, как царица на куче золота, и гниет в своем одиночестве! Никто тебя терпеть не будет, поняла? Никто! Мужику нужно тепло, а не отчеты!
Он схватил свою сумку и начал лихорадочно, комьями, запихивать туда свои вещи: джинсы, рубашки, носки, не разбирая, чистое это или грязное.
— Мы найдем квартиру! — орал он, швыряя зарядку от телефона в недра сумки. — Снимем! Я заработаю! Я мужик, я смогу! А ты кусай локти! Ты еще приползешь, будешь просить вернуться, когда поймешь, что никому ты со своей квартирой и гонором не нужна! Бабе тридцать лет, а ни детей, ни уюта, только карьера да стейки кровавые! Пустоцвет!
Галина Петровна, видя поддержку сына, расцвела. Она перестала прятать вещи и начала просто швырять свои платья в чемодан, сопровождая каждое движение ядовитым комментарием.
— Правильно, сынок! Правильно говоришь! Бог отвел! Я всегда знала, что она порченая. У неё глаза злые. В таких семьях счастья не бывает. Ничего, найдем тебе нормальную, домовитую, простую. Которая мужа уважать будет, а не деньгами тыкать.
Мария молча наблюдала за этой истерикой. Ей не было больно. Ей было удивительно скучно. Она смотрела на мужа, с которым прожила три года, и не узнавала его. Точнее, узнавала, но теперь видела без фильтров влюбленности. Перед ней был капризный, инфантильный мальчик, которого обидели и лишили сладкого. А рядом суетилась его главная защитница, готовая сжечь чужой дом, лишь бы сыночке было тепло.
— Тридцать минут, — констатировала Мария, взглянув на наручные часы. — Темп хороший. Продолжайте в том же духе. И, Сергей, ноутбук оставь.
Сергей, уже потянувшийся к тонкому серебристому лэптопу на столе, замер.
— Это мой рабочий инструмент! — рявкнул он.
— Этот «инструмент» куплен в кредит, который оформлен на меня, — напомнила Мария спокойно. — Кредит еще не погашен. Заберешь, когда переведешь мне на карту остаток долга — восемьдесят тысяч рублей. Прямо сейчас.
Сергей судорожно сглотнул. Денег у него не было. У него вообще никогда не было денег.
— Ты не можешь… Мне работать надо!
— В библиотеке есть компьютеры. Или в интернет-кафе. А пока — это залог. За разбитую машину, за испорченное кресло, за продукты. Положи на стол.
Сергей стоял, сжимая ноутбук так, что побелели костяшки пальцев. На секунду Марии показалось, что он сейчас ударит её этим компьютером. В воздухе запахло грозой. Галина Петровна затихла, чувствуя, что градус скандала достиг критической точки.
— Положи, — повторила Мария, не отводя взгляда. — Не усугубляй, Сережа.
Он с грохотом опустил ноутбук на стол, едва не расколов корпус.
— Подавись! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — Подавись ты всем этим! Ненавижу!
— Взаимно, — кивнула Мария. — Сумки в зубы и на выход. Время вышло.
Она развернулась и пошла к входной двери, чтобы открыть её настежь. Представление подходило к концу, и ей не терпелось опустить занавес. Но она знала, что финальный акт будет самым громким.
— Ключи, — произнесла Мария, протягивая открытую ладонь. Жест был императивным, не терпящим возражений, как у таможенника на границе. — Комплект Сергея и ваш, Галина Петровна. Тот, что я дала вам «на всякий случай» в первый день.
В прихожей царил хаос. Два раздутых чемодана и спортивная сумка, из которой торчал рукав рубашки, занимали почти все свободное пространство. Сергей стоял, прислонившись спиной к входной двери, словно пытаясь своим телом забаррикадировать выход в холодную реальность подъезда. Его лицо, еще минуту назад красное от гнева, теперь приобрело сероватый, землистый оттенок. До него начало доходить. По-настоящему доходить, что это не ссора, после которой будет бурный примирительный секс, а конец. Финал. Титры.
— Маш… — он предпринял последнюю, жалкую попытку, голос его дрогнул и упал до шепота. — Давай мама уедет. Прямо сейчас. Я вызову такси, отвезу её на вокзал. А мы… мы останемся. Поговорим. Ну нельзя же так, из-за мебели и куска мяса рушить семью. Я всё исправлю. Я буду убирать. Я кресло это зубами отчищу.
Галина Петровна, уже натягивающая свое драповое пальто, замерла. Она медленно повернула голову к сыну, и в её взгляде смешались неверие и брезгливость.
— Ты меня гонишь, сынок? — спросила она тихо, но так, что у Сергея дернулся глаз. — Ради этой… ты мать родную на вокзал? Ночью?
— Оба, — отрезала Мария, не дав Сергею ответить. — Сережа, ты не понял. Дело не в маме. Дело в тебе. Ты позволил этому случиться. Ты смотрел, как меня унижают в моем же доме, и жевал котлету. Ты не муж. Ты просто сын своей мамы. Вот и иди к ней. Будете жить душа в душу, клеить обои и жарить сало. Ключи. На тумбочку.
Сергей посмотрел на жену. В этот момент в его глазах умерла надежда и родилась чистая, незамутненная ненависть. Та самая, которая появляется у слабых людей, когда их припирают к стенке и лишают привычного комфорта. Он сунул руку в карман джинсов, с мясом выдрал связку ключей. На брелоке болтался маленький серебряный домик — подарок Марии на новоселье.
— На! — он с силой швырнул ключи. Они пролетели мимо тумбочки, ударились о зеркало, оставив на нем маленькую царапину, и со звоном упали на кафель. — Подавись своим бетоном! Жри его!
— Сергей! — взвизгнула Галина Петровна, видя, что мосты горят. — Не унижайся перед ней! Плюнь!
— Я и плюю! — заорал Сергей, и слюна действительно брызнула изо рта. — Ты думаешь, ты королева? Да ты сухарь! Фригидная стерва! Я жил с тобой только из жалости! Кому ты нужна, вечно на работе, вечно уставшая, вечно с кислой мордой? У нормальных баб дети бегают, а у тебя — кресла бархатные! Ты умрешь здесь одна, слышишь? В обнимку со своим блендером! И никто стакан воды не подаст, когда тебя паралич разобьет!
Мария стояла неподвижно. Эти слова должны были ранить, но они отскакивали от неё, как горох от брони. Она видела перед собой не мужчину, которого любила, а истеричного подростка, у которого отобрали приставку.
— Ключи Галины Петровны, — напомнила она ледяным тоном, игнорируя поток грязи.
Свекровь, кряхтя, порылась в необъятной сумке. Она достала ключи и аккуратно, с подчеркнутым презрением, положила их на самый край обувницы.
— Бог тебе судья, Мария, — прошипела она, глядя исподлобья. — Ты сегодня не нас выгнала. Ты счастье свое выгнала. Проклинать не буду, сама себя накажешь. Но запомни мои слова: когда взвоешь от тоски в этих стенах, поздно будет. Сережа к тебе не вернется. Я не позволю. Ноги его здесь больше не будет.
— Это лучшая новость за вечер, — Мария нажала на ручку двери, распахивая её настежь. — Выход там. Лифт работает. Счастливого пути.
Из подъезда потянуло запахом табака, хлорки и чужой, неуютной жизни. Сергей схватил сумки. Он вылетел на лестничную площадку первым, даже не оглянувшись на мать. Галина Петровна, подхватив свой чемодан, задержалась на пороге. Она хотела сказать что-то еще, что-то окончательно ядовитое, чтобы оставить последнее слово за собой, но наткнулась на взгляд Марии.
В этом взгляде не было ни злости, ни обиды. Там была пустота. Равнодушие. Как будто Галина Петровна была пустым местом, пылью, которую сейчас выметут веником. И это испугало свекровь больше любых криков. Она молча переступила порог.
Мария не стала хлопать дверью. Она закрыла её медленно, плотно прижимая полотно к косяку, пока не щелкнул язычок замка. Затем повернула ночную задвижку. Один оборот. Второй. Щелчок.
В квартире повисла тишина. Но это была не та «звенящая» или «тяжелая» тишина, о которой пишут в романах. Это была тишина после канонады. Тишина выздоровления. Воздух, казалось, стал чище, словно вместе с этими людьми ушел тяжелый, душный запах немытого тела и дешевых интриг.
Мария глубоко вздохнула. Плечи, которые были напряжены последние три часа, наконец опустились. Она медленно сползла спиной по двери и села прямо на пол, на холодный кафель. Рядом валялись ключи Сергея. Она подняла их, повертела в руках брелок-домик, а затем швырнула связку в мусорное ведро, стоящее в углу коридора. Звон был коротким и финальным.
Она просидела так минуту, может две. Потом встала, отряхнула домашние брюки и решительно прошла в гостиную.
Балконная дверь все еще была приоткрыта. Мария подошла к промокшему креслу. Оно выглядело жалко, бархат потемнел, но каркас был цел. «Высохнет, — подумала она спокойно. — А пятна… перетяну. Или куплю новое. Еще лучше».
Она взялась за тяжелый диван, стоящий поперек комнаты. Уперлась ногами в пол, напрягла спину. Диван был тяжелым, но гнев и адреналин придавали сил. Сантиметр за сантиметром, скрежеща ножками по паркету, она толкала его обратно к стене. Туда, где он стоял всегда. Туда, где ему было место.
Через пять минут диван встал на позицию. Журнальный столик вернулся из угла в центр. Мария огляделась. Квартира снова становилась её домом. Её крепостью. Пустой, тихой, но её собственной.
Она зашла на кухню, достала из шкафчика бутылку красного сухого, которую прятала для особого случая. Нашла штопор. Хлопок пробки прозвучал как выстрел стартового пистолета в новую жизнь. Мария налила вино в бокал, не включая верхний свет, подошла к окну и посмотрела вниз.
Из подъезда вышли две фигурки. Одна маленькая, круглая, другая — высокая, сутулая, обвешанная сумками. Они остановились у скамейки, начали о чем-то спорить, размахивая руками. Сергей пнул свой чемодан. Галина Петровна ткнула пальцем в сторону светящихся окон их бывшей квартиры.
Мария сделала глоток. Вино было терпким, вяжущим, с привкусом свободы. Она задернула штору, отсекая этот уличный спектакль от своей жизни, и впервые за три месяца улыбнулась. Искренне и легко…
