— Идеально!
Вечер начинался как идеальная картинка из глянцевого журнала о жизни столичной буржуазии. На столе мерцал хрусталь, в бокалах плескалось густое, бархатистое бордо, а аромат запеченной утки с яблоками смешивался с запахом дорогих духов гостей. Но под этой лакированной поверхностью уже давно, словно гниль под паркетом, зрел тяжелый, удушливый конфликт.
Артём сидел во главе стола, развалившись на стуле с видом пресыщенного патриция. Его лицо, слегка одутловатое от регулярных возлияний и сытной жизни, лоснилось в теплом свете дизайнерской люстры. Он крутил ножку бокала, наблюдая, как вино оставляет на стекле маслянистые «слезки», и с упоением рассказывал очередную байку.
— Нет, вы просто представьте этот культурный шок, — его голос, громкий и самоуверенный, перекрывал тихий звон столовых приборов. — Я привожу её первый раз в «Пушкинъ», а она смотрит на меню как на клинопись древних шумеров. Глаза по пятаку, руки дрожат. Я ей говорю: «Настя, закажи бефстроганов», а она мне шепчет: «Тём, а тут макароны по-флотски есть? А то я эти названия боюсь».
Гости — Олег, школьный приятель Артёма, и его жена Марина — вежливо, но натянуто улыбнулись. Марина уткнулась в тарелку, деликатно подцепляя вилкой кусочек рукколы. Ей было неловко, но прерывать хозяина дома, который только что хвастался новым контрактом на миллионы, она не решалась.
Настя сидела на противоположном конце стола. Её спина была неестественно прямой, словно к позвоночнику привязали стальной лом. На ней было элегантное темно-синее платье, которое Артём выбирал сам, утверждая, что у неё «вкус колхозницы, дорвавшейся до рынка». Она молча резала мясо. Нож скрежетал по фарфору чуть громче положенного, но никто, кроме неё, этого не замечал.
— Тём, ну зачем ты так? — вяло попытался вступиться Олег, чувствуя, как атмосфера за столом густеет. — Настя у тебя красавица, бизнесом занимается, домом рулит. А ты всё старое поминаешь. Пять лет уже прошло.
— Каким бизнесом, Олег? — Артём фыркнул, чуть не расплескав вино. — Ты про тот интернет-магазинчик, который я ей купил, чтобы она со скуки на стены не лезла? Это не бизнес, это дорогая игрушка. Я, между прочим, до сих пор проверяю её расходы. Знаете, старая привычка. У них там, в Замкадье, психология такая: урвать кусок пожирнее и спрятать в носок. Генетическая память нищеты, её никаким маникюром не вытравишь.
Он подмигнул Насте, словно приглашая её разделить веселье над собственной никчемностью. В его глазах не было злобы, только безграничное, непрошибаемое высокомерие человека, уверенного, что он купил право на унижение вместе с обручальным кольцом.
Настя медленно отложила вилку. Внутри у неё, там, где раньше жила обида и страх потерять этот комфортный, сытый мир, теперь разрасталась холодная, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела не мужчину, которого когда-то любила, а простого хама, одетого в брендовые тряпки.
— Артём, пожалуйста, смени тему, — тихо произнесла она. Голос был ровным, но в нём проскользнула нотка, от которой у Марины побежали мурашки по коже.
— Ой, посмотрите, мы обиделись! — Артём всплеснул руками, обращаясь к гостям как к зрителям в цирке. — Видите? Стоит только напомнить о корнях, как сразу включается королева-мать. Настенька, детка, ты забываешь, кому обязана тем, что сидишь сейчас на итальянском стуле, а не на табуретке в коровнике.
Он подался вперед, его лицо исказила пьяная ухмылка.
— Ты при наших друзьях пошутил, что если я буду плохо себя вести, то отправлюсь обратно в свою деревню… — начала Настя, цитируя его любимую фразу, которую слышала сотни раз.
— И не просто пошутил, а предупредил! — перебил её Артём, ударив ладонью по столу. Бокалы жалобно дзынькнули. — Тебе нравится видеть, как я это говорю? Нравится? Я вижу, как ты краснеешь. Это полезно, милая. Это чтобы ты не забывала: московская прописка — это привилегия, а не право рождения. Будешь плохо стейки жарить — аннулирую визу в красивую жизнь. Депортирую на историческую родину, к курам и удобствам во дворе.
Повисла тишина. Тяжелая, липкая, как пролитый сироп. Олег отвел глаза, Марина нервно поправила салфетку. Артём, довольный произведенным эффектом, откинулся на спинку стула и требовательно постучал вилкой по пустой тарелке.
— Кстати, о стейках. Утка суховата. Соуса подлей. Давай, поухаживай за добытчиком. Отрабатывай, так сказать, аренду квадратных метров.
Настя медленно встала. Её движения были плавными, почти механическими. Она взяла со стола большое овальное блюдо. На нём, в луже густого, жирного, темно-бордового ягодного соуса, лежал наполовину съеденный кусок утки. Соус был ещё теплым и пах пряностями.
Она подошла к мужу. Артём, всё ещё ухмыляясь, вальяжно раздвинул ноги, ожидая добавки. Он был абсолютно уверен в своей безнаказанности. В его картине мира вещи не бунтуют против хозяев.
— Ты хочешь соуса? — спросила Настя, глядя ему прямо в переносицу. — Ты хочешь, чтобы я была благодарна за каждый кусок?
— Естественно, — хохотнул он. — И побыстрее, пока не остыло.
В эту секунду в глазах Насти что-то щелкнуло. Последний предохранитель перегорел. Она не стала кричать. Она не стала плакать. Она просто перевернула тяжелое керамическое блюдо прямо над коленями мужа.
Шлепок был влажным и отвратительным. Жирный, липкий соус, смешанный с кусками мяса и жира, рухнул на светлые дизайнерские брюки Артёма. Брызги разлетелись веером, попав на скатерть, на рубашку и даже на лицо. Темное пятно мгновенно начало расползаться по дорогой ткани, впитываясь и уничтожая её безвозвратно.
Артём на секунду онемел. Он смотрел на свои колени, на растекающуюся жижу, не в силах поверить в происходящее. Его рот открылся, но звук застрял в горле. Гости замерли, боясь даже вздохнуть. Это было не просто нарушение этикета. Это было объявление войны.
— Приятного аппетита, — ледяным тоном произнесла Настя, аккуратно поставила пустое блюдо на стол, прямо поверх чистых приборов, и вытерла руки о белоснежную тканевую салфетку. — Надеюсь, теперь достаточно сочно?
Олег и Марина исчезли из квартиры с такой скоростью, словно в гостиной сработала пожарная сигнализация. Никто не прощался, не благодарил за ужин и не обещал созвониться. Слышно было лишь торопливое шуршание курток в прихожей и сухой щелчок замка, отрезавший супругов от внешнего мира.
Артём остался стоять посреди комнаты, нелепый и жалкий в своих дизайнерских брюках, теперь напоминавших униформу мясника. Густой соус медленно остывал, превращаясь в липкую, тягучую корку, стягивающую ткань и кожу. Запах утиного жира и ягод, казавшийся аппетитным десять минут назад, теперь вызывал тошноту. Он медленно провел ладонью по рубашке, размазывая пятно ещё сильнее, и посмотрел на свои пальцы с выражением глубочайшей брезгливости.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — спросил он негромко, но в этом тоне было больше угрозы, чем в любом крике. — Это была деловая встреча, Настя. Олег — не просто друг, он мой партнер. А ты устроила балаган.
Он шагнул к ней, но поскользнулся на куске мяса, валявшемся на паркете. Это лишило его остатков достоинства, и оттого злость вспыхнула ярким, белым пламенем. Артём пнул кусок утки носком дорогого ботинка, отправляя его под диван.
— Убирай, — скомандовал он, указывая пальцем на пол. — Сейчас же. На коленях. И молись, чтобы химчистка это вывела, иначе я вычту стоимость костюма из твоих карманных денег. А потом ты пойдешь к телефону, позвонишь Марине и будешь извиняться до тех пор, пока они не согласятся вернуться.
Настя стояла у окна, спиной к нему. Она смотрела на огни вечерней Москвы, на этот бесконечный поток машин, на город, который он так любил называть своим и в котором ей отводил место приживалки. Отражение в стекле показывало ей не забитую провинциалку, а женщину, которая только что сбросила с плеч мешок с камнями.
— Я ничего убирать не буду, Артём, — она повернулась. Лицо её было спокойным, почти расслабленным, словно они обсуждали погоду. — И звонить я никому не буду. Спектакль окончен. Антракта не будет, буфет закрыт.
— Что? — Артём искренне удивился. Он ожидал слез, мольбы о прощении, привычного бормотания про «нервы» и «ПМС». Но перед ним стоял кто-то чужой. — Ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь. Или соус в голову ударил? Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду и носишь одежду, которую я выбрал. Ты — проект, в который я вложился. И проект не имеет права голоса.
Настя медленно подошла к столу, взяла свой бокал с недопитым вином и сделала глоток. Это движение было настолько вызывающим в своей обыденности, что Артём опешил.
— Ты при наших друзьях пошутил, что если я буду плохо себя вести, то отправлюсь обратно в свою деревню! Тебе нравится видеть, как я краснею и оправдываюсь?! Ты упиваешься тем, что у меня нет московской прописки?! Я больше не позволю вытирать об себя ноги! Я подала на развод и уже собрала чемоданы! Живи один со своим высокомерием! — заявила жена мужу, и в её голосе не было ни дрожи, ни сомнения.
— Ты чё несёшь?!
— Я сыта по горло твоим «благородством», от которого несет гнилью.
Артём замер. Он даже перестал пытаться оттереть пятно с брюк. Слова «развод» и «чемоданы» доходили до него с трудом, пробиваясь через толстую броню самоуверенности. Он начал смеяться — сначала тихо, потом громче, пока смех не перерос в неприятный, каркающий звук.
— Развод? — переспросил он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Ты серьезно? Настя, ты в своем уме? Куда ты пойдешь? На вокзал? В ночлежку? У тебя же ничего нет. Ты — ноль без палочки. Ты даже билет до своего Мухосранска купить не сможешь, потому что все карты привязаны к моему счету. Я заблокирую их прямо сейчас, пока ты будешь обуваться.
Он достал телефон, демонстративно разблокировал экран и начал тыкать пальцем в приложение банка, оставляя на стекле жирные разводы от соуса.
— Всё, — торжествующе объявил он, показывая ей экран. — Твой лимит исчерпан. Баланс — ноль. Добро пожаловать в реальную жизнь, дорогая. Как ты там говорила? «Собрала чемоданы»? А что ты в них положила? Мои вещи? Подарки, которые я делал?
Артём шагнул к ней вплотную. От него пахло остывшей едой и дорогим алкоголем — запах распадающегося праздника.
— Ты думаешь, я позволю тебе вынести отсюда хоть нитку, купленную на мои деньги? — прошипел он ей в лицо. — Ты пришла сюда с одним рюкзаком, в котором были только амбиции и сменное белье. Вот с ним и уйдешь. Всё остальное — это активы. Мои активы.
— Ты жалок, Артём, — Настя смотрела на него с жалостью, смешанной с отвращением, как смотрят на раздавленное насекомое. — Ты думаешь, что мир крутится вокруг твоего банковского счета. Блокируй. Забирай. Мне плевать. Я заработала достаточно, чтобы снять номер в отеле, пока не найду квартиру. Твой «интернет-магазинчик» приносит доход, о котором ты даже не догадывался, потому что был слишком занят самолюбованием.
Это был удар ниже пояса. Артём знал о магазине, но никогда не вникал в детали, считая это женской блажью, убыточным хобби. Мысль о том, что она могла иметь собственные деньги, спрятанные от его контроля, привела его в бешенство.
— Ах, вот как? — он схватил её за локоть. Пальцы больно впились в кожу. — Значит, крысила? Воровала у мужа, пока я тебя кормил? Я так и знал. Деревню из девушки не вывезти. Ну что ж, пойдем посмотрим на твои чемоданы. Устроим таможенный досмотр.
Он с силой дернул её за руку, таща в сторону спальни. Настя не сопротивлялась. Она знала, что там, в комнате, где они спали пять лет, сейчас произойдет финальный акт этой драмы. И она была к нему готова.
— Убери руки, испачкаешь, — холодно бросила она, вырываясь из его хватки. — Я сама дойду. Мне скрывать нечего. А вот тебе стоит посмотреть, что на самом деле лежит в этих чемоданах. Может, поймешь, чего ты стоишь на самом деле.
Артём отпустил её руку, брезгливо вытирая ладонь о штанину.
— Иди, — скомандовал он. — И молись, чтобы я не нашел там ничего лишнего. Иначе ты вылетишь отсюда голая, как в тот день, когда я тебя подобрал.
Они двинулись по коридору. Впереди шла Настя, прямая и несгибаемая, а за ней, оставляя на паркете жирные следы от ботинок, шлепал Артём, готовый к самой унизительной инвентаризации в своей жизни.
В спальне пахло лавандой и кондиционером для белья — запах стерильного, дорогого уюта, который сейчас казался насмешкой. Посреди комнаты, на пушистом ковре цвета топленого молока, стояли два чемодана. Обычные, пластиковые, купленные Настей на распродаже три года назад. Они выглядели чужеродными телами в этом интерьере, словно вокзальные бродяги, пробравшиеся во дворец.
Артём влетел в комнату первым. Пятно на его брюках уже начало подсыхать, стягивая ткань жесткой коркой, но он, казалось, перестал его замечать. Его взгляд был прикован к багажу. В глазах горел лихорадочный блеск человека, который ищет улики преступления века.
— Ну, давай, открывай! — рявкнул он, пнув ногой ближайший чемодан. Пластик глухо отозвался. — Или мне самому вытряхнуть это барахло? Я уверен, ты там припрятала половину моей ювелирки.
Настя вошла следом. Она не торопилась. В её движениях появилась пугающая плавность хищника, который уже загнал жертву и теперь просто наблюдает за её агонией. Она молча подошла к кровати и села на край, сложив руки на коленях.
— Открывай сам, Артём. Если тебе так интересно копаться в женском белье — не буду мешать. У тебя всегда были странные наклонности.
Артём, сопя от злости, рванул молнию. Замок заело, он дернул сильнее, с треском распарывая ткань. Крышка откинулась, и он, как безумный таможенник, начал выбрасывать содержимое на пол.
— Так, это что? — он выудил шелковую блузку, брезгливо держа её двумя пальцами. — «Max Mara»? Мой подарок на Восьмое марта. Обойдешься.
Блузка полетела в угол, на кресло.
— Джинсы… — он прищурился, разглядывая бирку. — А, это твои, с рынка. Забирай. Ходи в них, как пугало. А это? — он вытащил кружевной комплект белья. — Тоже я покупал. В Милане. Помнишь? Ты тогда ныла, что дорого. Вот и не носи. Оставлю для следующей, у которой будет нормальная фигура.
Вещи летели в разные стороны. Свитера, футболки, колготки. Артём сортировал их с маниакальной педантичностью: брендовое — в одну кучу, «дешевка» — в другую. Он упивался процессом, чувствуя, как возвращает себе контроль над ситуацией. Каждая отобранная вещь была для него маленькой победой, доказательством того, что без него Настя — никто.
— Ты закончил инвентаризацию? — спросила Настя, когда чемодан опустел наполовину. Она даже не посмотрела на гору одежды, которую он «конфисковал».
— Нет, не закончил! — Артём выпрямился, тяжело дыша. Его лицо блестело от пота. — Я хочу убедиться, что ты уползешь отсюда голой и босой. Чтобы ты прочувствовала каждую копейку, которую я на тебя потратил. Ты ведь думала, что это всё твое? Ошибаешься, дорогая. Это реквизит. А ты — просто актриса, у которой закончился контракт.
Настя медленно поднялась. Она подошла к куче «своих» вещей — дешевых, простых, купленных на те деньги, что удавалось откладывать с продуктов. Взяла в руки старую серую толстовку.
— Ты жалок, Артём, — тихо сказала она. — Ты стоишь здесь, весь в утином жире, перебираешь мои трусы и думаешь, что ты — хозяин жизни. А на самом деле ты — пустышка.
Артём замер. Рука с зажатым в ней дорогим шарфиком повисла в воздухе.
— Что ты вякнула? — переспросил он, понизив голос.
— Я сказала правду, — Настя смотрела ему прямо в глаза, и этот взгляд прожигал его насквозь. — Ты всё время тыкал меня носом в мое происхождение. «Деревня», «лимита», «грязь». Но знаешь, в чём разница между нами? Я — настоящая. Я умею работать, умею выживать, умею создавать что-то с нуля. А ты?
Она сделала шаг к нему, и Артём, неожиданно для самого себя, отступил назад, наступив на выброшенную блузку.
— Эта квартира? — Настя обвела рукой пространство. — Её купил твой папа. Машина? Подарок мамы на окончание института, который ты еле закончил. Твоя должность в банке? Фикция. Ты приходишь туда к обеду, пьешь кофе и делаешь вид, что решаешь вопросы, пока реальную работу делают другие люди, которых ты презираешь. Ты — паразит, Артём. Ты вырос в золотом горшке, но так и не пустил корни.
— Заткнись! — взвизгнул он. — Да кто ты такая?! Я тебя из грязи вытащил!
— Ты меня не вытащил, — перебила она жестко. — Ты меня купил, как красивую мебель. Тебе нужна была бессловесная кукла, на фоне которой ты мог бы казаться значимым. Потому что с равной женщиной ты не справишься. Ты боишься сильных. Ты боишься, что кто-то увидит: король-то голый. И к тому же импотент во всех смыслах этого слова.
Артём побагровел. Это был удар ниже пояса, удар по самому больному — по его мужскому эго, которое он так тщательно полировал дорогими машинами и унижением жены.
— Ты врешь… — прошипел он, сжимая кулаки.
— Вру? — Настя усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого оскорбления. — Артём, ты даже в постели самоутверждаешься, а не занимаешься любовью. Тебе не нужна женщина, тебе нужно зеркало, которое будет отражать твое величие. Но зеркало треснуло. Посмотри на себя. Ты стоишь посреди разбросанных тряпок, весь в пятнах, и пытаешься отобрать у меня шарфик. Это твой уровень. Это твой потолок.
Она наклонилась, подняла с пола свои джинсы и бросила их обратно в чемодан. Затем взяла ту самую «Max Mara» и швырнула её Артёму в лицо. Шелк мягко скользнул по его щеке, но он дернулся так, словно его ударили плетью.
— Подавись своими брендами, — сказала Настя. — Оставь их себе. Носи сам. Можешь даже спать в них. Потому что больше тебя греть некому. Твои родители не вечны, Артём. И когда их деньги закончатся, ты останешься один на один с миром, который тебя сожрет. А я выживу. Я всегда выживала.
Артём стоял, тяжело дыша. В его голове, привыкшей к лести и подчинению, происходило короткое замыкание. Он хотел ударить, хотел уничтожить её, но какая-то часть его сознания понимала: она права. И от этого понимания его накрывала волна черной, удушливой ненависти.
— Ты пожалеешь, — прохрипел он. — Ты приползешь ко мне на коленях, когда будешь подыхать от голода под забором.
— Не приползу, — Настя застегнула молнию на чемодане. Звук был резким, финальным. — Я лучше буду грызть землю, чем еще хоть минуту дышать с тобой одним воздухом.
Она выпрямилась, взялась за ручку чемодана и посмотрела на мужа в последний раз. В этом взгляде не было ни любви, ни ненависти — только брезгливость, с которой смотрят на таракана, выползшего из щели.
— Прощай, москвич, — бросила она и покатила чемодан к выходу из спальни. Колесики мягко шуршали по ворсу ковра, оставляя за собой две ровные полосы — следы её ухода из его жизни.
Артём остался стоять среди разбросанных вещей. Он чувствовал, как внутри него закипает что-то темное и разрушительное. Ему нужно было последнее слово. Последнее действие, которое доказало бы, что он всё еще хозяин положения. Он не мог позволить ей уйти вот так — с высоко поднятой головой.
Артём нагнал её уже в прихожей. Он преградил путь к массивной входной двери, раскинув руки, словно вратарь, пытающийся поймать решающий мяч. Его грудь тяжело вздымалась, лицо пошло багровыми пятнами, а на лбу выступила испарина, смешанная с лаком для волос. Он выглядел не как успешный столичный менеджер, а как загнанный зверь, у которого отбирают кусок мяса.
— Стоять! — рявкнул он, брызгая слюной. — Куда собралась? Думаешь, я тебя так просто выпущу с моими вещами?
Настя остановилась. Её рука сжала ручку чемодана до побеления костяшек, но лицо оставалось пугающе спокойным. Это спокойствие бесило Артёма больше, чем любые крики. Он привык к истерикам, к женским слезам, которые питали его эго, но это ледяное презрение выбивало почву из-под ног.
— Отойди, Артём, — тихо сказала она. — Не устраивай цирк. Клоуны уже уехали.
— Нет, ты послушай меня! — он шагнул к ней, хватаясь за лацкан её бежевого тренча. — Это пальто. Я покупал его в ГУМе. Снимай. Сейчас же.
Настя посмотрела на его трясущиеся пальцы, вцепившиеся в дорогую ткань, потом перевела взгляд на его лицо, искаженное злобой и жадностью.
— Ты серьёзно? — в её голосе скользнуло искреннее удивление. — Ты хочешь, чтобы я разделась прямо здесь?
— Я хочу, чтобы ты ушла отсюда так, как пришла — никем, — прошипел он. — Снимай пальто, снимай сапоги. Это всё моё. Ты не имеешь права выносить это за порог.
Настя медленно выдохнула. Она отпустила чемодан, и тот с глухим стуком ударился о паркет. Медленными, размеренными движениями она расстегнула пуговицы тренча. Сняла его, аккуратно свернула и, вместо того чтобы отдать в руки мужу, просто разжала пальцы. Тренч мягкой кучей осел у его ног.
Затем она наклонилась и расстегнула молнии на высоких кожаных сапогах. Один за другим они полетели в угол, сбив с подставки рожок для обуви. Настя осталась в одних носках и простой домашней одежде, которая была на ней под верхней. Она открыла боковой карман чемодана, достала оттуда старые, поношенные кеды и молча обулась.
— Доволен? — спросила она, выпрямляясь. — Теперь баланс сошелся?
Артём смотрел на неё с торжествующей ухмылкой. Ему казалось, что он победил. Он унизил её, раздел, заставил подчиниться.
— Вот теперь ты похожа на себя настоящую, — процедил он. — На ту замарашку, которую я подобрал. Ключи на тумбочку. И вали в свой гадюшник.
Настя достала связку ключей. Металлический звон резанул по ушам. Она положила их на лакированную консоль, прямо на стопку неоплаченных счетов за коммунальные услуги, которыми он всегда попрекал её.
— Конечно, Артём. Я уйду. Но сначала я хочу оставить тебе кое-что на память. Чтобы ты не скучал в своём одиночестве.
Она резко развернулась и быстрыми шагами направилась обратно в гостиную. Артём, не ожидавший такого маневра, на секунду застыл, а потом бросился за ней.
— Эй! Куда?! Я сказал — вон!
Он влетел в комнату и увидел, как Настя стоит у обеденного стола. Там, среди остатков разрушенного ужина, всё ещё возвышалась початая бутылка коллекционного красного вина, которое он берег для особого случая. Того самого «Шато Марго», стоимость которого превышала месячную зарплату её родителей.
Настя взяла бутылку за горлышко. Тёмная жидкость плеснулась внутри.
— Не смей! — заорал Артём, понимая, что сейчас произойдет что-то непоправимое. — Поставь на место! Это стоит больше, чем ты!
Настя даже не повернула головы. Она направилась прямиком к его гордости — огромному, светло-бежевому дивану из итальянской кожи, который стоял в центре комнаты на пушистом ковре ручной работы. Это была его зона комфорта, его трон, на который он не разрешал садиться даже с чашкой кофе.
— Ты так боялся, что я испорчу твою жизнь, Артём, — сказала она, останавливаясь прямо перед диваном. — Что я испачкаю твою идеальную московскую картинку своим провинциальным присутствием.
Она перевернула бутылку. Густая, рубиновая струя с бульканьем ударила в безупречную бежевую кожу. Вино растекалось, впитывалось в швы, стекало на белоснежный ворс ковра, превращая его в грязное, кроваво-красное месиво.
Артём завыл. Это был не крик, а именно вой раненого животного. Он бросился к ней, но поскользнулся на паркете, всё ещё жирном от утиного соуса, и с грохотом рухнул на колени, не добежав до неё пары метров.
Настя не остановилась. Она методично поливала диван, подушки, подлокотники, пока бутылка не опустела. Затем она бросила пустую стеклотару прямо на середину испорченного ковра.
Но этого ей показалось мало. Она вернулась к столу, взяла салатницу с остатками рукколы и бальзамического уксуса, которую использовала как мусорку для салфетки, и подошла к его любимому креслу — тому самому, где он любил сидеть с сигарой, рассуждая о судьбах мира.
— А это — на десерт, — сказала она и вывалила жирную зеленую массу прямо на сиденье.
Артём стоял на четвереньках, глядя на то, как умирает его квартира. Его трясло. Он не мог поверить, что эта тихая, покорная женщина способна на такой вандализм.
— Ты… ты чудовище… — прохрипел он, поднимая на неё глаза, полные слёз бессильной злобы. — Я тебя засужу! Я тебя уничтожу!
Настя подошла к нему. Она остановилась так близко, что носки её старых кед почти касались его рук.
— Нет, Артём. Ты ничего не сделаешь. Потому что тебе будет стыдно рассказать кому-то, как твоя «деревенская» жена превратила твой дворец в свинарник за пять минут. Ты будешь молчать и оттирать это сам, ползая по полу, как ты ползаешь сейчас.
Она с брезгливостью переступила через его руку, словно через кучу мусора.
— Живи один со своим высокомерием, — повторила она фразу, с которой всё началось, но теперь эти слова звучали как приговор. — И постарайся отмыться. Хотя я сомневаюсь, что у тебя получится. Грязь — она ведь не снаружи, Артём. Она у тебя внутри.
Настя развернулась и пошла в прихожую. Стук колёсиков чемодана по паркету звучал как удары молотка, забивающего гвозди в крышку гроба их брака.
Артём остался сидеть на полу, среди пятен вина, жира и разбросанной еды. Вокруг него царил хаос, идеально отражающий то, что осталось от его души. Он слышал, как хлопнула входная дверь. Щелкнул замок.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и его собственным тяжелым, прерывистым дыханием. Он посмотрел на своё отражение в дверце винного шкафа: красный, потный, испачканный соусом, сидящий на коленях посреди разгрома. Король в изгнании, правящий руинами. И впервые в жизни ему некого было обвинить, кроме самого себя…
