— Ты посмела сменить замки?! Мама пришла проверить, что у нас дома творится, и не смогла открыть дверь! Она стояла в подъезде полчаса! Немедленно дай мне новый комплект ключей, я сейчас же отвезу его ей! Ты не имеешь права закрывать мой дом от моей матери!
Голос Олега, гулкий и вибрирующий от ярости, заполнил узкую прихожую, вытесняя оттуда весь остальной воздух. Он даже не разулся. Стоял на пороге в расстегнутом пуховике, от которого веяло уличным холодом и запахом выхлопных газов, и тяжелыми зимними ботинками вминал грязь в светлый коврик. Его лицо пошло красными пятнами, а на лбу вздулась вена, пульсирующая в такт его крику.
Татьяна отступила на шаг назад, упершись поясницей в тумбочку с зеркалом. В руках она всё ещё сжимала кухонное полотенце, которым вытирала посуду минуту назад. Спокойный вечер, на который она так надеялась, был уничтожен одним поворотом ключа в скважине — того самого ключа, который у Олега всё-таки был.
— Я не просто сменила замки, Олег, — ответила она, стараясь говорить твердо, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Я защитила нашу еду и наши вещи. В прошлый раз твоя мама решила, что крупы стоят неправильно, и пересыпала рис к гречке, а мои блузки перевесила по цветам радуги, выкинув «старые» на её взгляд. Я здесь живу, а не в музее имени Галины Петровны.
— Защитила она… — Олег сплюнул это слово, делая шаг вперед и нависая над женой. — Ты от кого защищаешься? От человека, который тебе добра желает? Она порядок наводит, потому что ты, свинья неблагодарная, сама не можешь уют создать!
Он рывком стянул с себя шапку и швырнул её на пол, даже не глядя, куда она упадет. Татьяна видела, что он не слышит её. В его глазах не было понимания, только слепая уверенность в своей правоте и уязвленное самолюбие сына, чью мать «обидели».
— Ключи, — он протянул широкую ладонь, требовательно шевеля пальцами. — Где новый комплект? Я знаю, что их в наборе идет пять штук. Один у тебя, один у меня. Где остальные три?
— Я их спрятала, — Татьяна вскинула подбородок. — И ты их не получишь. Если твоя мама хочет прийти в гости, пусть звонит и договаривается. Как все нормальные люди. У меня нет желания приходить с работы и обнаруживать, что кто-то рылся в моем бельевом ящике.
Взгляд Олега метнулся к вешалке, где висела её бежевая сумка. Он знал привычки жены. Она всегда носила запасную связку с собой, боясь потерять основную.
— Ах, спрятала… — прорычал он и рванулся к вешалке.
Татьяна поняла его намерение слишком поздно. Она бросилась наперерез, пытаясь закрыть собой сумку, но Олег просто отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Его рука, тяжелая и жесткая, оттолкнула её плечо с такой силой, что Татьяна отлетела к стене, больно ударившись локтем о дверной косяк.
Олег сорвал сумку с крючка. Звук рвущейся ткани подкладки, когда он с силой дернул молнию, прозвучал отвратительно громко.
— Не трогай! Это мои вещи! — закричала Татьяна, снова кидаясь к нему.
Но он уже перевернул сумку вверх дном. На грязный, истоптанный его ботинками коврик, прямо в лужу подтаявшего снега, посыпалось содержимое. С глухим стуком упал тяжелый кошелек, рассыпалась мелочь, раскатились по полу губная помада, пачка влажных салфеток, блистеры с таблетками от головной боли и рабочий пропуск. Среди этого хаоса звякнула связка ключей — новеньких, блестящих, с ещё не снятой биркой завода-изготовителя.
— Вот они, — злорадно прохрипел Олег, наступая ботинком на упаковку бумажных платочков, чтобы добраться до заветного металла. — А говорила, спрятала. Врать ты никогда не умела.
Татьяна упала на колени, пытаясь собрать рассыпанное, спасти хотя бы документы от влажной грязи. Её пальцы дрожали, касаясь мокрого ворса ковра. Она чувствовала себя униженной, раздавленной, словно её выпотрошили вместе с этой сумкой.
— Отдай! — она схватила его за штанину, пытаясь дотянуться до ключей, которые он уже поднял. — Олег, это ненормально! Ты ведешь себя как бандит!
— Я веду себя как хозяин! — рявкнул он, дернув ногой так, что она потеряла равновесие. — А ты здесь, похоже, забыла, кто тебя в этот дом привел.
Он с силой оттолкнул её. Татьяна не удержалась и завалилась на бок, спиной налетев на металлическую полку для обуви. Острые прутья впились в ребра, вышибая воздух из легких. Боль была резкой, отрезвляющей. Она замерла, полулежа на грязном полу, глядя снизу вверх на мужа, который возвышался над ней, как монумент домашнему насилию.
Олег вертел в руках связку, проверяя количество ключей. Его лицо выражало брезгливое удовлетворение.
— Три штуки, — констатировал он. — Отлично. Один маме, один мне про запас, а третий… третий пусть у мамы тоже полежит. Чтоб ты не вздумала его украсть.
Он сунул ключи в карман джинсов и посмотрел на жену, барахтающуюся среди разбросанной косметики. В его взгляде не было ни капли сочувствия.
— Запомни, Таня, — сказал он, чеканя каждое слово. — В этом доме главная хозяйка — Галина Петровна. Это её квартира по духу, даже если в документах мы записаны. Она вложила сюда душу, она помогала нам с ремонтом, она давала деньги на первый взнос. А ты здесь пока что на птичьих правах. И если тебе не нравится тотальный контроль, если тебя бесит, что мама хочет нам помочь, то можешь убираться. Дверь вон там.
Он небрежно пнул носком ботинка её пудреницу, которая отлетела в угол и раскрылась, рассыпав бежевую пыль по плинтусу.
— Вставай и убери этот свинарник, — бросил он, разворачиваясь, чтобы пройти вглубь квартиры. — И готовься встречать гостей. Я сейчас позвоню маме, скажу, что проблема решена. Она приедет с проверкой. И не дай бог, Таня, не дай бог, у тебя будет кислая рожа.
Татьяна с трудом поднялась с пола. Левый бок, которым она налетела на металлическую полку, уже начинал гореть тупой, ноющей болью. Завтра там расцветет огромный синяк, но сейчас думать об этом было некогда. Она механически сгребла в охапку рассыпанную косметику, сунула грязный кошелек в карман пальто, висевшего на вешалке, и, даже не отряхнув колени, направилась на кухню.
Олег стоял у окна, барабаня пальцами по подоконнику. В руке он сжимал стакан с водой, который, судя по всему, налил себе сам, пока она ползала в прихожей. Он выглядел спокойным. Пугающе спокойным. Та вспышка ярости, что была у двери, схлынула, уступив место холодному, расчетливому презрению. Сейчас он напоминал надзирателя, который только что подавил бунт в колонии и теперь ждет, когда заключенные вернутся к работе.
— Ты хотя бы понимаешь, почему я это сделала? — спросила Татьяна. Голос её сел, звучал глухо и плоско, без истерических нот. Она подошла к столу и оперлась на спинку стула, чтобы не упасть — ноги всё еще дрожали от пережитого шока.
Олег медленно повернулся. Он сделал глоток, не сводя с неё тяжелого взгляда.
— Потому что ты эгоистка, — отрезал он. — Потому что ты решила поиграть в хозяйку там, где тебе позволено только жить.
— Жить? — Татьяна горько усмехнулась. — Олег, в прошлый её визит я недосчиталась половины своих специй. Твоя мама выкинула их, потому что, цитирую, «от них в шкафу пахнет не русским духом, а какой-то восточной дрянью». Это был шафран и копченая паприка, которые я привезла из отпуска. А до этого? Помнишь, куда делся мой зимний пуховик? Она перевесила его на балкон, потому что в шкафу он «занимал слишком много места», и он там отсырел и покрылся плесенью.
Олег с грохотом поставил стакан на стол. Вода выплеснулась на скатерть, темным пятном расползаясь по ткани.
— Тряпки и приправы, — презрительно фыркнул он. — Ты опять за своё. Ты меряешь отношения вещами. Мать заботится о гигиене и порядке. Если она убрала твою куртку, значит, она висела как попало. Если выкинула твои травы, значит, они воняли. У неё опыт ведения хозяйства сорок лет, а ты без году неделя замужем. Вместо того чтобы спасибо сказать за науку, ты замки меняешь.
— Это мой дом, Олег! — Татьяна сжала спинку стула так, что побелели костяшки пальцев. — Мы платим ипотеку из общего бюджета. Я работаю на двух работах, чтобы мы могли закрыть её раньше. Я имею право прийти домой и найти свои вещи там, где я их оставила!
Олег шагнул к ней. Он двигался мягко, по-хозяйски, заполняя собой все пространство маленькой кухни. Он подошел вплотную, заставляя Татьяну вжаться в столешницу, но отступать ей было некуда.
— Давай проясним один момент, раз уж ты заговорила про права, — его голос стал тихим, вкрадчивым, отчего по спине Татьяны пробежал холодок. — Ипотеку мы платим вместе, да. Но первый взнос дала мама. Те самые полтора миллиона, которые она копила всю жизнь. Не твои родители, Таня, заметь. А моя мать. Технически, юридически, может быть, ты здесь и собственница доли. Но по совести, по человеческим понятиям — ты здесь живешь в долг. Эта квартира — продолжение её воли, её вклада.
Он ткнул пальцем ей в грудь, больно, жестко, акцентируя каждое слово.
— Ты здесь не хозяйка. Ты — жена сына хозяйки. Чувствуешь разницу? Ты пришла в готовое, на всё готовенькое. И пока мы не выплатим всё до копейки, пока мы не вернем маме её вклад — а мы его никогда не вернем, потому что материнский труд неоценим, — ты будешь сидеть тихо. Галина Петровна имеет полное право приходить сюда хоть в три часа ночи, открывать любые шкафы и проверять любые кастрюли. Потому что она проверяет, не засрала ли ты инвестиции её семьи.
Татьяна смотрела в его глаза и видела там абсолютную, непробиваемую стену. Он искренне верил в то, что говорил. Для него семья была не союзом двух взрослых людей, а жесткой армейской структурой, где генерал — это мать, он — верный офицер, а она, Татьяна — рядовой новобранец, которого нужно муштровать.
— То есть я для тебя просто обслуживающий персонал? — спросила она тихо. — Приложение к квадратным метрам?
— Ты — женщина, которая должна знать своё место, — Олег отвернулся, потеряв интерес к спору. Он достал телефон и посмотрел на экран. — Мама будет через пятнадцать минут. Я ей написал, что была проблема с замком, заводской брак, заело. Что я всё починил и жду её.
Он снова повернулся к Татьяне, и лицо его исказила гримаса брезгливости.
— Посмотри на себя. Растрепанная, грязная, кофта растянута. Ты в таком виде собралась встречать Галину Петровну? Чтобы она подумала, что я живу с бомжихой?
— Я не хочу её видеть, — Татьяна покачала головой. — Я уйду в спальню.
— Стоять! — рявкнул Олег так резко, что она вздрогнула. — Никакой спальни. Ты сейчас же пойдешь в ванную, умоешься, приведешь себя в порядок. Потом поставишь чайник. Достанешь тот сервиз, который мама подарила нам на годовщину. И нарежешь сыр с колбасой. Тонко, как она любит.
— Я не буду этого делать, Олег.
Он схватил её за подбородок, грубо сжав пальцами щеки, заставляя смотреть прямо на него. В его зрачках не было ни любви, ни жалости — только холодная решимость сломать её сопротивление любой ценой.
— Ты будешь это делать, Таня. Потому что если ты сейчас устроишь сцену или запрешься в комнате, я выломаю дверь. Я устрою тебе такую жизнь, что ты будешь молить о разводе, но я тебе его не дам. Я превращу каждый твой день в ад. Хочешь войны? Ты её получишь. Но учти, я на своей территории, и гарнизон за моей спиной мощнее.
Он отпустил её лицо, словно выбросил ненужную вещь.
— У тебя десять минут. Если к приходу мамы на столе не будет чая, а ты будешь сидеть с кислой миной, пеняй на себя. Я предупредил.
Олег вышел из кухни, демонстративно задев её плечом. Татьяна осталась стоять, прислушиваясь к гулу в ушах. Ей казалось, что стены кухни сжимаются, выдавливая из неё остатки воли. Она понимала, что это не просто ссора. Это был момент истины, точка невозврата. Человек, с которым она делила постель, не просто не уважал её — он считал её своей собственностью, функцией, которую можно перенастроить ударом кулака или грубым словом.
В прихожей хлопнула дверь ванной — Олег пошел мыть руки после «грязной работы». Татьяна посмотрела на часы. Четырнадцать минут до визита. Четырнадцать минут до того, как в эту квартиру войдет настоящая хозяйка, чтобы принять парад на руинах её самоуважения.
Звонок в дверь разрезал густую, наэлектризованную тишину квартиры, словно скальпель. Он был коротким, требовательным и двойным — именно так всегда звонила Галина Петровна. Это был не вопрос «можно ли войти», а уведомление: «я уже здесь, открывайте немедленно».
Олег встрепенулся. Вся его поза, еще секунду назад выражавшая угрозу и хозяйское превосходство, мгновенно изменилась. Плечи опустились, лицо приняло выражение озабоченной почтительности, даже шаг стал суетливым. Он метнулся в прихожую, на ходу приглаживая волосы и одергивая свитер.
Татьяна осталась стоять в дверном проеме кухни. Она не стала накрывать на стол. Не достала сервиз. Она просто скрестила руки на груди, чувствуя, как под ребрами пульсирует тупая боль от ушиба, и смотрела, как её муж распахивает дверь перед настоящей владелицей их жизни.
— Мама! Проходи, проходи скорее, — затараторил Олег, помогая вошедшей женщине переступить порог. — Прости за заминку. Замок этот китайский, будь он неладен, заклинило намертво. Пришлось повозиться, смазать всё…
Галина Петровна вошла в квартиру как ледокол входит в замерзшую бухту — медленно, тяжеловесно и неотвратимо. Это была крупная женщина с массивной грудью и высокой, «лакированной» прической, которая не шелохнулась даже под зимней шапкой. От неё пахло морозной свежестью и тяжелыми, сладковатыми духами «Красная Москва», запах которых мгновенно вытеснил все остальные ароматы в прихожей.
Она не ответила сыну сразу. Сначала она окинула критическим взглядом дверной косяк, провела пальцем в перчатке по новой личинке замка, словно проверяя качество работы, и только потом, тяжело вздохнув, позволила Олегу принять у неё тяжелую дубленку.
— Смазал, говоришь? — её голос был низким, глубоким, с теми самыми интонациями, от которых у Татьяны всегда сводило желудок. — А я уж грешным делом подумала, что меня здесь видеть не хотят. Стояла на сквозняке, как бедная родственница. У соседей собака лает, в подъезде накурено…
— Ну что ты, мам! — Олег суетился вокруг неё, вешая одежду на плечики, стараясь угодить. — Как ты могла такое подумать? Ты же знаешь, мы всегда тебе рады. Это просто техника подвела.
Галина Петровна наконец повернула голову и посмотрела на Татьяну. В её взгляде не было приветствия. Это был взгляд санитарного инспектора, обнаружившего таракана в супе элитного ресторана — смесь брезгливости и усталого разочарования.
— Здравствуй, Таня, — бросила она сухо, проходя мимо невестки вглубь коридора. — Что-то ты бледная. Опять на диетах своих сидишь? Или просто не рада?
— Здравствуйте, Галина Петровна, — тихо ответила Татьяна, не разжимая рук. — Я просто устала после работы.
— Все мы работаем, милочка. Я тридцать лет на заводе отпахала, и ничего, мужа с улыбкой встречала, и пироги пекла, — назидательно произнесла свекровь, уже находясь в гостиной.
Она начала свой обход. Это не был визит вежливости. Галина Петровна двигалась по комнате, касаясь предметов, словно помечая территорию. Она поправила штору, дернув её так, чтобы складки легли ровнее. Передвинула вазу на журнальном столике на два сантиметра влево, в центр салфетки. Провела ладонью по спинке дивана, проверяя наличие пыли.
Олег семенил следом, преданно заглядывая ей в лицо.
— Как тебе новые обои при дневном свете, мам? Мы вот думаем еще бра повесить…
— Темноваты, — вынесла вердикт Галина Петровна, даже не взглянув на стены. — Я же говорила: берите персиковые. А эти серые… Как в склепе. Давит на психику. Неудивительно, что у вас тут атмосферка напряженная.
Она резко остановилась посреди комнаты и принюхалась.
— Чем это пахнет? Пылью? Олег, у вас окна вообще открываются? Духота страшная.
— Сейчас проветрим, мам, сейчас! — Олег кинулся к окну, распахнул форточку, впуская ледяной воздух.
Галина Петровна тем временем направилась к большому шкафу-купе. Татьяна напряглась. Это было личное пространство, там висели их вещи, лежало белье. Но свекровь это не остановило. Она с лязгом отодвинула зеркальную дверцу.
— Галина Петровна, пожалуйста, не надо там смотреть, — не выдержала Татьяна, делая шаг вперед. — Там не убрано.
Свекровь замерла, держась рукой за полку с постельным бельем. Она медленно повернула голову к невестке. В её глазах читалось искреннее удивление, граничащее с возмущением.
— Не надо смотреть? — переспросила она, и в голосе зазвенел металл. — Я что, по-твоему, в чужой карман лезу? Я смотрю, в каком состоянии содержится имущество моего сына.
Она демонстративно вытянула с полки стопку полотенец. Одно из них, махровое, синее, развернулось.
— Ну конечно, — с торжеством произнесла она, тыкая пальцем в ткань. — Непроглаженное. Жеванное, как из задницы. Олег, ты вот этим лицо вытираешь?
— Таня просто не успела, мам… — слабо попытался оправдаться Олег, но под взглядом матери осекся.
— Не успела, — передразнила Галина Петровна, бросая полотенце обратно в шкаф, как грязную тряпку. — Зато замки менять время есть.
Она захлопнула шкаф так, что зеркала задребезжали. Затем её взгляд упал на пол, туда, где у плинтуса еще виднелись белесые следы от рассыпанной пудры, которую Татьяна в спешке вытерла недостаточно тщательно.
— А это что? — она указала на пятно наманикюренным пальцем. — Грязь разводим? В уличной обуви ходим по квартире?
— Это… случайно просыпали, — буркнул Олег, бросив злобный взгляд на жену.
Галина Петровна покачала головой, поджав губы. Она прошла на кухню, и Татьяна поняла: сейчас будет финал. Стол был пуст. Ни скатерти, ни сервиза, ни угощений. Только мокрое пятно от воды, которую пролил Олег, и сиротливая сахарница.
Свекровь остановилась посреди кухни, оглядывая пустоту стола. Тишина стала звенящей. Она медленно перевела взгляд на сына, потом на невестку.
— Я ехала через весь город, — тихо, с пугающим спокойствием произнесла она. — Я везла вам домашние котлеты, банки с соленьями. Я беспокоилась. А меня встречают пустым столом и закрытой дверью?
Она поставила тяжелую сумку на стул и начала выкладывать на стол банки, громко стуча стеклом по столешнице.
— Вот, жрите, — говорила она с каждым ударом. — Огурцы. Лечо. Грибы. Мать же не гордая, мать обслужит. А невестке царевне недосуг чайник поставить.
— Мам, подожди, я сейчас всё сделаю! — Олег метнулся к чайнику, но Галина Петровна властным жестом остановила его.
— Не надо, — сказала она ледяным тоном. — Не хочу. Аппетит пропал. Знаешь, Олег, я захожу в эту квартиру и не чувствую, что я дома. Я чувствую, что я во вражеском тылу. Здесь холодно, грязно и мне здесь не рады.
Она села на стул, тяжело опершись руками о колени, и посмотрела на сына снизу вверх долгим, значительным взглядом.
— Я, конечно, старая женщина, могу и потерпеть. Но скажи мне, сынок, долго ты собираешься жить в таком свинарнике с женщиной, которая тебя не уважает? Которая твою мать на порог не пускает? Я ведь не вечная, Олег. И сердце у меня не железное.
Олег замер с чайником в руке. Его лицо потемнело. Он медленно поставил чайник обратно на подставку и повернулся к Татьяне. В его глазах больше не было даже остатков человечности — только холодная ярость фанатика, которому указали на еретика.
— Ты слышала, что мама сказала? — спросил он шепотом, от которого у Татьяны похолодело внутри. — Ты довела её. Ты до слез мать довела.
— Она не плачет, Олег, — ответила Татьяна, глядя на абсолютно сухое, каменное лицо свекрови. — Она тобой манипулирует.
— Замолчи! — заорал Олег, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули банки с соленьями. — Закрой свой рот!
Галина Петровна даже не вздрогнула. Она сидела неподвижно, как монумент, наблюдая за происходящим с видом судьи, уже вынесшего смертный приговор, и ждущего только приведения его в исполнение.
— Решай, сынок, — бросила она в пустоту, не глядя ни на кого. — Либо мы наводим здесь порядок раз и навсегда, либо ноги моей здесь больше не будет. Я в этот гадюшник больше ни ногой.
Олег тяжело дышал. Он посмотрел на мать, потом на жену. Выбор был сделан еще до того, как он был озвучен. Механизм, запущенный много лет назад властной рукой матери, сработал безотказно.
— Таня, — сказал он чужим, мертвым голосом. — Ключи. Все комплекты. На стол. И извинись перед матерью. На коленях. Сейчас же.
— На колени? — переспросила Татьяна. Её голос прозвучал на удивление ровно в густой, пахнущей маринадом и чужими духами атмосфере кухни. Она смотрела на мужа и видела, как его лицо, искаженное гримасой ожидания, превратилось в маску чужого, опасного человека. — Ты серьезно, Олег? Ты хочешь, чтобы я ползала перед ней, потому что она не смогла открыть дверь своим ключом?
— Я хочу, чтобы ты знала своё место, — процедил Олег, делая шаг к ней. Его руки сжались в кулаки. — Ты оскорбила мою мать. Ты заставила её чувствовать себя лишней. В моем доме это преступление. Считай до трех. Раз.
Галина Петровна сидела неподвижно. Она даже не смотрела на невестку, полностью сосредоточившись на банке с огурцами. Она достала один, хрустнула им, и этот звук в тишине показался оглушительным выстрелом. Она жевала медленно, с наслаждением, всем своим видом показывая: правосудие свершается, и оно неизбежно.
— Я не буду этого делать, — сказала Татьяна, глядя прямо в глаза мужу. — И ключи я тебе не отдам. Если ты хочешь жить с мамой — живи. Но без меня.
— Два, — произнес Олег, и в его глазах вспыхнул холодный, бешеный огонь. — Ты, кажется, не поняла. Это не просьба. Это условие твоего нахождения здесь.
— Тогда я выбираю не находиться здесь, — Татьяна развернулась, чтобы уйти в комнату и собрать вещи, но Олег оказался быстрее.
Он рванул её за плечо, грубо разворачивая к себе. Пальцы больно впились в мякоть руки, оставляя синяки.
— Куда собралась? — рявкнул он ей в лицо, обдавая запахом несвежего дыхания и ярости. — Вещи собирать? Чемоданы паковать? Нет, дорогая. Ты пришла сюда голодранкой, голодранкой и уйдешь.
Он потащил её в прихожую. Татьяна пыталась упереться ногами в ламинат, хваталась свободной рукой за дверные косяки, но Олег был сильнее. Он действовал с пугающей эффективностью, словно давно репетировал этот сценарий в голове. Галина Петровна, оставаясь на кухне, лишь громко крикнула вслед:
— Правильно, сынок! Гниль надо вырезать сразу, пока она весь дом не заразила. Нечего с ней церемониться, она доброты не понимает!
Олег выволок Татьяну в коридор. Там всё еще валялись её вещи, которые он вытряхнул из сумки в самом начале вечера — помада, влажные салфетки, чеки. Теперь они летели в разные стороны под его ногами.
— Убирайся, — прохрипел он, толкая её к входной двери. — Прямо сейчас. Вон!
— Дай мне хотя бы куртку! Там зима! — закричала Татьяна, пытаясь вырваться из его железной хватки. — Ты не имеешь права выгонять меня на мороз в свитере!
Олег на секунду остановился. Он посмотрел на вешалку, где висело её пальто и стояли зимние сапоги. Усмешка искривила его губы.
— Ах, куртку? — переспросил он. — Пожалуйста. Я сегодня добрый.
Он сорвал пальто с крючка, но не отдал ей в руки. Он распахнул входную дверь и швырнул одежду прямо на грязный бетон лестничной площадки. Следом полетели сапоги — один ударился о перила и упал пролетом ниже, второй глухо стукнулся о соседскую дверь.
— А теперь — пошла, — Олег схватил Татьяну за шиворот, как нашкодившего котёнка.
— Олег, не надо, пожалуйста! — это был не крик о помощи, а последняя попытка достучаться до остатков его разума. — Ты же человек! Что ты творишь?!
— Я сын своей матери, — отрезал он.
Резкий толчок в спину вышиб из неё дух. Татьяна вылетела на лестничную клетку, не удержала равновесия и упала на колени, жестко ударившись о ледяной бетонный пол. Ладони обожгло холодом и грязью. Она вскинула голову, глотая воздух, и увидела мужа, стоящего в проеме света.
Он возвышался над ней, огромный, темный силуэт на фоне теплой, уютной прихожей. За его спиной, в глубине квартиры, мелькнула фигура Галины Петровны. Свекровь вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. Она посмотрела на валяющуюся на полу невестку с выражением брезгливого удовлетворения, словно только что вынесла мусор.
— Замки она менять вздумала, — громко сказала свекровь, обращаясь к сыну, но так, чтобы слышала Татьяна. — Вот теперь пусть подъезд и охраняет. Там ей самое место. Закрывай, Олежек, дует.
— Ключи, — вспомнил Олег.
Он шагнул за порог, наклонился и рывком выдернул из кармана Татьяниных джинсов, которые она так и не успела переодеть после работы, ту самую злосчастную связку. Татьяна даже не сопротивлялась — она была в оцепенении от ужаса и боли.
— Вот теперь порядок, — сказал он, выпрямляясь. — Больше ты мой замок не тронешь. Документы на развод я пришлю почтой. И не вздумай возвращаться, иначе я спущу тебя с лестницы уже по-настоящему.
Дверь захлопнулась.
Звук был коротким и окончательным, как удар молотка судьи. Щелкнул замок. Затем второй оборот. Потом третий. Скрежет металла разнесся по гулкому подъезду, отдаваясь эхом в голове Татьяны.
Она осталась одна. В одних носках на ледяном бетоне. Рядом валялось пальто, испачканное побелкой и пылью, а где-то внизу, в темноте лестничного пролета, лежал одинокий сапог. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука — ни криков, ни споров. Там, внутри, воцарилась идеальная гармония. Сын вернулся к матери, изгнав чужеродный элемент.
Татьяна медленно, морщась от боли в ушибленных коленях, потянулась к пальто. Её руки дрожали, но слез не было. Внутри выжгло всё, оставив только звенящую, кристальную ясность. Она накинула пальто прямо на плечи, чувствуя, как холод пробирает до костей, и посмотрела на глазок двери, в котором уже погас свет. Жизнь, которую она строила три года, закончилась не судом и не разделом имущества. Она закончилась щелчком замка, который она так опрометчиво пыталась сменить…
