— Ты отдал ключи от нашей квартиры своему племяннику-студенту, потому что ему не нравится жить в общаге? А меня ты спросил?! Я прихожу домой, а у меня на кухне сидит толпа подростков и ест мой суп прямо из кастрюли! Это мой дом, а не ночлежка для твоей нищей родни! Пусть валит на вокзал или снимает угол, мне плевать! — орала Наталья, сжимая смартфон так, что побелели костяшки пальцев.
Она не стала слушать сбивчивые оправдания мужа, которые тонули в шуме уличного трафика на том конце провода. Палец с силой ткнул в красную иконку сброса вызова. Телефон полетел на тумбочку в прихожей, чудом не сбив флакон дорогих духов, но сбив с места связку ключей, которая с противным звоном упала на кафель.
Дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками. Наталья прислонилась спиной к входной двери и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Дрожь не от страха, а от бешенства, от адреналина, который затопил её с головой, стоило ей переступить порог собственной квартиры двадцать минут назад.
Этот вечер должен был стать идеальным завершением тяжелой рабочей недели. Наталья поднималась на третий этаж сталинки, мечтая лишь об одном: снять тесные офисные туфли, смыть макияж и в полной тишине съесть тарелку вчерашнего борща. Но ещё на лестничной клетке она поняла, что планы рухнули.
Из-за её двери, обитой коричневым дермантином, доносилось глухое, ритмичное уханье басов. Кто-то слушал рэп. Громко, нагло, без всякого уважения к соседям и времени суток. Наталья нахмурилась, вставила ключ в замок, но он провернулся слишком легко — дверь была не заперта на нижний оборот, которым пользовались только они с Дмитрием.
Толкнув створку, она сразу же закашлялась. В нос ударил густой, приторно-сладкий запах вейпа — «дыня с мятой», химическая вонь, от которой мгновенно запершило в горле. К этому амбре примешивался дух немытых тел, дешевых чипсов и мужских носков.
В прихожей царил хаос, напоминающий тамбур плацкартного вагона. Прямо на светлом коврике, который Наталья чистила специальным средством каждое воскресенье, громоздилась гора обуви. Грязные, растоптанные кроссовки сорок пятого размера валялись вперемешку с ботинками поменьше. С подошв натекли грязные лужицы, в которых плавали мелкие камешки и песок. Чья-то серая болоньевая куртка была небрежно брошена на банкетку, придавив собой её, Натальи, любимый кашемировый шарф.
— Ну, короче, я ей говорю, типа, ты чего ломаешься, коза… — донесся с кухни гогочущий мужской бас, перекрывая музыку.
Наталья, не разуваясь, прошла по коридору. Под каблуками противно хрустело. Она опустила взгляд: на ламинате валялись раздавленные чипсы. Кто-то просыпал их и просто растер подошвой, даже не подумав убрать. Ярость, холодная и острая, как скальпель, кольнула где-то под ребрами.
На кухне картина была еще более «живописной». За её обеденным столом из массива дуба сидели трое. Один, вихрастый и прыщавый, в растянутой футболке, развалился на стуле, по-хозяйски закинув ногу на ногу так, что грязный мысок кроссовка упирался прямо в резную ножку стола. Второй, в черном худи с капюшоном, парил своим устройством, пуская кольца дыма в идеально белый потолок.
А третий — Паша, сын сестры Дмитрия, тот самый «бедный студент», о котором муж прожужжал все уши, — хозяйничал у плиты.
Крышка с большой эмалированной кастрюли была сдвинута. Паша держал в руке половник и, прихлебывая прямо из него, пробовал борщ, капая красным бульоном на белоснежную варочную панель. На столе царил разгром: батон белого хлеба был разломан руками, крошки усеяли всю скатерть. Рядом лежал батон сырокопченой колбасы — той самой, «праздничной», которую Наталья берегла к выходным. Колбаса была нарезана варварскими, толстыми ломтями, будто её рубили топором.
— О, теть Наташ, здрасьте! — Паша обернулся, заметив её в дверном проеме. Во рту у него был кусок хлеба. Он даже не подумал смутиться. — А мы тут это… подкрепиться решили. Дядя Дима сказал, можно располагаться.
Наталья медленно перевела взгляд с грязных кроссовок вихрастого парня на лицо племянника.
— Дядя Дима сказал? — переспросила она тихо. Голос звучал глухо, как из бочки.
— Ну да, — Паша беззаботно пожал плечами и снова зачерпнул борщ половником, отправляя его в рот. — Он ключи дал. Сказал, поживи пока, раз в общаге условия жесть. Тараканы там, все дела. А это пацаны мои, с потока. Мы чисто пожрать зашли, ща конспекты перепишем и музыку потише сделаем, вы не переживайте.
Парень в худи выпустил очередное облако пара и лениво кивнул, даже не поздоровавшись.
Наталья сделала шаг к раковине. Там, в мыльнице, лежало тяжелое вафельное полотенце, которым она протирала стол. Оно было мокрым и серым. Наталья взяла его в руку. Холодная, влажная ткань приятно оттянула ладонь. Вес показался ей достаточным.
— Пожрать зашли? — повторила она, делая шаг к столу. Глаза её сузились.
— Э, женщина, вы чего? — парень в капюшоне наконец-то напрягся, убирая вейп в карман. — Мы же сказали…
Наталья размахнулась всем корпусом и с коротким, хлестким звуком ударила мокрым полотенцем прямо по столу, в сантиметре от руки вихрастого гостя. Звук удара был похож на выстрел. Крошки и куски колбасы подпрыгнули.
— Вон! — рявкнула она так, что вихрастый подскочил на стуле, едва не опрокинувшись назад. — Вон отсюда, паразиты! Считаю до трех! Раз!
— Теть Наташ, вы че, больная? — Паша выронил половник. Тот с лязгом ударился о край кастрюли и плюхнулся внутрь, обдав плиту и футболку парня жирными брызгами. — Дядя Дима разрешил!
— Два! — Наталья снова замахнулась. На этот раз тяжелый конец полотенца смачно шлепнул парня в капюшоне по плечу. Ткань оставила мокрый след на черной ткани худи. Тот взвизгнул, вскакивая на ноги.
— Валим, пацаны, она бешеная! — заорал вихрастый, роняя стул. Он попятился к выходу, спотыкаясь о собственные ноги.
— Три! — Наталья двинулась на них, занося своё «оружие» для нового удара.
Они ломанулись в коридор, толкаясь плечами, матерясь и сшибая углы. Паша попытался что-то возразить, но, увидев перекошенное от ярости лицо тетки, решил не испытывать судьбу и побежал за друзьями.
— Обувь! — скомандовала Наталья, нависая над ними в тесной прихожей, пока они, прыгая на одной ноге, пытались натянуть кроссовки. — Живо! Чтобы духу вашего здесь не было через десять секунд!
— Рюкзак! Мой рюкзак на кухне! — завопил Паша, уже стоя в одном ботинке у двери. — Там ноут!
Наталья, не говоря ни слова, метнулась обратно. Огромный, грязный спортивный баул валялся у входа в кухню. Она схватила его за лямку — тяжелый, зараза, — и с силой проволокла по коридору.
— Лови! — выдохнула она, размахнувшись.
Рюкзак пролетел через площадку, ударился о перила и с глухим стуком приземлился на бетонный пол лестничной клетки. Что-то внутри хрустнуло, но Наталье было все равно.
— Ключи! — она протянула руку ладонью вверх, преграждая Паше путь к бегству. — Сюда. Быстро.
— Я дяде Диме скажу… — начал было ныть племянник, его лицо пошло красными пятнами обиды.
— Я сказала, ключи! Или я сейчас спущу тебя с лестницы вслед за твоим баулом! — Наталья сделала резкое движение полотенцем.
Паша дернулся, суетливо похлопал по карманам джинсов, выудил связку с брелоком в виде футбольного мяча и швырнул их на пол к ногам Натальи.
— Психичка, — буркнул он и выскочил за дверь, где его друзья уже торопливо спускались на пролет ниже.
— Еще раз увижу здесь твою рожу — вызову дезинфекторов, — пообещала она ледяным тоном.
Она с грохотом захлопнула дверь, отсекая шум и вопли с лестницы. Щелкнули замки. Один, второй, третий. Дрожащими руками она подняла ключи с пола — они были теплыми и липкими. Её ключи. От её дома. Который какой-то сопляк считал своим правом превратить в свинарник.
Наталья прошла на кухню. Посмотрела на лужу борща на плите. На обгрызенный кусок хлеба. На окурки в чашке из-под чая, которую она привезла из отпуска. Ярость никуда не делась, она только загустела, превратившись в тяжелый ком в желудке.
Она достала телефон и набрала номер мужа. Гудки шли долго. Наконец, он ответил.
— Наташ, ты чего звонишь? Я еще на совещании…
И тогда она начала орать. Орать так, как не орала никогда в жизни.
Дмитрий влетел на лестничную площадку, перепрыгивая через ступеньки, хотя лифт работал исправно. Его гнало вперед чувство уязвленной справедливости и клокочущая злость на жену, которая, по его мнению, окончательно выжила из ума. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он вывернул из-за угла, был синий спортивный рюкзак. Он валялся у мусоропровода, жалкий, перекошенный, похожий на сбитое животное. Одна лямка была оторвана, из бокового кармана торчал провод зарядки.
Это зрелище подействовало на Дмитрия как красная тряпка на быка. Он подхватил рюкзак, стряхнул с него невидимую пыль и с грохотом вставил ключ в замок своей квартиры. Дверь поддалась рывком.
— Ты совсем с катушек слетела?! — заорал он с порога, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. — Ты что творишь, истеричка? Пацан мне звонит, чуть не плачет, говорит, ты его чуть ли не пинками выгнала! Он же ребенок! Он в чужом городе!
Наталья стояла в дверном проеме кухни. Она уже успела переодеться в домашнее, но лицо её оставалось таким же каменным, как и полчаса назад. В руках она держала швабру, но держала её не как инструмент для уборки, а как боевой посох.
— Ребенок? — переспросила она тихо, и в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике мужа. — Дима, разуй глаза. Этот твой «ребенок» выше тебя ростом и весит центнер. И этот «ребенок» превратил наш дом в привокзальный сортир за два часа.
Дмитрий швырнул рюкзак на пол в прихожей, демонстративно показывая, что вещи племянника будут находиться здесь. Он шагнул к жене, нависая над ней.
— Не преувеличивай! — рявкнул он. — Ну посидели пацаны, ну поели. Что, тебе супа жалко? Для родной крови тарелки борща пожалела? Я не знал, что живу со жлобихой.
— Пройди, — Наталья отступила в сторону, приглашая его на кухню. — Пройди и посмотри. И только попробуй сказать мне, что это нормально.
Дмитрий фыркнул, но прошел. На кухне все еще висел тяжелый запах дешевой химии от вейпа, который не выветрился даже через открытую форточку. Он посмотрел на стол. Наталья специально ничего не убирала.
На белой скатерти темнели жирные пятна от колбасы. Хлебные крошки были везде: на столе, на стульях, на полу. В углу валялась пустая пачка из-под сигарет, хотя в их доме никто не курил уже лет десять. Но самое главное — плита. Варочная панель, гордость Натальи, была залита жирным красным бульоном, который уже начал присыхать коркой.
— И что? — Дмитрий развел руками, стараясь не замечать очевидного свинства. — Ну, насвинячили немного. Парни молодые, голодные. Убрали бы за собой. Ты им даже слова сказать не дала, сразу в позу встала. Можно было просто попросить, а не вышвыривать вещи как собакам!
— Я не нанималась в уборщицы к твоему племяннику, — отчеканила Наталья. — И я не давала согласия на то, чтобы здесь устраивали проходной двор. Ты почему меня не спросил? Почему я узнаю о том, что у нас живет посторонний мужик, только когда натыкаюсь на его грязные трусы в своей ванной?
— Потому что он не посторонний! — взревел Дмитрий, ударяя кулаком по дверному косяку. — Он сын моей сестры! У него сложная ситуация. В общаге клопы, соседи алкаши. Куда ему идти? На улицу? Я должен был помочь! Семья должна помогать друг другу, если ты забыла значение этого слова!
— Семья — это мы с тобой, Дима. Были, по крайней мере, — Наталья смотрела на него холодным, немигающим взглядом. — А это — твоя родня, которая решила, что им все должны. Почему ты не поселил его в гостиницу? Почему не снял ему квартиру, если такой добрый? За мой счет решил благотворительностью заняться? За счет моих нервов и моего комфорта?
— Какой гостинице? Откуда у студента деньги? — Дмитрий начал заводиться еще больше, чувствуя, что аргументы жены бьют по больному — по его самолюбию «главы клана», который не может обеспечить всех. — И у меня сейчас нет лишних денег, ты знаешь. А у нас трешка! Одна комната пустует! Что тебе стоит, если парень поживет месяц-другой, пока не освоится? Тебе жалко квадратных метров?
— Мне жалко себя, — отрезала Наталья. — Я прихожу с работы и хочу отдыхать. А не слушать рэп и не отмывать унитаз за тремя лбами. Ты видел этот унитаз? Сходи посмотри. Они даже смывать за собой не научились.
Дмитрий поморщился. Бытовые подробности его раздражали. Они мешали ему чувствовать себя благородным спасителем.
— Это мелочи! — отмахнулся он. — Бытовуха! Приучим, научим. Пашка нормальный парень, просто растерялся. А ты… ты повела себя как базарная хабалка. Выгнать человека на ночь глядя! Ты хоть понимаешь, как я теперь перед сестрой выгляжу? Она мне звонила, плакала. Спрашивала, за что мы так с её сыночком.
— Пусть забирает своего сыночку обратно, — Наталья сжала черенок швабры так, что побелели пальцы. — Или пусть сама приезжает и моет за ним полы. Здесь его не будет. Точка.
— Это и мой дом тоже! — голос Дмитрия сорвался на визг. Он шагнул к Наталье вплотную, нарушая её личное пространство. — Я здесь тоже хозяин! И я имею право приглашать гостей! Если я сказал, что племянник будет жить здесь, значит, он будет жить здесь!
Он резко развернулся и пошел в прихожую. Наталья слышала, как он гремит вещами, поднимая рюкзак с пола.
— Ты куда? — крикнула она, не сходя с места.
— За Пашей! — гаркнул Дмитрий из коридора. — Он сидит на лавке у подъезда. Я сейчас приведу его обратно. И он будет здесь ночевать. А если тебе что-то не нравится — можешь закрыться в спальне и не выходить.
Наталья почувствовала, как внутри все обрывается. Это был уже не просто спор о грязной посуде. Это было открытое объявление войны. Муж, человек, с которым она прожила пятнадцать лет, прямо сейчас говорил ей, что мнение какого-то сопливого племянника и его истеричной мамаши для него важнее, чем комфорт собственной жены.
— Если ты приведешь его обратно, — сказала она громко и отчетливо, чтобы он услышал каждое слово, — то можешь сразу стелить себе рядом с ним на коврике.
Дмитрий на секунду замер у двери, держась за ручку.
— Не пугай меня, Наташа, — бросил он через плечо, и в его голосе прозвучало презрение. — Никуда ты не денешься. Перебесишься и успокоишься. Ты просто устала. А суп я новый сварю, подумаешь, трагедия.
Дверь хлопнула. Наталья осталась одна посреди грязной кухни. Она слышала, как лифт поехал вниз. Он действительно пошел за ним. Он действительно собирался притащить этого хама обратно в их дом, наплевав на её слова, на её чувства, на грязь и вонь.
Она медленно опустила швабру. Спокойствие, которое она удерживала из последних сил, начало трещать по швам. Но это была не истерика. Это была холодная, расчетливая решимость человека, которого загнали в угол в собственном доме.
Наталья подошла к холодильнику. Открыла его. Полки были полупустыми — «орда» смела всё, что можно было съесть без готовки: сыр, ветчину, йогурты. Остались только замороженные овощи и банка горчицы.
— Хорошо, Дима, — прошептала она в пустоту. — Хочешь быть добрым дядюшкой? Будь. Только платить за этот банкет ты будешь сам. До последней копейки.
Она захлопнула холодильник, прошла в спальню и достала из шкафа большой чемодан. Нет, она не собиралась уходить. Это был её дом, в который она вложила душу и деньги. Уходить должен был не хозяин. Но раз муж решил превратить квартиру в общежитие, то и правила здесь теперь будут как в самом суровом общежитии.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал как скрежет металла по стеклу. Наталья не сдвинулась с места, продолжая стоять в проходе между кухней и коридором, скрестив руки на груди. Дверь открылась, и Дмитрий буквально втолкнул племянника обратно в квартиру. Паша, сжимая в руках лямку порванного рюкзака, выглядел уже не таким наглым, как час назад. Он мялся, прятал глаза и старался стать незаметным, что при его габаритах и сорок пятом размере ноги было задачей невыполнимой.
— Заходи, Паша, и никого не слушай, — громко, с вызовом произнес Дмитрий, бросая на жену испепеляющий взгляд. — Ты у себя дома.
— Не у себя, а в гостях, — холодно поправила Наталья. — И, судя по всему, в гостях незваных.
Дмитрий швырнул ключи на тумбочку, едва не разбив зеркало. Он тяжело дышал, лицо его пошло красными пятнами. Он явно готовился к этому раунду, пока спускался за «ребенком» на улицу.
— Хватит! — рявкнул он, стягивая куртку. — Я не позволю тебе унижать парня. Он будет жить здесь столько, сколько понадобится. Неделю, месяц, год — мне плевать. Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя.
— Отлично, — кивнула Наталья, не повышая голоса. — Твоя квартира — твои правила. Но и твои расходы. Ты в холодильник заглядывал, кормилец?
— Что ты мне этим холодильником тычешь? — Дмитрий поморщился, словно от зубной боли. — Купим мы еды! Подумаешь, беда! С голоду не помрем.
— Не «мы», Дима. А ты, — Наталья шагнула к нему, сокращая дистанцию. — Давай посчитаем. Твой племянник и два его друга за один присест уничтожили продуктов на три тысячи рублей. Это была моя колбаса, мой сыр и мясо, которое я купила на свои деньги. Ты в этом месяце в бюджет вложил только коммуналку и макароны по акции.
Паша вжался в стену, делая вид, что очень увлечен разглядыванием вешалки. Ему было явно неловко, но не настолько, чтобы уйти. Халява перевешивала стыд.
— Ты мелочная! — выплюнул Дмитрий. — Ты считаешь куски! Как тебе не стыдно? Это же родная кровь! У сестры сейчас трудности, она каждую копейку считает, а ты, сидя на своей жирной зарплате, жалеешь парню кусок хлеба!
— Я жалею не хлеб. Я жалею свои силы, — Наталья перевела взгляд на Пашу, и тот сразу уставился в пол. — Твой племянник — взрослый лось. Почему он не работает? Почему он не в состоянии купить себе батон и пачку пельменей? Почему я должна приходить с работы и видеть, как он жрет мои деликатесы, не спросив разрешения?
— Потому что он студент! Ему учиться надо! — Дмитрий встал грудью на защиту родственника. — А ты… ты просто зажралась, Наташа. Ты привыкла к комфорту, к своим спа-салонам, к дорогим шмоткам. Ты забыла, что такое быть простым человеком. Ты превратилась в сухую, расчетливую стерву, для которой банка икры важнее человеческих отношений!
Наталья усмехнулась. Усмешка получилась страшной, кривой.
— Ах, стерву? — переспросила она. — Значит, когда я оплачивала ремонт в этой квартире, я была хорошей? Когда я закрыла твой кредит на машину, я была любимой женой? А как только я отказалась обслуживать твою наглую родню, я стала стервой?
— Не смей попрекать меня деньгами! — заорал Дмитрий, и слюна брызнула у него изо рта. — Да, ты зарабатываешь больше! И что теперь? Я должен ползать перед тобой на коленях? Я мужик в этом доме!
— Мужик решает проблемы, Дима, а не создает их жене, — отрезала Наталья. — Хочешь быть благородным доном Корлеоне для своей семьи? Пожалуйста. Но за свой счет.
Она развернулась и пошла на кухню. Дмитрий, решив, что разговор окончен в его пользу, подтолкнул Пашу в спину: — Иди в гостиную, кидай вещи. Сейчас разберемся.
Он пошел следом за женой, готовый развить успех и заставить её признать поражение.
— И насчет готовки, — бросил он ей в спину уже более спокойным, менторским тоном. — Паше нужно нормальное питание. Супы, горячее. У него гастрит. Так что ты давай, не дури, свари чего-нибудь свежего. Того борща все равно уже нет.
Наталья резко остановилась посреди кухни. Она взяла со стола тот самый нож, которым Паша кромсал колбасу, и с размаху воткнула его в деревянную разделочную доску. Звук удара заставил Дмитрия вздрогнуть.
— Ты меня плохо слышал? — спросила она очень тихо. — Я больше не готовлю. Ни тебе, ни ему. У меня забастовка.
— Что? — Дмитрий опешил. — В смысле не готовишь? А жрать мы что будем?
— А это ваши проблемы, — Наталья пожала плечами. — У тебя есть руки, у твоего племянника есть руки. Вперед. Магазин за углом, плита перед вами. Можете варить макароны, можете жарить гвозди. Я палец о палец не ударю.
— Ты не можешь так поступить! — возмутился Дмитрий. — Это твоя обязанность как жены! Хранительница очага, черт возьми!
— Очаг погас, Дима. Его залили прокисшим борщом твои родственники, — Наталья открыла навесной шкаф, где хранились крупы, чай и кофе. Она начала методично сгребать пачки на стол.
— Ты что делаешь? — насторожился муж.
— Делю имущество, — спокойно ответила она. — Это мой кофе. Это мой дорогой чай. Это рис басмати, который я покупала себе. А вот эта пачка серых макарон — твоя. Забирай.
— Ты больная… — прошептал Дмитрий, глядя на неё с ужасом и отвращением. — Ты реально больная. Из-за еды, из-за куска колбасы ты готова разрушить семью?
— Семью разрушаю не я. Семью разрушаешь ты, когда приводишь в наш дом посторонних людей и требуешь, чтобы я их обслуживала, — Наталья сгребла свои продукты в охапку. — Я сейчас унесу это к себе в комнату. И запру дверь. Если хоть кто-то из вас подойдет к моей полке в холодильнике или возьмет мой шампунь в ванной — я спущу все это в унитаз.
— Только попробуй! — взвизгнул Дмитрий. — Я этот замок выломаю!
— Попробуй, — кивнула она. — И тогда я вызову полицию. И скажу, что в квартире посторонний, а муж угрожает мне расправой. И поверь, Дима, я напишу заявление. Я не пожалею.
Она прошла мимо него, нагруженная пачками чая и кофе, как муравей. Дмитрий смотрел ей вслед, сжимая и разжимая кулаки. В гостиной, сидя на краю дивана, сжавшись в комок, сидел Паша. Он слышал каждое слово.
— Дядя Дим… может, я пойду? — подал голос племянник. — Ну ее нафиг, она реально бешеная.
— Сидеть! — рявкнул Дмитрий, вымещая злость на парне. — Никуда ты не пойдешь! Мы её прогнем! Она перебесится. Завтра же приползет извиняться, когда жрать захочет или когда совесть проснется. Это мой дом! И ты будешь здесь жить!
Он схватил пустую кастрюлю из-под борща и с грохотом швырнул её в раковину. Металл ударился о металл с оглушительным звоном, похожим на похоронный колокол по их браку. Но Наталья за закрытой дверью спальни этого уже не слышала. Она поворачивала ключ в замке межкомнатной двери, отгораживаясь от собственного мужа, ставшего вдруг совершенно чужим человеком. Война перешла в стадию окопного противостояния. И пленных здесь брать никто не собирался.
— А ну открой! Ты что, совсем берега попутала? Ты пароль от вай-фая сменила? Паше заниматься надо, у него онлайн-семинар через пятнадцать минут, а инета нет! Открой, я кому говорю! — Дмитрий колотил кулаком в запертую дверь спальни так, что с косяка посыпалась мелкая штукатурка.
За дверью царила тишина. Дмитрий ударил ещё раз, уже ногой, оставляя на белом дереве грязный след от подошвы. В гостиной, на разложенном диване, сидел Паша. Он выглядел помятым после ночи на неудобных подушках, кутался в колючий плед и с надеждой смотрел на дядю, держа в руках «ослепший» ноутбук.
— Дядь Дим, ну реально, мне препод сейчас «неуд» влепит, — заныл племянник. — Сделай что-нибудь. Она там живая вообще?
Щелкнул замок. Дверь распахнулась, но не от удара, а изнутри. На пороге стояла Наталья. Она была уже полностью одета для работы: строгий костюм, идеальная укладка, холодный, непроницаемый взгляд. В руках она держала свою сумочку, а под мышкой — шнур питания от роутера.
— Интернет, Дима, оплачиваю я. С моего личного счета, — произнесла она ровным голосом, перешагивая через осыпавшуюся штукатурку. — Договор оформлен на меня. Хотите сеть? Проводите свою линию. Звоните провайдеру, платите за подключение, покупайте оборудование. А моим пользоваться никто не будет.
— Ты… ты крыса! — выдохнул Дмитрий, глядя на черный моток проводов у неё под мышкой. — Ты у парня учебу срываешь из-за своих принципов? Тебе провода жалко?
Наталья прошла мимо него, направляясь в прихожую. По пути она демонстративно перешагнула через пустую коробку из-под пиццы, которая валялась прямо посреди коридора. Ночью мужчины, видимо, решили, что раз готовки не будет, можно устроить праздник непослушания.
— Мне жалко денег, Дима. И нервов, — бросила она через плечо. — Кстати, туалетную бумагу я тоже забрала. Она у меня в шкафчике под замком. Привыкайте подтираться рекламными газетами, раз уж вы решили превратить квартиру в помойку.
Дмитрий бросился за ней, хватая её за локоть. Его лицо перекосило от бессильной злобы. Он ожидал истерики, слез, битья посуды — чего-то, с чем он умел справляться. Но он не был готов к этой холодной, бухгалтерской войне на истощение.
— Ты не посмеешь так жить! — прошипел он ей в лицо. — Мы семья! Ты обязана считаться со мной!
Наталья стряхнула его руку брезгливым движением, словно смахнула налипшую грязь.
— Мы не семья, Дима. Семья закончилась вчера, когда ты притащил сюда этого трутня и заявил, что мое мнение здесь ничего не стоит. Теперь мы соседи. Сожители в коммунальной квартире. И у нас теперь новый режим.
Она подошла к электрощитку, висевшему у входной двери, открыла пластиковую дверцу и щелкнула тумблером. В ванной, туалете и на кухне погас свет.
— Это что такое? — Дмитрий опешил, глядя на темный коридор.
— Это разделение счетов, — пояснила Наталья, доставая из сумочки маленький навесной замок и вешая его на дужку щитка — благо, конструкция позволяла. Ключ она спрятала в карман. — Свет горит только в моей комнате и в коридоре, когда я ухожу. Хотите пользоваться электричеством в местах общего пользования — платите. С тебя половина суммы за прошлый месяц плюс аванс за этот. И за гостя накинь тридцать процентов. Пока денег не увижу, будете сидеть со свечками. Романтика.
— Ты больная сука! — заорал Паша с дивана, поняв, что интернета не будет, а теперь еще и в туалет придется ходить в потемках. — Дядя Дима, да выкинь ты её отсюда!
Наталья медленно повернула голову в сторону гостиной. Взгляд её был таким тяжелым, что парень поперхнулся воздухом и вжался в спинку дивана.
— Это моя квартира ровно на пятьдесят процентов, мальчик, — сказала она тихо, но отчетливо. — И если ты еще раз откроешь рот в мою сторону, я вызову наряд и скажу, что ты украл у меня золото. И поверь, пока твой дядя будет бегать и доказывать обратное, ты будешь сидеть в камере с настоящими уголовниками, а не с первокурсниками.
— Не слушай её, Паша! — взвизгнул Дмитрий, понимая, что теряет контроль над ситуацией. — Она блефует! Наташа, прекрати этот цирк! Верни роутер, включи свет! Ты унижаешь сама себя!
— Я себя спасаю, — Наталья обулась, взяла с полки свои ключи. — Слушайте внимательно. Стиральным порошком моим не пользоваться. Гель для душа — мой. Посуду мою не брать. Увижу, что взяли мою чашку — разобью. Увижу, что сожрали мой йогурт — вылью кефир вам в кровать. Я не шучу, Дима. Ты хотел войны? Ты её получил.
— Да пошла ты! — Дмитрий пнул стену. — Я сегодня же подам на развод! Я не буду жить с монстром!
— Подавай, — равнодушно кивнула она, открывая входную дверь. — Мне все равно. Только учти: пока нас не разведут и не разменяют квартиру, я буду жить здесь. И этот ад будет продолжаться каждый день. Я превращу твою жизнь в такой кошмар, что общага твоему племяннику раем покажется.
Она вышла на лестничную клетку. Дмитрий выскочил следом, в одних трусах и майке, трясясь от ярости.
— Ты пожалеешь! — орал он на весь подъезд, пугая соседскую кошку. — Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь одна в своей жадности! Кому ты нужна такая старая и злая?!
Наталья даже не обернулась. Она вызвала лифт, поправила прическу, глядя в свое отражение в металлической двери подъемника. Там отражалась уставшая, но абсолютно спокойная женщина.
— А лампочку в прихожей я тоже выкрутила, — сказала она, когда двери лифта открылись. — И, кстати, Дима, проверь свои ботинки. Кажется, ваш ночной пир с пиццей привлек тараканов. Или я просто вылила туда остатки того прокисшего супа. Уже не помню.
Двери лифта закрылись, отсекая вопли мужа и отборный мат племянника. Наталья нажала кнопку первого этажа. Внутри было пусто и тихо. Сердце билось ровно. Руки не дрожали.
Она достала телефон, зашла в банковское приложение и заблокировала общую карту, к которой у Дмитрия был доступ. Затем открыла контакты и переименовала «Любимый муж» в «Сосед комната 2».
Вечером она вернется в этот ад. Она купит себе беруши, поставит замок на дверь своей комнаты и купит маленький холодильник, который спрячет в шкафу. Она не уйдет. Она выживет их отсюда, методично, день за днем, лишая комфорта, света и воздуха. Жалость умерла вчера вместе с пятном от борща на белой плите. Осталась только голая, холодная территория, которую нужно защищать.
Война за квадратные метры только началась, и пленных в ней брать никто не собирался…
