— Ты давай, налегай на холодец, Алёнка! Чего сидишь, ковыряешься как мышь в крупе? Сил-то набираться надо, мужика кормить, да и самой… кхм… соответствовать, — тетка Зина подмигнула так жирно и сально, что Алёне захотелось немедленно вымыть лицо с хозяйственным мылом.
Воздух в маленькой гостиной можно было резать ножом — густая, плотная смесь запахов жареной курицы, чесночного соуса и тяжелых, сладковатых духов «Красная Москва», которыми Зинаида Петровна поливалась от души, не жалея окружающих. Стол ломился. Это было то самое, беспощадное русское застолье: салаты, утопающие в майонезе так, что не разобрать ингредиентов, блестящие бока шпрот в масле, нарезанная толстыми ломтями копченая колбаса и бесконечные тарелки с нарезкой.
Алёна сидела на краю дивана, стараясь занимать как можно меньше места. Ей было душно. Вся эта квартира, заставленная громоздкой мебелью из девяностых, с коврами на стенах и хрусталем в сервантах, давила на нее физически. Но хуже обстановки были люди. Родня Артёма. Шумный, бесцеремонный клан, где понятие «личное пространство» считалось чем-то вроде буржуйского ругательства.
Артём, её муж, сидел рядом, раскрасневшийся и абсолютно довольный жизнью. Он уже опрокинул пару рюмок коньяка за здоровье именинницы — той самой тети Зины — и теперь с энтузиазмом расправлялся с «Сельдью под шубой». Его галстук был слегка сбит набок, верхняя пуговица рубашки расстегнута, открывая шею, на которой пульсировала жилка. Он был здесь своим. Он дышал этим чесночным воздухом, смеялся над плоскими шутками дяди Вадима и чувствовал себя как рыба в воде.
— Артёмка-то наш совсем схуднул, — продолжила Зина, накладывая себе ещё одну огромную ложку оливье. Она говорила громко, перекрикивая работающий телевизор, и брызги слюны иногда долетали до салатницы. — Работает много, нервы. Ты, Алёна, за ним плохо следишь. Мужику же не только борщ нужен, ему разрядка требуется. Качественная. А то ходит, как в воду опущенный.
— Да ладно тебе, теть Зин, — прочавкал Артём, не переставая жевать. — Нормально всё. Работа просто, проект сдаем.
— Ой, не свисти тетке, я же вижу, — она погрозила ему вилкой, на которую был наколот маринованный огурец. — Глаз у меня алмаз. Да и рассказывал ты намедни, что скучновато у вас стало. Быт заел, да?
Алёна напряглась. Вилка в её руке замерла над тарелкой. Какой ещё «быт заел»? О чем это она? Они женаты всего два года, и до этого момента Алёне казалось, что у них всё вполне гармонично. Но тон тетки Зины ей совершенно не понравился. В нём сквозило какое-то липкое, хозяйское знание, словно она заглядывала к ним в окна по ночам.
— Ну, бывает, — неопределенно мотнул головой Артём и потянулся за графином с морсом. — Устаем оба.
— Вот! Я и говорю! — торжествующе воскликнула Зинаида Петровна, привлекая внимание всего стола. Разговоры потихоньку стихли, родственники повернули головы, предвкушая интересное. Мать Артёма, полная женщина с высокой прической, одобрительно кивнула сестре. — Усталость усталостью, а супружеский долг никто не отменял. Артёмка мне жаловался, когда за дрелью заходил, что ты, Алёна, какая-то деревянная в последнее время. Без огонька, понимаешь?
Алёна почувствовала, как кровь отливает от лица, а кончики пальцев леменеют. Она медленно повернула голову к мужу. Артём не смотрел на неё. Он увлеченно вылавливал грибочек из миски, делая вид, что разговор самый обычный, про погоду или цены на бензин.
— Артём? — тихо спросила она, но её голос утонул в громогласном совете тетки.
— Ты не обижайся, девка, мы же свои, добра хотим, — Зинаида подалась вперед, и её необъятная грудь нависла над столом. — Он говорит, ты в последнее время всё больше отворачиваешься, спать хочешь. А когда дело доходит, так лежишь бревном, глаза в потолок. Это никуда не годится! Мужику страсть нужна, эмоция! А ты что? Зажатая вся, комплексов набрала. Он мне рассказал, как ты свет выключать требуешь. Глупости это! Чего там стесняться-то? Своего тела стыдиться — мужа не уважать.
За столом кто-то хихикнул. Двоюродная сестра Артёма, Светка, прикрыла рот ладонью, пряча ухмылку. Дядя Вадим крякнул и налил себе ещё водки, с интересом поглядывая на пунцовую Алёну.
— Тетя Зина, может, не надо? — слабо попыталась возразить Алёна, чувствуя, как к горлу подступает ком тошноты.
— Чего не надо? Учить вас, молодых, надо! — отрезала тетка. — А то разбежитесь через год. Артём сказал, ты оральный этот… ласки эти самые вообще не жалуешь. Говорит, брезгуешь. Ты посмотри на неё! Мужем брезгует! Это же природа, Алёна! Там всё чисто должно быть, если моется. А он у нас чистюля. Я тебе так скажу: ты, когда начинаешь, не думай о глупостях. Ты думай, как ему приятно сделать. Голову, говорят, отключать надо.
— Зина права, — вдруг подала голос свекровь, не переставая жевать пирожок. — Артём мальчик видный, здоровый. Ему женщина нужна активная. А ты, Алёна, всегда какая-то замороженная была. Ещё на свадьбе заметила. В постели надо быть шлюхой, а на кухне хозяйкой. А ты, похоже, перепутала.
Алёна перевела взгляд на Артёма. Она ждала. Ждала, что он сейчас ударит кулаком по столу, заткнет этот фонтан пошлости, скажет, что это не их дело. Что он любит её, и всё, что происходит за закрытыми дверями их спальни — только их дело.
Но Артём просто сидел и жевал. Более того, он кивал. Легко так, согласно кивал, поддакивая матери и тетке. На его лице блуждала глуповатая улыбка человека, которого хвалят и жалеют одновременно.
— Да я ей говорил, мам, — пробормотал он с набитым ртом. — Говорил, что скучно. Что хочется чего-то этакого. А она — «я устала, голова болит». Ну вот тетя Зина и посоветовала… масло там какое-то, эфирное. Для тонуса.
— Не масло, дурень, а смазку специальную! — захохотала Зинаида так, что задрожал холодец на блюде. — Я тебе название на бумажке записала. Разогревающая! Алёна, ты слушай сюда. Если у тебя там сухо, как в пустыне, это же не дело. Артём говорит, приходится по полчаса возиться, пока ты «созреешь». Так ты не жди у моря погоды. Купите в аптеке тюбик, и дело пойдет! И ему веселее, и тебе не так натирать будет.
В ушах у Алёны зазвенело. Мир вокруг сузился до жирного, лоснящегося лица тетки Зины и жующего рта собственного мужа. Каждое слово падало в тишину её сознания тяжелым, грязным булыжником. Он обсуждал это. Он обсуждал её сухость. Её усталость. Её отказы. Он обсуждал это с этой женщиной, которая сейчас сидит и выковыривает петрушку из зубов.
— А ещё, — не унималась Зина, входя в раж от собственного «просветительства», — Артёмка сказывал, ты звуков не издаешь. Молчишь, как партизан. Неправильно это. Мужик ушами любит, когда его хвалят, когда стонут. Ты хоть притворись, если не чувствуешь ничего. Поори немного, ему приятно будет. А то он думает, что с трупом живет.
Артём хмыкнул и наконец проглотил кусок.
— Ну, не с трупом, конечно, — он снисходительно посмотрел на жену и положил свою тяжелую, теплую ладонь ей на колено под столом. — Но погромче можно было бы, зай. Тетя Зина дело говорит. Она жизнь прожила, троих мужей сменила, знает, о чем толкует.
Его рука на её ноге ощущалась как чужеродный, горячий и липкий предмет. Алёна медленно, с усилием отодвинула стул назад, сбрасывая его ладонь. Скрежет ножек стула по паркету прозвучал в повисшей паузе, как выстрел.
Алёна медленно встала из-за стола. Её движения были механическими, словно у сломанной куклы, которую кто-то дергает за ниточки. В ушах всё ещё стоял гул от пошлого смеха тети Зины, перекрывающий даже звук телевизора. Ей нужно было выйти. Немедленно. Иначе её стошнит прямо в эту праздничную скатерть с пятнами от вина и майонеза.
— Артём, помоги мне с горячим. Картошку надо достать, — её голос прозвучал глухо, будто из-под воды, но достаточно твердо, чтобы муж перестал жевать.
Артём недовольно поморщился, но, встретившись с ледяным взглядом жены, всё же поднялся. Он вытер губы бумажной салфеткой, бросил её в тарелку с недоеденным холодцом и, буркнув что-то вроде «вечно ты не вовремя», поплелся за ней.
Кухня встретила их духотой и хаосом. Здесь, вдали от праздничной мишуры гостиной, реальность выглядела неприглядно: гора грязной посуды в раковине, жирные брызги на плите, открытая кастрюля с картофельным пюре, которое уже начало покрываться серой коркой, и тяжелый запах жареного лука, смешанный с табачным дымом, просачивающимся из вентиляции.
Алёна закрыла дверь кухни, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Ей нужно было вдохнуть, но воздух здесь был таким же отравленным, как и там, в комнате.
— Ну чего тебе? — Артём по-хозяйски привалился бедром к столешнице и сунул руку в миску с нарезанным хлебом, выуживая горбушку. — Нормально же сидели. Тетка Зина в ударе сегодня, скажи? Юмористка.
Алёна открыла глаза. Взгляд её мужа был слегка затуманен алкоголем, но в нём читалось абсолютное, непробиваемое спокойствие. Он действительно не понимал. Для него этот «юмор» был нормой, частью семейного уюта.
— Юмористка? — переспросила она шепотом, который был страшнее крика. — Артём, ты слышал, что она сказала? Ты слышал, что она обсуждала мои… мои физиологические особенности при твоем отце? При твоем дяде?
— Ой, да брось ты, — отмахнулся он, откусывая хлеб. — Все свои. Дядя Вадим вообще врач по образованию, хоть и ветеринар. Чего он там не видел? А отец… Да отцу пофиг, он уже накидался. Ты чего завелась-то? Про смазку? Ну так дело говорят. Мы же с тобой это обсуждали, помнишь? Я тебе говорил, что сухо. Вот я и спросил у знающих людей совета.
Алёну затрясло. Дрожь началась где-то в коленях и волной поднялась к горлу, сжимая его спазмом. Она смотрела на мужа, с которым спала в одной кровати два года, и видела перед собой совершенно чужого человека. Существо с другой планеты, где нет стыда, нет интимности, нет понятия «двое».
— Ты обсуждаешь детали нашей постельной жизни со своей теткой, и она теперь дает мне советы при встрече! Ты совсем головой тронулся?! Ты позволяешь ей лезть к нам в постель и смеяться надо мной?! Для тебя нет ничего святого, кроме сплетен твоей родни! Мне противно даже смотреть на тебя! Развод!
Артём перестал жевать. Его лицо, до этого расслабленное и благодушное, начало наливаться темной краской гнева. Он не любил, когда ему перечили. А ещё больше он не любил, когда кто-то смел критиковать его «святое семейство».
— Рот закрой, — процедил он, делая шаг к ней. — Ишь ты, королева нашлась. Противно ей. А мне не противно? Думаешь, мне в кайф с бревном жить? Я мужик, Алёна! Мне тридцать лет! Я хочу, чтобы жена была живая, а не мумия. Я с мамой и тетей Зиной поделился, потому что переживаю за нас! Они жизнь прожили, они знают, как семью сохранить. А ты только нос воротишь. «Это негигиенично», «это пошло». Тьфу!
Он сплюнул крошку хлеба на пол, прямо ей под ноги.
— Переживаешь за нас? — Алёна горько усмехнулась. — Ты не переживаешь, Артём. Ты просто болтун. Сплетник в штанах. Тебе нравится быть в центре внимания, пусть даже ценой моего унижения. Ты рассказал им про смазку? Отлично. А про то, что у тебя самого проблемы с эрекцией, когда ты перепьешь пива, ты им тоже рассказал? Или это «другое»?
Артём побагровел. Этот удар попал в цель. Он резко ударил ладонью по столешнице так, что звякнули грязные вилки в раковине.
— Ты не смей! — зашипел он, брызгая слюной. — У меня всё отлично! Это ты меня не возбуждаешь своими кислыми щами! Вечно уставшая, вечно голова болит. Конечно, я буду с родней советоваться! Они мне добра желают. Тетя Зина мне глаза открыла. Она сказала: «Артёмка, если баба в постели холодная, значит, либо любовник есть, либо больная». Вот мы и выясняем, больная ты или шлюха.
Алёна отшатнулась, прижавшись лопатками к холодному дереву двери. Слова мужа, пропитанные ядом чужих мыслей, жалили больнее ос. Она поняла, что этот разговор происходил не раз. Они обсуждали её регулярно. Разбирали её поведение по косточкам, выносили вердикты, ставили диагнозы. Они, этот клан, коллективно решали, как ей нужно стонать, как двигаться и какую смазку покупать.
— Ты… ты чудовище, — прошептала она. — Ты слил им всё. Каждую нашу минуту. Цвет моего белья, мои месячные, мои отказы… Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты уничтожил всё, что между нами было. Я для тебя не жена. Я — экспонат для обсуждения за рюмкой водки.
— Не драматизируй! — рявкнул Артём, теряя терпение. — Актриса погорелого театра. «Уничтожил», «экспонат»… Слов умных нахваталась? Лучше бы минет научилась делать по-человечески, как тетя Зина рассказывала. Она, между прочим, говорила, что в её годы женщины умели мужчину ублажить, а не права качать. А ты только и можешь, что губы дуть. Развод она мне тут кричала… Да кому ты нужна, кроме меня? С твоим-то характером и фригидностью? Скажи спасибо, что я терплю и пытаюсь наладить нашу жизнь.
Он снова потянулся к тарелке, на этот раз за куском колбасы, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Для него это была обычная бытовая ссора, где виновата, конечно же, «истеричная баба». Он был уверен в своей правоте, подкрепленной авторитетом матери и тетки.
— Развод, — повторила Алёна, и в этот раз слово прозвучало не как угроза, а как свершившийся факт. — Ты прав, Артём. Мне действительно здесь не место. Среди твоей «святой» родни, среди твоих комплексов, которые ты лечишь за мой счет. Я больше не позволю вам препарировать мою жизнь.
— Ой, да иди ты, — Артём махнул рукой, жуя колбасу. — Иди, поплачь в ванной, успокойся. Картошку только разогрей сначала, люди ждут. И лицо попроще сделай, перед матерью неудобно.
В этот момент дверь кухни распахнулась, едва не ударив Алёну по спине. На пороге возникла грузная фигура тети Зины. Её лицо лоснилось от жира, а маленькие глазки горели хищным любопытством. За её спиной маячила свекровь.
— Ну чего вы тут застряли, голубки? — прогрохотала Зинаида, бесцеремонно протискиваясь внутрь и тесня Алёну к холодильнику. — Картошка остыла небось? А мы слышим — шушукаются. Решили практику пройти прямо на кухонном столе? — она загоготала, толкнув локтем сестру. — А что, дело молодое! Только вы это, давайте к коллективу. Там Вадим тост хочет сказать за продолжение рода. Артёмка, ты ей сказал про позы, которые я советовала?
Алёна посмотрела на эту троицу. На жующего мужа, на ухмыляющуюся тетку, на поджавшую губы свекровь. И вдруг поняла, что страх ушел. Осталась только холодная, кристальная ярость и желание сжечь этот мост дотла.
Кухня, и без того тесная, мгновенно сжалась до размеров обувной коробки. Воздух стал густым, спертым, пропитанным запахом перегара, дешевых духов «Ландыш» и агрессивной уверенностью людей, считающих, что имеют право на всё. Алёна оказалась зажата в углу между холодильником и мойкой, отрезанная от выхода плотной стеной тел.
— Не делай такое лицо, милочка, молоко скиснет, — проскрипела свекровь, Галина Ивановна, протискиваясь следом за сестрой. Она встала так, что перекрыла единственный путь к отступлению, сложив руки на внушительной груди. — Мы к тебе со всей душой, а ты нос воротишь. Артёмка правду говорил — гонору у тебя много, а толку чуть. Королева бензоколонки нашлась.
— Да какой там гонор, Галь! — махнула ручищей тетя Зина, нависая над Алёной, как скала. — Это закомплексованность! Дикость деревенская. Артём рассказывал, она даже свет в ванной выключает, когда моется, дверь на три оборота запирает. Стыдоба! От кого прячешься-то? Чего мы там не видели? У всех всё одинаковое, чай не золотом обшито. А она строит из себя недотрогу, цаца какая.
За спинами старших женщин возникла Светка, двоюродная сестра Артёма. Она держала в руке бокал с вином и смотрела на Алёну с брезгливым любопытством, как смотрят на диковинное насекомое под стеклом.
— А трусы эти твои? — вдруг хихикнула Светка, делая глоток. — Тёма ржал, рассказывал, что ты носишь какие-то бабушкины парашюты хлопковые. Бежевые такие, до пупа. «Прощай, молодость» называется. Говорит, у него всё падает, как только он это убожество видит. Ты бы хоть стринги купила, что ли. Вон, на рынке у вьетнамцев по сто рублей пучок. Или денег жалко на мужа?
Алёна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Кровь отхлынула от лица, сделав его похожим на маску. Она перевела взгляд на Артёма. Он стоял, прислонившись бедром к столешнице, и… ухмылялся. Ему было не стыдно. Ему было весело. Он чувствовал поддержку своей стаи, он купался в этом внимании. Для него это было нормальное семейное обсуждение, вроде выбора обоев или марки машины. Только вместо обоев обсуждали её тело и её белье.
— Ну а что, Алён? — развел он руками, заметив её остекленевший взгляд. — Я просто поделился наболевшим. Девчонки дело говорят. Ты же женщина, должна манить, а не отпугивать. Светка вон права, я тебе сколько раз намекал про белье? А ты всё своё «удобно, гигиенично». Мне не гигиена нужна, мне картинка нужна!
— И про эти дни твои… — скривилась свекровь, поджимая тонкие губы. — Артём говорил, ты лежишь пластом и ноешь. Таблетки горстями пьешь, к себе не подпускаешь. Мы в поле рожали и шли работать, а ты неженка. Может, ты больная по-женски? Так скажи, у Зины знакомый гинеколог есть, Михалыч, он мужик грубый, но дело знает, посмотрит тебя. А то, может, ты пустая, родить не сможешь? Артёму наследник нужен, а не инкубатор бракованный, который раз в месяц из строя выходит.
Каждое слово падало тяжелым камнем, пробивая брешь в её защите. Они знали всё. Артём вывернул их жизнь наизнанку, вытряхнул всё содержимое на этот липкий кухонный стол и пригласил родню покопаться в грязном белье. Они знали про её болезненные менструации, про её предпочтения в одежде, про её маленькие страхи и интимные привычки. Она жила в стеклянном доме, под прицелом десятка глаз, даже не подозревая об этом.
— Вы… вы звери, — прошептала Алёна, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что стены кухни сдвигаются, чтобы раздавить её.
— Мы семья! — рявкнула тетя Зина, брызгая слюной. — А вот ты тут чужая, если простых вещей не понимаешь! Мы каждую косточку друг другу перемываем, потому что любим! У нас секретов нет! А ты сидишь, как сыч. Секреты у неё, видите ли! От мужа секретов быть не должно, а муж — это часть нас! Мы его вырастили, мы его знаем как облупленного, и про тебя будем знать всё, пока ты с ним живешь. И про твои прыщи на заднице, про которые Тёмка говорил, и про то, как ты храпишь!
Светка прыснула в кулак, едва не расплескав вино. Галина Ивановна одобрительно кивнула, глядя на сестру с гордостью.
— Да, кстати, — добавил Артём, осмелев окончательно. Он шагнул к жене, тыча в неё пальцем, на котором блестело обручальное кольцо. — Ты бы спасибо сказала, что они вообще с тобой возятся. Другая бы свекровь тебя со свету сжила за такой характер. А мама тебе добра желает. Тетя Зина советы дает, опыт передает. А ты только огрызаешься. Ты мне всю жизнь портишь своим кислым видом! Я мужик, мне разнообразие нужно, страсть! А ты что? Бревно бревном. Правильно тетя Зина сказала: если не даешь мужу эмоций, он их на стороне найдет. Или с семьей обсудит, чтобы хоть как-то пар выпустить.
— Ты жалок, Артём, — голос Алёны окреп, налился ледяным спокойствием человека, которому больше нечего терять. — Ты не мужик. Ты маленький мальчик, который бежит жаловаться мамочке, что жена не дает ему конфетку. Ты жалок в своей откровенности, и твоя семья — это кунсткамера. Вы не любите друг друга. Вы просто жрете друг друга, как пауки в банке. И меня вы пытаетесь сожрать, потому что я другая.
— Рот закрой! — взвизгнула Галина Ивановна, делая шаг вперед. Её лицо пошло красными пятнами. — Ишь, заговорила! В моём доме, моего сына оскорблять! Да ты кто такая? Голодрадранка! Мы тебя приняли, отмыли, в люди вывели! Артём, ты слышишь, что она несёт?
— Слышу, мам, — мрачно кивнул Артём. В его глазах не было ни капли сожаления, только злость и уязвленное самолюбие. — Она всегда такая. Высокомерная стерва. Я же говорил. Она думает, что она лучше нас всех. Типа интеллигенция. А сама в постели — ноль.
— Вот и вали тогда к своей интеллигенции! — гаркнула тетя Зина. — Нечего тут атмосферу портить! Мы праздник отмечаем, у меня юбилей, а она тут концерты устраивает! Артёмка, гони её в шею! Найдем тебе нормальную, бабу здоровую, кровь с молоком, которая и стопку выпьет, и в постели уважит, и свекрови не нахамит!
Алёна смотрела на них — на эти перекошенные злобой лица, на разверстые рты, изрыгающие проклятия и пошлость. Она видела перед собой не людей, а гротескные маски. И в этот момент что-то внутри неё щелкнуло. Последняя нить, связывающая её с этим местом, с этим мужчиной, оборвалась с тонким, звенящим звуком.
Она медленно оттолкнулась от стены. Страх исчез. Осталось только холодное, расчетливое желание поставить точку. Не просто уйти, хлопнув дверью, а оставить им такой шрам, который будет ныть всю оставшуюся жизнь.
— Праздник, говорите? — тихо произнесла она, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Юбилей? Что ж. Давайте вернемся к столу. Я хочу сказать тост. За вашу семью. За вашу… открытость.
Она решительно двинулась вперед, прямо на свекровь. Галина Ивановна, опешив от такого напора, инстинктивно отступила в сторону. Тетя Зина нахмурилась, но промолчала. Артём с недоумением посмотрел на жену, не понимая, что происходит.
Алёна вышла из кухни, направляясь обратно в душную, пропахшую едой гостиную, где за столом всё ещё сидели дядя Вадим и отец Артёма, ожидая продолжения банкета. Она шла с прямой спиной, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Финал этого спектакля будет по её сценарию.
Алёна вернулась в комнату. Вслед за ней, шурша юбками и сопя от негодования, ввалилась «группа поддержки» в лице тети Зины, свекрови и Светки. Мужчины за столом даже не заметили напряжения. Отец Артёма пытался поддеть вилкой скользкий маринованный гриб, а дядя Вадим, раскрасневшийся и потный, громко рассказывал анекдот, сам же смеясь над ним до икоты.
Алёна подошла к своему месту. Но садиться не стала. Она взяла со стола свой бокал, до краев наполненный дешевым красным вином, которое так нахваливала именинница. Стекло было липким, теплым и неприятным на ощупь.
— Ну что, молодежь, наворковались? — гаркнул дядя Вадим, наконец заметив, что женщины вернулись. — Давайте, штрафную! А то скучно без вас, одни кости на тарелках остались!
Артём, вошедший последним, выглядел самодовольно. Он был уверен, что жена сейчас сядет, уткнется в тарелку и будет покорно слушать очередной поток нравоучений. Он подмигнул матери, мол, «воспитал».
— Я хочу выпить, — громко и отчетливо произнесла Алёна. Её голос перекрыл бубнеж телевизора, заставив всех замолчать. — За честность. За то, что в этой семье, как вы сказали, нет секретов. Это ведь прекрасно, правда? Жить с открытой душой.
Тетя Зина довольно хрюкнула, усаживаясь во главе стола и расправляя необъятную грудь.
— Вот! Дошло наконец до жирафа! Учись, пока я жива!
— Я и учусь, — Алёна улыбнулась. Улыбка вышла страшной — одними губами, в то время как глаза оставались ледяными. — Раз уж мы решили вывернуть всё грязное белье, давайте продолжим. Артём так красочно описал вам наши ночи и мое белье… Но почему-то забыл упомянуть одну деталь.
Артём нахмурился. Вилка с куском колбасы замерла у его рта. Он почувствовал неладное, но было поздно.
— Он не рассказал вам, почему на самом деле у нас проблемы в постели? — Алёна обвела взглядом затихших родственников. — Не потому, что я «бревно». А потому, что ваш хваленый мужик, ваш «продолжатель рода», уже полгода лечится от грибка, который подцепил в той самой сауне, куда ходит с друзьями по пятницам. И каждый раз, когда у него ничего не получается из-за вялости — а это бывает через раз, — он плачет. Настоящими слезами. И просит меня не рассказывать маме, чтобы не расстраивать её сыночку.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как жужжит муха над тарелкой с заливным. Лицо Артёма пошло пятнами — от пунцового до мертвенно-бледного.
— Ты… ты чё несешь? — просипел он, вскакивая.
— Сиди, — рявкнула Алёна так, что он плюхнулся обратно. — Я не закончила. У нас же нет секретов! Галина Ивановна, вы так мечтаете о внуках? Так спросите у Артёма, куда делись сто тысяч, которые вы ему дали на ремонт машины. Он проиграл их на ставках, пытаясь отыграться за прошлый долг. Он ворует у вас деньги, мама!
Свекровь схватилась за сердце, рот её открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Но Алёна уже перевела взгляд на Светку, которая сжалась на стуле.
— А ты, Светочка, что притихла? Смеялась над моими трусами? А давай расскажем тете Зине, откуда у тебя новая шуба? Или про то, что твой «аппендицит» полгода назад был абортом от женатого начальника, который тебя бросил? Артём ведь знал, ты ему по секрету сказала, пока пьяная была. А он мне передал. В этой семье ведь всё общее, да?
— Сука! — взвизгнула Светка, вскакивая и опрокидывая стул. Тетя Зина медленно повернула к дочери багровое лицо, на котором проступали вены.
— Что она сказала? — прорычала тетка, забыв про Алёну. — Какой аборт, дрянь?!
— И напоследок, дядя Вадим, — Алёна посмотрела на ветеринара, который пытался стать невидимым. — Уберите руку с колена Светки. Это ваша дочь, хоть и двоюродная племянница вашей жены. Артём говорил, вы по пьяни и к родной сестре приставали. Так что, семейные традиции?
Теперь хаос было не остановить. Крики взорвали душную комнату. Тетя Зина схватила Светку за волосы, Галина Ивановна, забыв про сердце, начала лупить Артёма сумкой по голове, вопя про деньги. Артём, красный как рак, орал, что убьет Алёну.
Алёна стояла посреди этого бедлама абсолютно спокойная. Она посмотрела на мужа — жалкого, трясущегося, униженного, с перекошенным от злобы лицом.
— Мне противно даже смотреть на тебя, — повторила она слова, сказанные на кухне.
И с этими словами она резким движением выплеснула содержимое своего бокала ему в лицо. Темно-бордовое вино ударило в глаза, потекло по щекам, заливая белую рубашку, превращая её в грязную тряпку. Артём захлебнулся, закашлялся, протирая глаза, похожий на побитого клоуна.
— Развод, — бросила Алёна, ставя пустой бокал на край стола.
Она не стала ждать реакции. Она не стала смотреть, как они грызут друг друга. Она просто взяла свою сумочку с дивана и направилась в коридор. Сзади слышался звон разбитой посуды — кажется, тетя Зина метнула тарелку в мужа или дочь. Вопли, мат, взаимные обвинения слились в единый гул.
Алёна надела туфли, накинула плащ. Её руки не дрожали. Она открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку, в прохладу и тишину подъезда. За спиной, в квартире номер сорок пять, рушился мир. Клан, построенный на лицемерии и сплетнях, пожирал сам себя.
Она спустилась по лестнице, толкнула тяжелую железную дверь подъезда и вдохнула свежий вечерний воздух. Пахло дождем и мокрым асфальтом. Никаких слез. Никакой жалости. Только звенящая пустота и невероятная, пьянящая легкость свободы. Она достала телефон, вытащила сим-карту, сломала её пополам и бросила в урну. Спектакль окончен…
