— Ты настраиваешь моего сына против меня! Ты запрещаешь ему давать мне деньги! Да кто ты такая?! Нищебродка, которую мы подобрали! Я тебя уничтожу, если ты не перестанешь лезть в наш кошелек! — шипела свекровь, зажав невестку в углу прихожей, требуя, чтобы та уговорила мужа купить ей путевку в санаторий, хотя у молодой семьи были долги по ипотеке, но свекровь считала, что её отдых важнее их жилья.
В тесной, узкой прихожей, заставленной обувницей и вешалкой с зимней одеждой, воздух сгустился до состояния киселя. Он был пропитан тяжелым, удушливым ароматом возрастных духов «Красная Москва», смешанным с кислым запахом пота разгоряченного, грузного тела. Елена Ивановна нависала над Алиной, как скала, готовая вот-вот обрушиться и раздавить всё живое под собой. Её массивное лицо, покрытое слоем пудры, которая скаталась в морщинах от гнева, было пугающе близко. Алина чувствовала жар, исходящий от свекрови, видела расширенные поры на её носу и капельки слюны, летящие изо рта при каждом выкрике.
Алина вжалась спиной в вешалку. Пуговицы висящего сзади пальто больно впились в лопатки, но отступать было некуда. Слева — стена, справа — шкаф-купе, а прямо перед ней — живая стена из агрессии и неуемной жадности.
— Елена Ивановна, пожалуйста, отойдите, — голос Алины дрогнул, но она постаралась придать ему твердость. Она сжала кулаки, пряча их за спиной, чтобы свекровь не видела, как дрожат пальцы. — Я вам уже в десятый раз объясняю: у нас нет лишних ста тысяч. У нас платеж по ипотеке через три дня. Денису задержали квартальную премию. Мы сейчас живем впритык, даже продукты по акции покупаем.
— Не ври мне! Не смей мне врать, дрянь! — взвизгнула свекровь, и её голос эхом отразился от стен подъезда через тонкую входную дверь. — Я видела! Я своими глазами видела, как вы вчера из «Детского мира» пакеты тащили! На шмотки для своей девки у вас деньги есть? На игрушки, на тряпки ненужные — есть? А на мать, которая здоровье на заводе оставила, чтобы твоего мужа вырастить, у вас денег нет?
Елена Ивановна сделала выпад вперед, сокращая дистанцию до минимума. Её живот, мягкий и объемный, обтянутый леопардовой блузкой, уперся Алине в руки, которые та инстинктивно выставила вперед для защиты. Это прикосновение было омерзительным, словно к телу прижалось что-то рыхлое и горячее.
— В тех пакетах была зимняя куртка для Вики! — выкрикнула Алина, чувствуя, как внутри закипает отчаяние пополам со злостью. — Она из старой выросла, рукава по локоть! Ребенок что, должен в ветровке ходить в минус десять, чтобы вы в грязевых ваннах полежали? Вы же бабушка! Как вам не стыдно ревновать к собственной внучке?
— Стыдно?! Мне?! — Елена Ивановна побагровела так сильно, что казалось, сосуды на её шее сейчас лопнут. Она схватила Алину за запястье. Хватка у неё была железная, натренированная годами таскания тяжелых сумок с рынка. Длинные, острые ногти, покрытые бордовым лаком, больно впились в нежную кожу невестки. — Это тебе должно быть стыдно! Пришла на всё готовое, в квартиру, которую мой сын купил, и командуешь! «Ипотека», «долги»… Плевать я хотела на вашу ипотеку! Банк подождет, а здоровье не купишь! У меня спина отнимается, я ночами не сплю! А ты жируешь тут, ногти красишь, ресницы клеишь!
Алина дернулась, пытаясь вырвать руку, но свекровь держала мертвой хваткой. Боль прострелила от запястья до локтя.
— Мне больно! Отпустите! — закричала Алина, уже не сдерживаясь. — Квартира в залоге у банка, она не наша! Если мы просрочим платеж, нас вышвырнут на улицу вместе с вашей внучкой! Вы этого хотите?
— Хочу, чтобы ты знала свое место! — прорычала Елена Ивановна, тряхнув руку Алины так, что голова девушки мотнулась. — Ты здесь никто! Приживалка! Это ты Дениса обработала. Он всегда был добрым мальчиком, мамочку любил, последнее отдавал. А появилась ты — и всё, как отрезало! «Денег нет, мама», «потерпи, мама». Это твои слова! Я знаю, что у тебя есть заначка. Денис говорил, что ты семейный бюджет ведешь. Доставай!
— Нет никакой заначки! — Алина уперлась ногой в стену, пытаясь оттолкнуть от себя обезумевшую женщину. — Те деньги, что есть — это на еду и на кредит! Я не дам вам ни копейки! Вы не просите помощи, вы вымогаете! Это грабеж!
Слова про грабеж подействовали на Елену Ивановну как красная тряпка на быка. В её глазах исчезли последние остатки человечности, осталась только холодная, расчетливая злоба хищника, у которого отбирают добычу.
— Ах, грабеж? — прошипела она, наклоняясь к самому лицу Алины, обдавая её запахом несвежего дыхания. — Ты меня воровкой назвала? Меня, заслуженного ветерана труда? Да я тебя сейчас…
Елена Ивановна отпустила руку Алины, но только для того, чтобы схватить её за плечи обеими руками. Тяжелые ладони легли на ключицы, вдавливая хрупкую фигуру девушки в вешалку. Вешалка жалобно скрипнула, накренившись под весом двух тел. Сверху упала чья-то шапка, но никто не обратил на это внимания.
— Ты сейчас же пойдешь в комнату, достанешь конверт, или где ты там свои крысиные запасы прячешь, и отдашь мне сто тысяч. Прямо сейчас! — Елена Ивановна начала трясти Алину, как тряпичную куклу. Голова Алины билась о мягкую ткань пальто, но затылок всё равно неприятно ныл. — Или я тут всё разнесу! Я сыну глаза открою! Я скажу, что ты меня ударила! Что ты меня оскорбляла! Кому он поверит, а? Родной матери, у которой давление двести, или тебе, истеричке?
— Вы больная… — прошептала Алина, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от страха и бессилия. Она пыталась разжать пальцы свекрови, но те были словно стальные капканы. — Уходите из моего дома…
— Из твоего?! — захохотала Елена Ивановна, и этот смех был страшным, лающим. — Тут твоего ничего нет! Даже трусы на тебе — на деньги моего сына куплены! Ты паразит! Ты сосешь из него кровь! А я его мать! Я его родила! Я имею право на достойную старость!
Она толкнула Алину с такой силой, что та ударилась локтем о дверной косяк ванной. Острая боль пронзила руку, из глаз брызнули слезы. Алина скорчилась, прижимая ушибленную руку к груди, но Елена Ивановна не собиралась останавливаться. Она чувствовала вкус победы, чувствовала, что жертва слабеет.
— Ну?! — рявкнула она, занося руку для пощечины или нового толчка. — Долго я ждать буду? Неси деньги, тварь!
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Алина вздрогнула, как от удара током. Этот звук, обычно означавший радость и конец рабочего дня, сейчас прозвучал как гонг на ринге. Елена Ивановна замерла, но не отошла, продолжая блокировать проход своим массивным телом, лишь слегка повернув голову в сторону двери. Её лицо мгновенно изменилось: злобный оскал сменился выражением оскорбленной добродетели, но руки всё еще были сжаты в кулаки, готовые к бою. Алина сглотнула соленый ком в горле, надеясь, что кошмар наконец-то закончится.
Дверь распахнулась, впуская в душную, пропитанную ненавистью и потом прихожую поток ледяного воздуха с лестничной клетки. Денис стоял на пороге, держа в одной руке потертый кожаный портфель, а в другой — набитый пакет с продуктами, сквозь тонкий пластик которого просвечивал батон и пачка дешевых пельменей. Он моргнул, привыкая к полумраку коридора, и его взгляд медленно сфокусировался на женщинах.
Картина была более чем красноречивой. Его мать, раскрасневшаяся, с безумным блеском в глазах, буквально вдавливала его жену в вешалку с одеждой. Рука Елены Ивановны всё еще сжимала плечо Алины, а сама Алина, растрепанная, с перекошенным от боли и страха воротом футболки, выглядела загнанным зверьком.
— Денис! — выдохнула Алина, и в этом звуке было всё: и мольба о спасении, и надежда, и жалоба. — Убери её… Она… Она меня ударила! Она требует деньги!
Алина дернулась к мужу, ожидая, что он сейчас бросит пакеты, отшвырнет обезумевшую мать, закроет собой жену. Это было бы естественно. Это было бы нормально. Но Денис не сдвинулся с места. Он даже не поставил пакет на пол. Он стоял и смотрел на них с выражением глубочайшей, смертельной усталости, смешанной с брезгливостью. Его лицо, серое от офисной пыли и недосыпа, скривилось, словно он увидел не драку родных людей, а кучу мусора, которую забыл вынести утром.
— Господи, вы можете хоть один вечер не орать? — произнес он глухим, безжизненным голосом. — Я слышал ваш визг еще на первом этаже. Соседи уже, наверное, уши греют.
Елена Ивановна, почувствовав появление зрителя, мгновенно сменила тактику. Она разжала пальцы, выпуская плечо невестки, но не отошла ни на шаг, продолжая блокировать Алину своим телом. Теперь её поза выражала не агрессию, а праведный гнев оскорбленной матери.
— Я ору?! — взревела она, поворачиваясь к сыну всем корпусом. — Это я, значит, виновата? Ты посмотри на неё! Посмотри на эту змею! Я к тебе пришла, к родному сыну, попросить помощи, а она мне в лицо смеется! Говорит, что денег нет! Говорит, что я никто!
— Денис, это ложь! — закричала Алина, чувствуя, как земля уходит из-под ног от несправедливости. — Она душила меня! Она требует сто тысяч на санаторий, у нас ипотека послезавтра! Объясни ей!
Денис тяжело вздохнул, закатив глаза. Он сделал шаг вперед, втискиваясь в узкое пространство между стеной и спиной матери. Ему было плевать, кто прав. Ему было плевать, что у жены на руке наливается синяк. Его раздражал сам факт наличия проблемы, которую нужно решать.
— Дайте пройти, — буркнул он, бесцеремонно задевая мать плечом и оттесняя Алину пакетом с продуктами к стене. — Устроили тут коммуналку… Пройти негде.
Алина ошарашенно смотрела на мужа. Он проходил мимо неё, не глядя в глаза, не спрашивая, как она, не пытаясь успокоить. Он просто продирался сквозь конфликт к своей цели — кухне и дивану. От него пахло холодным табаком и усталостью. Этот запах равнодушия ударил Алину сильнее, чем кулак свекрови.
— Денис, ты не слышишь? — Алина схватила его за рукав куртки, пытаясь остановить, заставить увидеть реальность. — Она вымогает наши деньги! Деньги Вики!
Денис дернул рукой, освобождаясь от её касания. Резко, с раздражением.
— Алин, не начинай, а? Голова раскалывается. Разберитесь сами. Вы две бабы, поделить что-то не можете, а мне мозг выносите.
Он скинул ботинки, не развязывая шнурков, пнул их в угол и прошел вглубь квартиры, оставляя за собой шлейф уличной прохлады. Алина осталась стоять, прижатая к стене, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Струна, на которой держалось её уважение к этому человеку, лопнула с оглушительным звоном.
Елена Ивановна, увидев реакцию сына, торжествующе хмыкнула. Она поняла главное: Денис не на стороне жены. Он — нейтральная территория, которую можно и нужно захватить. Она тут же потеряла интерес к физическому насилию над невесткой и двинулась следом за сыном, на ходу поправляя сбившуюся леопардовую блузку.
— Вот видишь! — громко вещала она в спину уходящему Денису, полностью игнорируя присутствие Алины. — Видишь, как она себя ведет? Ты пашешь как вол, света белого не видишь, а она над твоими деньгами чахнет, как Кащей! Мать родная к тебе с поклоном пришла, спина не разгибается, грыжа мучает, а твоя жена мне фигу показывает!
Алина медленно сползла по стене, потирая ушибленное плечо. В коридоре стало чуть свободнее, но дышать легче не стало. Из кухни доносился шум воды и грохот пакета, брошенного на стол.
— Мам, ну хватит уже, — донесся ленивый голос Дениса. — Чего ты завелась?
— Я завелась?! — голос Елены Ивановны зазвенел посудой в шкафах. Она уже была на кухне, заполняя собой всё пространство. — Дениска, сынок, ты же обещал! Ты же говорил, что премию получишь — поможешь! Я уже в санаторий позвонила, там бронь только до завтра держат! Это «Люкс», с процедурами, с массажем! Мне врач сказал — только туда, иначе слягу! А эта… эта твоя… говорит — шиш тебе!
Алина отлипла от стены. В голове шумело, но сквозь пелену обиды проступала холодная ярость. Она поняла, что отсидеться в коридоре не получится. Денис сейчас сдаст их. Сдаст её, сдаст дочь, сдаст их будущее, просто чтобы мама перестала жужжать у него над ухом.
Она пошла на кухню. Ноги были ватными, но каждый шаг давался с какой-то злой уверенностью.
На кухне горел яркий, беспощадный свет. Денис стоял у раковины, жадно пил воду из стакана, опершись другой рукой о столешницу. Он даже куртку не снял, так и стоял в верхней одежде, словно готовый в любой момент сбежать. Елена Ивановна сидела на единственном свободном табурете, расставив ноги, и выглядела как хозяйка положения. Её лицо еще было красным, но в глазах уже светилась уверенность в победе.
— Денис, — Алина встала в дверном проеме. Её голос был тихим, но твердым, как натянутая проволока. — Скажи своей матери, чтобы она ушла. Сейчас же. Денег нет. И не будет.
Денис медленно опустил стакан. Вода капнула с его подбородка на куртку, но он не вытер её. Он повернулся к жене. В его глазах была пустота. Черная, засасывающая пустота человека, который давно сдался.
— Алин… — протянул он с мученической интонацией. — Ну зачем ты обостряешь? Мама болеет. Ей правда надо.
— Болеет? — Алина усмехнулась, и эта усмешка была страшной. — Она только что чуть не свернула мне шею в коридоре. У неё здоровья больше, чем у нас с тобой вместе взятых. Денис, у нас долг. Ипотека. Вике нужны ботинки. Ты меня слышишь вообще?
— Слышу я, слышу! — Денис с грохотом поставил стакан в раковину. Стекло звякнуло о металл. — «Ипотека, ипотека»… Задолбала ты меня своей ипотекой! Каждый день одно и то же! Живем как в тюрьме, шагу ступить нельзя без твоего разрешения! Я мужик или кто? Я зарабатываю эти деньги!
Елена Ивановна радостно закивала, поддакивая сыну, как китайский болванчик.
— Вот именно, сынок! Правильно говоришь! Ты хозяин! А она тебя под каблук загнала, каждый рубль считает, а мать страдать должна!
— Я считаю, потому что ты их тратить не умеешь! — выкрикнула Алина, чувствуя, как к глазам подступают злые слезы. — Потому что если я не буду считать, мы через месяц окажемся на теплотрассе!
Денис поморщился, словно у него заболел зуб. Он посмотрел на мать, которая смотрела на него с ожиданием и требованием, потом на жену, которая смотрела с отчаянием. Выбор для него был очевиден. Не справедливый, а самый простой. Тот, который быстрее всего вернет ему тишину.
— Денис, ты сейчас серьезно? — Алина шагнула к нему, вглядываясь в лицо человека, с которым делила постель и жизнь последние семь лет. — Ты предлагаешь мне отдать последние деньги, которые мы откладывали полгода? Это не просто бумажки, Денис. Это безопасность нашей дочери.
На кухне повисло напряжение, густое, как старое масло. Холодильник гудел, словно трансформаторная будка, заглушая тиканье часов, но не заглушая тяжелого дыхания трех людей, запертых в клетке из девяти квадратных метров. Елена Ивановна, почувствовав поддержку сына, расправила плечи. Она уже не выглядела больной старушкой. Она сидела на табурете, как королева-мать на троне, скрестив руки на необъятной груди, и с победной ухмылкой наблюдала, как её слова прорастают в сыне ядовитыми всходами.
— Ой, да не прибедняйся! — фыркнула свекровь, махнув рукой с таким пренебрежением, будто отгоняла назойливую муху. — «Безопасность»… Скажешь тоже! Подумаешь, месяц без деликатесов посидите. Я вас вырастила на картошке и макаронах, и ничего, лоси здоровые вымахали. А мне, может, жить осталось два понедельника!
— Мама, помолчи минуту, — морщась, бросил Денис, но в его голосе не было твердости. Это была просьба слабого, а не приказ сильного. Он снова повернулся к раковине, плеснул себе еще воды, словно пытаясь смыть этот разговор, эту грязь, в которую его окунули с порога. — Алин, ну правда. Чего ты уперлась? Мать же не на шубу просит. Здоровье — это важно. Заработаем мы еще.
— Заработаем?! — Алина почувствовала, как внутри неё поднимается ледяная волна презрения. — Ты забыл, что тебе урезали ставку? Ты забыл, что Вике нужно к ортодонту? Мы откладывали эти деньги на брекеты и на зимнюю одежду! Это деньги ребенка, Денис! Не мои, не твои — её!
— Ну так займи у кого-нибудь! — рявкнул Денис, резко разворачиваясь. Вода из стакана выплеснулась на пол, образовав темную лужу на линолеуме, но он даже не посмотрел вниз. Его лицо исказилось гримасой раздражения. Ему было стыдно, но этот стыд трансформировался не в раскаяние, а в агрессию по отношению к свидетельнице его слабости. — Что ты мне мозг чайной ложкой выедаешь? Я пришел домой отдыхать, а не слушать твои бухгалтерские отчеты!
— Я не могу занять сто тысяч! — голос Алины стал жестким, металлическим. — И не буду. Потому что отдавать нечем. Твоя мама хочет «Люкс»? Пусть продаст свою дачу, на которой она бывает раз в год, и едет хоть на Мальдивы. Почему мы должны оплачивать её капризы ценой здоровья нашего ребенка?
— Не смей считать мои деньги! — взвизгнула Елена Ивановна, вскакивая с табурета с удивительной для «больного» человека прытью. — Дача — это память! Это для внуков! А ты, жаба, только и смотришь, как бы у свекрови кусок изо рта вырвать! Дениска, ты слышишь? Она меня в могилу гонит! Она хочет, чтобы я сдохла, и дачу к рукам прибрать!
— Да заткнитесь вы обе!!! — заорал Денис, с силой швыряя стакан в раковину.
Стакан не разбился, но грохот стоял такой, что Алина невольно вздрогнула. Денис стоял, тяжело дыша, опираясь руками о край столешницы. Его костяшки побелели. Он был загнан в угол. С одной стороны — ноющая, давящая на жалость и чувство вины мать, с другой — жена, требующая ответственности и взрослых решений. И он выбрал путь наименьшего сопротивления. Путь предательства.
Он поднял на Алину глаза. В них больше не было ни любви, ни даже уважения. Там плескалась только усталость и желание купить тишину любой ценой.
— Алин, ну дай ты ей эти деньги, — проговорил он глухо, с ненавистью глядя на жену, которая заставляла его чувствовать себя ничтожеством. — Пусть подавится, лишь бы заткнулась. Мне надоело слушать её нытье. Я не могу больше. Просто дай ей то, что она просит, и пусть уходит.
Алина замерла. Ей показалось, что она ослышалась.
— Что ты сказал? — переспросила она шепотом. — Отдать деньги Вики? Те, что мы копили полгода?
— Да! — выкрикнул Денис, и этот крик был похож на лай цепного пса. — Возьми из денег на ребенка! Какая разница?! Вика подождет с зубами, не умрет! В ветровке походит, зимы сейчас теплые! А мать мне житья не даст, она же будет звонить каждый день, приходить, ныть, скандалить! Я хочу тишины, Алина! Я хочу просто прийти домой и лечь, а не разнимать вас!
Елена Ивановна расплылась в довольной улыбке. Она снова села на табурет, поправила юбку и победоносно посмотрела на невестку.
— Вот видишь, — проворковала она ядовито-ласковым голосом. — Мужчина сказал свое слово. А ты спорила. Негоже, Алиночка, мужу перечить. Неси давай, не тяни резину. Такси еще вызывать надо.
Алина смотрела на мужа, и он на её глазах превращался в незнакомца. В какое-то желеобразное, бесхребетное существо, готовое продать комфорт собственной дочери ради того, чтобы мама не капала на мозги. Он стоял там, в своей уличной куртке, с бегающими глазками, и выглядел жалким. Он не защитил её от побоев в коридоре. Он не защитил их бюджет. Он просто откупился. Использовал их дочь как разменную монету в торгах за собственный покой.
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила Алина. Её голос больше не дрожал. Он стал сухим и ломким, как старая бумага. — Ты не просто деньги отдаешь. Ты сейчас семью нашу продал. Ты выбрал её комфорт вместо здоровья Вики.
— Ой, хватит драматизировать! — отмахнулся Денис, доставая сигареты из кармана. — Ничего страшного не случилось. Заработаю я, верну. Подумаешь, проблема. Иди за деньгами, я сказал.
Он чиркнул зажигалкой, закуривая прямо на кухне, чего раньше никогда не позволял себе при ней. Это был жест окончательного неуважения. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом «Красной Москвы» и перегаром скандала.
Алина медленно кивнула. Внутри неё что-то выключилось. Щелкнул тумблер, обесточивший любовь, привязанность, страх за будущее. Осталась только холодная, кристальная ясность.
— Хорошо, — сказала она. — Я принесу.
Она развернулась и вышла из кухни. Спиной она чувствовала их взгляды. Взгляд торжествующей свекрови, которая уже мысленно лежала на массажном столе в санатории, и взгляд мужа, который с облегчением затягивался сигаретой, думая, что он «разрулил» ситуацию. Они не понимали одного: Алина шла не выполнять приказ. Она шла ставить точку.
В спальне было темно и тихо. Алина подошла к шкафу, отодвинула стопку постельного белья и достала жестяную коробку из-под печенья. Открыла крышку. Там лежали аккуратно перетянутые резинкой пятитысячные купюры. Каждая из них была отложена с трудом, с отказом от чего-то для себя. Это были новые сапожки для Вики, это был визит к врачу, это была уверенность в завтрашнем дне.
Алина сжала пачку в руке. Деньги жгли ладонь. Она посмотрела на свадебную фотографию, стоящую на комоде. Счастливые лица, надежды, клятвы. Теперь это казалось насмешкой. Она взяла рамку и положила её лицом вниз.
Сжав деньги в кулаке так, что ногти впились в ладонь, она направилась обратно на кухню. Шаги её были твердыми. Она не плакала. Время слез прошло. Наступило время расплаты.
Алина вошла в кухню, разрезая густой табачный дым, как ледокол. Денис сидел на том же табурете, где недавно восседала его мать, и нервно стряхивал пепел в раковину. Елена Ивановна стояла рядом, опираясь бедром о столешницу, и её глаза хищно блеснули, едва она заметила в руке невестки тугую пачку купюр, перетянутую аптечной резинкой. Она даже подалась вперед, вытянув шею, словно гончая, почуявшая дичь.
Денис поднял голову. В его взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с опаской. Он ожидал, что жена швырнет деньги на стол или отдаст матери, но Алина подошла к нему вплотную. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько ледяного презрения, что Денис невольно вжался в стену.
— На, — произнесла Алина ровным, страшным голосом.
Она не протянула деньги. Она с размаху ударила мужа пачкой купюр в грудь. Удар получился хлестким, унизительным. Деньги отскочили от его куртки и веером разлетелись по грязному линолеуму, прямо в лужу воды, которую он пролил пять минут назад.
— Ты что творишь, дура?! — взвизгнула Елена Ивановна, моментально забыв про свою «больную» спину.
Свекровь с удивительной прытью бросилась на пол. Она ползала на четвереньках, собирая пятитысячные купюры, некоторые из которых уже успели намокнуть. Её толстые пальцы с бордовым маникюром дрожали от жадности. Она хватала деньги, отряхивала их о подол своей юбки и прижимала к груди, бормоча проклятия. Это зрелище было настолько жалким и омерзительным, что Алина почувствовала физическую тошноту.
— Собирай, мама, собирай, — сказала Алина, не отрывая взгляда от лица мужа. — Это не просто бумага, Денис. Посмотри вниз. Твоя мать сейчас ползает в грязи, собирая брекеты твоей дочери. Она собирает её зимние сапоги. Она распихивает по карманам здоровье своего внука. Тебе нравится это зрелище?
Денис смотрел на копошащуюся у его ног мать, и его лицо пошло красными пятнами. Ему было стыдно, но этот стыд был направлен не на себя, а на Алину, которая заставила его это увидеть.
— Зачем ты устроила этот цирк? — прошипел он, пытаясь сохранить остатки мужского достоинства, хотя выглядел жалко с сигаретой в дрожащей руке. — Могла просто отдать в руки. Тебе обязательно нужно было унизить мать?
— Я унизила? — Алина горько усмехнулась. — Нет, дорогой. Это ты себя унизил. Ты сейчас, в эту самую минуту, перестал быть отцом и мужем. Ты стал просто кошельком. Бесхребетным спонсором капризов старой эгоистки. Ты продал нас, Денис. Продал за то, чтобы она перестала ныть у тебя над ухом.
Елена Ивановна, наконец, собрала все купюры. Она тяжело поднялась, отдуваясь, и тут же принялась пересчитывать добычу, слюнявя палец. Её глаза бегали, губы беззвучно шевелили цифры. Ей было абсолютно плевать на слова невестки, на унижение сына, на атмосферу ненависти. Главное было у неё в руках.
— Девяносто пять… Сто, — выдохнула она удовлетворенно, сворачивая деньги в трубку и пряча их в глубокое декольте, поближе к телу. — Всё на месте. Ну вот, Дениска, видишь? А говорила — денег нет. Врала она тебе, сынок. Всё у неё было. Просто жадная она, гнилая баба.
Свекровь подошла к сыну и по-хозяйски потрепала его по щеке.
— Ты молодец, сынок. Настоящий мужик. Кулаком по столу стукнул — и баба шелковая стала. Поеду я, такси вызови мне. А то поздно уже, с такими деньгами по улицам ходить страшно.
Денис сидел, опустив голову. Он не отстранился от руки матери, но и не посмотрел на неё. Он чувствовал на себе тяжелый, прожигающий взгляд Алины.
— Ты вызовешь ей такси, — сказала Алина. Это был не вопрос, а утверждение. — И оплатишь его сам. Потому что с этого момента, Денис, у нас разные бюджеты.
— Что ты несешь? — Денис поднял на неё мутные глаза. — Хватит истерить. Отдала деньги и успокойся. Заработаю я, верну твоей Вике на зубы.
— Нет, ты не понял, — Алина подошла к холодильнику, открыла его и достала пакет молока, просто чтобы занять руки, чтобы не ударить его чем-то тяжелым. — Мы больше не семья. Мы соседи по коммуналке. Я буду готовить только себе и Вике. Стирать я буду только себе и Вике. Твои рубашки, твои ужины, твои проблемы — это теперь твоя забота. Или твоей мамы. Пусть она приезжает и варит тебе борщи, раз ты выбрал её санаторий вместо нашей жизни.
— Ты меня шантажируешь? — Денис вскочил, опрокинув табурет. Грохот ударил по ушам. — Из-за вшивых ста тысяч ты готова семью развалить?
— Это не вшивые сто тысяч! — рявкнула Алина так, что Елена Ивановна, уже набиравшая что-то в телефоне, вздрогнула. — Это предательство, Денис! Ты стоял и смотрел, как она меня душила в коридоре! Ты прошел мимо! А потом ты забрал деньги у своего ребенка, чтобы купить себе покой! Ты не мужик. Ты тряпка. И я презираю тебя.
В кухне стало тихо. Только холодильник продолжал натужно гудеть, да Елена Ивановна шмыгала носом, проверяя время подачи такси.
— Ну и дура, — сплюнул Денис, бросая окурок в раковину, где тот зашипел в воде. — Перебесишься. Никуда ты не денешься с ипотечной квартиры.
— Никуда, — согласилась Алина, и её спокойствие пугало больше, чем крики. — Я останусь здесь. Я буду жить в своей комнате. Но для тебя меня больше нет. Считай, что я умерла. А ты живи. Живи с мамой, с её санаториями, с её грыжами. Ты сделал выбор.
— Ой, да не слушай ты её, Дениска! — вмешалась Елена Ивановна, направляясь к выходу из кухни, прижимая руку к груди, где лежали деньги. — Полает и перестанет. Собака лает — ветер носит. Главное, что мать подлечится. А ты, Алина, запомни: ночная кукушка дневную всегда перекукует, но мать — это святое. Ты еще приползешь прощения просить.
Алина не ответила. Она смотрела, как муж достает телефон, чтобы вызвать такси матери, покорно выполняя её очередную прихоть. В этот момент она поняла, что скандал не закончился. Он только начался. Но это был уже не горячий скандал с криками, а холодная, затяжная война на истощение, в которой пленных не берут.
Она вышла из кухни, оставив их вдвоем в облаке сигаретного дыма. Проходя мимо зеркала в прихожей, Алина увидела свое отражение: растрепанные волосы, порванный ворот футболки, синяк, наливающийся на плече. Но в глазах больше не было страха. Там была пустота выжженной земли. Она зашла в детскую, где спала дочь, и плотно закрыла дверь, повернув защелку замка. Щелчок прозвучал как выстрел, окончательно разделивший квартиру на два враждебных лагеря. За дверью слышался радостный голос свекрови: «Комфорт класс закажи, сынок, я устала!»…
