— Ты загораживаешь мне обзор, отойди от экрана, — буркнул Виталий, даже не повернув головы в сторону входной двери, где Лена пыталась стянуть с распухших ног дешевые зимние сапоги.
В квартире стоял тяжелый, спертый дух непроветриваемого помещения, смешанный с запахом разогретого пластика и чего-то кислого, напоминающего прокисший суп. Единственным источником света в комнате была огромная плазменная панель, на которой мелькали яркие вспышки виртуальных взрывов. Виталий, как грузный монумент самому себе, возлежал на продавленном диване. Его пальцы с пулеметной скоростью бегали по кнопкам геймпада, а лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, какой никогда не было, когда речь заходила о поиске работы.
Лена молча прошла в комнату, волоча за собой два тяжелых пакета из супермаркета. Пластиковые ручки, казалось, вот-вот перережут ей пальцы. Она поставила ношу на пол с глухим стуком, и только этот звук заставил Виталия нажать на паузу.
— Ну наконец-то, кормилица явилась, — он лениво потянулся, хрустнув суставами, и сел, свесив ноги в разношенных носках. — Я уже думал, ты решила заночевать на своей кассе. Жрать охота так, что желудок к позвоночнику прилип. Доставай, что там у нас.
Он не встал, чтобы помочь разобрать пакеты. Это было ниже его достоинства. Виталий считал себя творческой единицей, временно оказавшейся в тисках быта, и любая физическая активность, не связанная с нажатием кнопок, воспринималась им как личное оскорбление. Лена, чувствуя, как ноет спина после двенадцати часов на ногах, начала выкладывать продукты на низкий журнальный столик.
Пачка макарон по акции, лоток куриных бедер, буханка серого хлеба, пакет молока, десяток яиц. Виталий наблюдал за этим натюрмортом с нарастающим раздражением. Его брови сдвигались к переносице, формируя глубокую вертикальную складку гнева.
— Это всё? — спросил он, кивнув на курицу. — А где стейк? Я же писал тебе в мессенджере. Рибай, мраморная говядина. Я скидывал фотку упаковки.
— Виталик, какой рибай? — голос Лены был хриплым от усталости, она даже не смотрела на него, продолжая механически выкладывать продукты. — Ты видел цены? Один стейк стоит как три килограмма курицы. У нас до аванса полторы тысячи осталось.
Виталий резко выдохнул через нос, словно бык перед атакой. Он схватил упаковку с куриными бедрами, поднес её к лицу, будто изучая состав, а затем с отвращением швырнул обратно на стол. Пластиковый лоток треснул, но не раскрылся.
— Ты издеваешься надо мной? — начал он, повышая голос. — Я весь день сижу над концепцией нового проекта. Мой мозг требует качественного белка, а не этой накачанной антибиотиками птицы! Ты понимаешь, что от питания зависит работа нейронов? Как я должен творить, если ты кормишь меня как свинью на убой?
— Ты сидишь не над проектом, а над «Ведьмаком», я вижу экран, — устало парировала Лена, опускаясь в кресло. Ей хотелось просто закрыть глаза и исчезнуть. — И твой «проект» длится уже третий год. Может, твоим нейронам нужно не мясо, а свежий воздух и собеседование?
Эти слова стали детонатором. Виталий вскочил с дивана. Его лицо покраснело, а в глазах зажегся тот самый огонек безумия, который появлялся каждый раз, когда кто-то смел усомниться в его гениальности. Он подскочил к Лене, нависая над ней горой уязвленного самолюбия.
— Ты попрекаешь меня? — зашипел он. — Я ищу себя! Я создаю фундамент для нашего будущего богатства! А ты… Ты мыслишь как плебейка. Курица, макароны, работа от звонка до звонка. У тебя нет полета мысли. И ты тянешь меня вниз, в свое болото.
Он схватил с пола её кошелек, который она неосмотрительно бросила рядом с пакетами, и начал рыться в нем.
— Что ты делаешь? — Лена попыталась перехватить его руку, но он грубо оттолкнул её.
— Смотрю, сколько ты зажала, — он вытряхнул содержимое на стол. Несколько сотенных купюр и горсть мелочи рассыпались между макаронами и хлебом. — И это всё? Ты серьезно?
— Это на проезд и на хлеб до среды! — выкрикнула Лена, чувствуя, как внутри закипает бессильная злоба. — Отдай!
Виталий сгреб купюры в кулак, но не забрал их, а с презрением швырнул прямо ей в лицо. Деньги бумажным дождем осыпали её колени.
— Ты что, опять принесла эти копейки?! Я же русским языком сказал: мне нужен новый игровой монитор, чтобы я мог нормально расслабляться, пока ищу свое призвание! Иди ищи подработку! Мой полы, раздавай листовки, мне плевать! Ты обязана обеспечить мужу комфорт, пока он в творческом поиске! — орал муж, брызгая слюной, его лицо исказилось в гримасе праведного гнева.
Он стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, словно хозяин положения, и тыкал пальцем в сторону старого монитора, который стоял на компьютерном столе в углу.
— Посмотри на это убожество! — продолжал он, не давая ей вставить ни слова. — Шестьдесят герц! У него цветопередача как у бабушкиного телевизора! Как я могу заниматься графикой или стримингом на этом хламе? Ты убиваешь мой потенциал своей жадностью!
— Твой потенциал убивает лень, Виталий, — Лена медленно собрала деньги с колен, её пальцы не дрожали, они были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Я работаю на двух работах. Я прихожу домой только спать. А ты требуешь монитор за двести тысяч, когда у нас долг за коммуналку висит третий месяц.
— Коммуналка… — передразнил он её тонким, издевательским голосом. — Опять эта бытовуха. Ты не понимаешь масштаба. Я говорю о карьере, о больших деньгах, которые придут, если ты дашь мне нормальный инструмент! А ты долбишь про свои квитанции. Ты — якорь, Лена. Тяжелый, ржавый якорь на шее свободного художника.
Виталий пнул пакет с молоком. Картонная упаковка устояла, но сам жест был красноречивее слов.
— Значит так, — он снова плюхнулся на диван, взяв в руки геймпад. — Жрать эту дрянь я не буду. Приготовь что хочешь, но чтобы через час у меня был нормальный ужин. И думай, где взять деньги на монитор. У тебя почки здоровые, можешь одну продать, если мозгов не хватает заработать головой.
Он снова надел наушники, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Лена смотрела на его широкую спину, обтянутую застиранной футболкой с логотипом рок-группы, и чувствовала, как в груди вместо привычной усталости начинает разгораться холодное, тяжелое отчаяние. Она понимала, что сегодня её снова не услышали, и что этот разговор — лишь прелюдия к чему-то гораздо более страшному.
Лена стояла посреди комнаты, сжимая в руке холодный пакет молока, словно это была граната, у которой она вот-вот выдернет чеку. Слова мужа про продажу почки повисли в воздухе плотным, удушливым смогом. Но больше всего её поразило даже не само предложение — абсурдное и дикое, — а та обыденность, с которой оно было произнесено. Будто речь шла о сдаче макулатуры или старых бутылок.
Она медленно прошла на кухню, стараясь не шуметь, чтобы не спровоцировать новый всплеск агрессии. Кухня была крошечной, заставленной грязной посудой, которую Виталий, разумеется, не помыл за весь день. Гора тарелок в раковине с засохшими остатками кетчупа и гречки выглядела как памятник её разрушенной жизни. Лена включила воду, надеясь, что шум струи заглушит звуки взрывов и выстрелов, доносящиеся из комнаты.
Но Виталию было мало просто высказаться. Ему нужна была аудитория. Ему нужно было утвердиться в своей правоте. Дверь на кухню распахнулась с такой силой, что ударилась о холодильник, оставив на эмали свежую вмятину.
— Ты меня вообще слышала? — Виталий стоял в дверном проеме, держа джойстик в одной руке, а другой опираясь о косяк. Его лицо выражало крайнюю степень нетерпения. — Я сказал: думай про монитор. Это не просьба, Лена. Это бизнес-план.
— Бизнес-план? — Лена выключила воду и повернулась к нему, вытирая мокрые руки о полотенце. — Виталий, очнись. Какой бизнес? Ты три года не работаешь. Ты даже резюме не обновлял. Твой единственный бизнес — это прокачка эльфа до восьмидесятого уровня.
Виталий закатил глаза, словно объяснял теорему Пифагора первокласснику.
— Опять ты за своё. Ты смотришь на мир через замочную скважину своей кассы в «Пятерочке». Сейчас всё решают технологии. Стриминг, киберспорт, тестирование игр — там крутятся миллионы! Но чтобы войти в эту реку, нужно соответствовать. Нужен стафф. Железо. А ты жмешься из-за каких-то двухсот тысяч. Это инвестиция, дура! Инвестиция в меня! В нас!
Он подошел ближе, его голос стал вкрадчивым, но в этой мягкости сквозила угроза.
— Вот смотри. Я куплю монитор. Картинка станет плавной, реакция улучшится. Я начну стримить. Сначала понемногу, потом донаты пойдут. Ты хоть знаешь, сколько топовые стримеры поднимают за вечер? Больше, чем ты за год на своих двух работах. А ты мне крылья подрезаешь на старте.
— Я не подрезаю крылья, Виталий. Я пытаюсь не дать нам умереть с голоду, — Лена говорила тихо, но твердо. — У нас нет двухсот тысяч. И кредиты нам больше не дадут. Ты уже брал на видеокарту. И где она? Продал за полцены, когда проигрался на ставках.
Упоминание о ставках подействовало на Виталия как удар хлыстом. Это была запретная тема, его личный позор, который он тщательно маскировал под «неудачные инвестиции». Его лицо перекосило.
— Это было временно! — рявкнул он, брызгая слюной. — Рынок просел! Любой инвестор рискует! А ты что? Ты риска боишься как огня. Поэтому и будешь всю жизнь спину гнуть за копейки. Ты, Лена, просто завидуешь.
— Чему? — искренне удивилась она. — Твоему дивану?
— Моей свободе! — Виталий ударил кулаком по кухонному столу, чашки жалобно звякнули. — Ты рабыня системы. А я — свободный художник. Я ищу свой путь. И ты, как жена, обязана меня поддерживать. А не пилить!
Он начал расхаживать по тесной кухне, размахивая руками.
— Знаешь, что самое противное? Ты убиваешь во мне мужчину. Своей этой… экономией. «Ой, стейк дорогой», «ой, монитор не по карману». Ты заставляешь меня чувствовать себя нищебродом. А мужчина должен чувствовать себя королем, чтобы горы свернуть! Ты должна вдохновлять, а ты… ты просто функция по доставке еды.
Лена почувствовала, как к горлу подступает ком. Не слёз — слёзы давно высохли. Это была тошнота. Тошнота от его слов, от его самодовольства, от его паразитизма, возведенного в культ.
— Если ты хочешь чувствовать себя королем, Виталий, может, стоит начать с того, чтобы самому заработать на свою корону? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Или короли нынче живут за счет жен-кассирш?
В глазах Виталия вспыхнула ярость. Он не привык к такому отпору. Обычно Лена молчала, глотала обиды, плакала в подушку. Но сегодня что-то изменилось. Возможно, усталость достигла критической массы.
— Ах ты стерва… — прошипел он. — Я тут ночами не сплю, стратегии разрабатываю, а она…
Он замахнулся и со всей силы швырнул джойстик в стену рядом с её головой. Тяжелый пластик ударился о кафель, отскочил и с грохотом упал на плиту, сбив кастрюлю. Осколки пластика брызнули во все стороны. Лена даже не вздрогнула. Она смотрела на него пустым, ледяным взглядом.
— Ты больной, — констатировала она.
— Нет, это ты меня довела! — заорал он, тыча в неё пальцем. — Ты своим нытьем! Своей кислой рожей! Я требую, слышишь? Требую! Завтра же идешь к начальству и просишь ночные смены. Там доплата идет. Или ищи третью работу. Мне плевать как, но чтобы через неделю деньги на монитор лежали здесь!
— Я не возьму ночные смены, — спокойно ответила Лена. — Я и так сплю по пять часов. Я свалюсь, Виталий.
— Не свалишься! — он схватил её за плечи и встряхнул. — Бабы в войну в поле рожали и дальше пахали! А ты расклеилась! Тебе тридцать лет, здоровая кобыла! Паши! Мужу надо! Поняла?
Он оттолкнул её. Лена ударилась бедром о край столешницы, острая боль пронзила ногу, но она не издала ни звука. Виталий тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он чувствовал себя победителем в этом споре, хотя на самом деле выглядел как капризный ребенок-переросток, требующий дорогую игрушку.
— И чтобы ужин был нормальный, — бросил он напоследок, направляясь к выходу. — Курицу свою сама жри. Сделай мне омлет. С ветчиной и сыром. И кофе свари. Крепкий. Мне еще рейд вести.
Он вышел, оставив Лену одну посреди кухни, усыпанной осколками его гнева. Она посмотрела на разбитый джойстик, лежащий на плите. Это была не просто сломанная вещь. Это был символ их сломанной жизни, которую уже невозможно было склеить, как бы она ни старалась.
Лена не стала готовить омлет. Она перешагнула через осколки джойстика, будто это был мусор на улице, и выключила свет на кухне, оставив Виталия в темноте коридора наедине с его требованиями. Ей было всё равно. Внутри неё сломался некий важный механизм, отвечающий за страх перед скандалом и желание угождать. Осталась только свинцовая тяжесть в ногах и единственное, животное желание — упасть горизонтально и выключить сознание.
Она вошла в спальню, где царил хаос: незаправленная постель, разбросанные носки Виталия, пыль клубами по углам. У неё не было сил даже раздеться. Лена просто рухнула на кровать прямо в одежде, уткнувшись лицом в подушку, пахнущую несвежим бельем.
Но Виталий не собирался давать ей эту передышку. Ему не нужна была еда, как физическая субстанция. Ему нужна была её энергия, её реакция, её полное подчинение. Через минуту дверь в спальню распахнулась с грохотом, и щелчок выключателя залил комнату режущим, беспощадным светом пятирожковой люстры.
— Ты что, оглохла? — голос Виталия вибрировал от возмущения. Он подошел к кровати и сдернул с неё одеяло. — Я сказал: омлет. И кофе. Ты думаешь, я буду жрать сухомятку после того нервного срыва, который ты мне устроила?
Лена перевернулась на спину, закрывая глаза рукой от яркого света.
— Виталий, выключи свет. Я встаю в пять утра. Мне через шесть часов снова на смену. Уйди.
— На смену… — передразнил он, нависая над ней. — Ты только о себе и думаешь. А о том, что у мужа творческий кризис, тебе плевать? Ты сбила мне весь настрой! Я теперь не могу сесть за игру, руки трясутся. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты отравила атмосферу в доме своим негативом!
Он отошел к окну и демонстративно распахнул шторы, впуская в комнату уличный шум и свет фонарей, хотя в этом не было никакой необходимости при включенной люстре. Это был акт утверждения власти над пространством.
— Раз ты не хочешь готовить и не хочешь обсуждать покупку монитора, значит, мы будем решать проблему стресса по-другому, — заявил Виталий, поворачиваясь к ней. Его лицо приняло жесткое, деловое выражение. — Мне нужно расслабиться. Я иду в бар. К пацанам. Мне нужно выговориться нормальным людям, которые меня ценят, а не гнобят.
— Иди, — глухо отозвалась Лена, не убирая руки с лица. — Только дверь закрой с той стороны.
— Отлично. Давай деньги, — он протянул руку ладонью вверх.
Лена убрала руку от глаз и посмотрела на него. В этом жесте было столько наглости, что она на секунду забыла об усталости.
— Какие деньги, Виталий? — спросила она медленно. — Ты сам вытряхнул всё из кошелька в прихожей. Там мелочь осталась.
— Не ври мне, — Виталий скривился. — Я знаю, у тебя есть заначка. Ты всегда крысишь от меня. Откладываешь на свои бабские хотелки, пока я тут концы с концами свожу. Доставай. Мне нужно тысячи три, не меньше. Пиво нынче дорогое, а я не собираюсь пить мочу, которую ты по акции берешь.
— У меня нет заначки, — твердо сказала Лена. — Те деньги, что в кошельке — это всё. Остальное на карте, и там ровно на оплату света и воды. Если мы не заплатим завтра, нам отключат электричество. И твой компьютер превратится в груду металла.
— Опять ты пугаешь! — рявкнул Виталий. — Никто ничего не отключит за один день! Ты просто жадная. Жадная, мелочная баба. Ты готова удавиться за копейку, лишь бы муж не получил ни капли удовольствия.
Он начал ходить по комнате, открывая ящики комода и вышвыривая оттуда её белье.
— Где они? Где ты прячешь? В носках? В трусах? — он рылся в её вещах с остервенением ищейки. — Я же знаю, что есть! Ты же расчетливая, ты же бухгалтерша в душе!
— Прекрати рыться в моих вещах! — Лена села на кровати. — Виталий, остановись! Нет там ничего!
Виталий резко обернулся, держа в руках старую шкатулку с дешевой бижутерией. Он потряс ею, но внутри ничего не звякнуло, кроме пластиковых бус.
— Значит, на карте… — процедил он. — Переводи мне. Сейчас же.
— Нет, — отрезала Лена. — Это на счета.
— Счета подождут! — заорал он так, что на шее вздулись вены. — А мое психическое здоровье — нет! Ты довела меня до ручки! Я на грани, понимаешь? Я сейчас или в окно выйду, или разнесу тут всё к чертям! Мне нужно снять напряжение! Ты обязана оплатить мне реабилитацию после того ада, который ты устроила своим приходом!
Он подскочил к музыкальному центру, стоящему на полке — старому, пыльному, но всё еще рабочему, — и врубил радио на полную громкость. Комнату наполнили басы какой-то попсовой песни, от которых задрожали стекла.
— Не дашь денег — спать не будешь! — прокричал он, перекрывая музыку. — Я тебе устрою дискотеку! Будешь слушать, пока не поймешь, кто в доме хозяин! Я не позволю себя игнорировать!
Лена закрыла уши руками, её лицо исказилось от боли. Головная боль, пульсирующая в висках весь вечер, теперь превратилась в невыносимый молот, бьющий прямо по черепу.
— Выключи! — закричала она, но её голос потонул в грохоте музыки.
Виталий стоял рядом с колонкой, скрестив руки на груди, и ухмылялся. Он наслаждался моментом. Он видел, как ей плохо, и это давало ему чувство контроля. Она не хотела давать ему ресурс добровольно — он выбьет его силой. Не физической, так моральной.
— Деньги! — артикулировал он губами, глядя на неё. — Три тысячи! И я уйду! И будет тишина!
Лена смотрела на этого человека и не узнавала его. Точнее, узнавала, но отказывалась верить, что жила с этим чудовищем столько лет. Это был не просто эгоист. Это был паразит, который, почувствовав угрозу своему комфорту, готов был уничтожить носителя.
Она встала с кровати. Её шатало. Она подошла к розетке и выдернула шнур музыкального центра. Тишина обрушилась на комнату мгновенно, но звон в ушах остался.
— Не смей, — тихо сказала она.
— Ах так? — Виталий шагнул к ней, его глаза сузились. — Ты решила поиграть в сильную женщину? Хорошо. Тогда мы поговорим по-другому.
Он грубо схватил её за плечо и развернул к выходу из спальни.
— Иди сюда. Где твоя сумка? В прихожей? Пошли.
Он толкал её в спину, заставляя идти быстрее. Лена пыталась упереться, но сил сопротивляться стокилограммовой туше у неё не было. Они вывалились в коридор. Виталий подлетел к вешалке, сорвал её сумку, с которой она ходила на работу, и вытряхнул всё содержимое прямо на грязный коврик для обуви.
Косметичка, ключи, пропуск, паспорт, пачка влажных салфеток и тот самый потрепанный кошелек.
— Вот он, твой банк, — Виталий наклонился и схватил кошелек.
— Не трогай! — Лена бросилась к нему, пытаясь выхватить вещь. — Это последние! Виталий, нам есть нечего будет!
Он легко оттолкнул её свободной рукой, да так, что она отлетела к стене и ударилась плечом о вешалку. Пальто упало на неё сверху, накрывая с головой, как саван.
Виталий открыл кошелек. Там лежали две тысячи рублей одной купюрой и несколько сотен. Те самые, что он швырял в неё раньше, она успела сложить обратно. И банковская карта.
— Две с половиной… — разочарованно протянул он. — Мало. Но на пару бокалов хватит. А карту я тоже возьму. Пин-код я знаю. Твой день рождения, примитив.
— Отдай карту! — Лена выбралась из-под пальто, её волосы растрепались, глаза горели лихорадочным блеском. — Ты не посмеешь! Это воровство!
— Воровство? — Виталий рассмеялся, и этот смех был страшнее крика. — У жены? Нет, дорогая. Это называется «семейный бюджет». Я глава семьи. И я решаю, куда идут финансы. Сейчас приоритет — моё душевное равновесие. А ты… ты перебьешься. Посидишь на диете. Тебе полезно, а то задницу отъела на казенных харчах.
Он сунул кошелек в карман своих растянутых спортивных штанов и начал обуваться, даже не потрудившись завязать шнурки. Лена стояла у стены, тяжело дыша, и смотрела, как он надевает куртку. В этот момент в её взгляде не было ни мольбы, ни любви, ни даже ненависти. Было только чистое, кристальное понимание того, что перед ней враг. Враг, который не остановится, пока не выпьет её до дна.
Лена стояла, прижавшись спиной к шершавым обоям в прихожей, и смотрела, как её муж, человек, с которым она делила постель и стол последние пять лет, деловито проверяет карманы своей куртки. Он не просто уходил. Он совершал набег, финальную зачистку территории перед отступлением на заранее подготовленные позиции в баре. В его движениях не было ни капли сомнения или стыда, только холодный, расчетливый азарт хищника, дорвавшегося до добычи.
Виталий уже сунул её карту и основные купюры в карман штанов, но что-то заставило его задержаться. Он снова открыл её потрепанный кошелек из кожзама, который всё ещё держал в руках. Его пальцы, толстые и неловкие, с обкусанными ногтями, с трудом проникли в узкое отделение для мелочи на молнии.
— Виталий, не надо… — голос Лены был тихим, похожим на шелест сухой листвы. В нём не осталось ни требования, ни просьбы, только констатация факта. — Там мелочь на маршрутку. Мне завтра ехать на другой конец города. Пешком я не дойду, это полтора часа.
Муж поднял на неё глаза. В них плескалось мутное, пьянящее чувство вседозволенности. Он вытряхнул содержимое монетницы на ладонь. Горсть десятирублевых и пятирублевых монет, несколько помятых чеков и одна-единственная скомканная сотенная купюра, которую Лена хранила на самый черный день, на случай, если потеряет проездной.
— Сотня? — хмыкнул он, разглядывая мятую бумажку, как нумизмат разглядывает редкий экземпляр. — Ты смотри, какая запасливая. А говорила, денег нет. Врала мне в лицо, глядя в глаза.
— Это на проезд, Виталий. Оставь хотя бы это. Пожалуйста.
Вместо ответа он медленно, демонстративно сжал кулак, пряча деньги. Звук трущихся друг о друга монет в тишине прихожей прозвучал как лязг затвора.
— Пешком походишь, — бросил он равнодушно, засовывая мелочь в карман куртки. — Полезно для кровообращения. А то засиделась на своей кассе, задница уже в стул не влезает. Спорт — это жизнь, Лена. Считай, я твой персональный тренер. Бесплатный.
Он бросил пустой кошелек на пол, прямо к её ногам. Легкий, выпотрошенный, он упал без звука, словно мертвая птица.
— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Лена, глядя на пустую оболочку своего бюджета. — Ты оставляешь меня без копейки. Мне не на что купить хлеб завтра. Мне не на что доехать до работы, чтобы заработать тебе же на еду. Ты рубишь сук, на котором сидишь.
Виталий взялся за ручку двери, но обернулся. На его лице играла злая, кривая ухмылка.
— Я не рублю сук, Лена. Я избавляюсь от балласта. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я хочу идти в этот бар и заливать горе? Нет. Это ты меня вынудила. Ты! Своим скотским отношением к моему таланту. Если бы ты пришла и сказала: «Любимый, вот тебе деньги на монитор, твори, я в тебя верю», — я бы тебя на руках носил. Мы бы пили вино, я бы жарил тебе этот чертов стейк. Но ты выбрала войну.
Он шагнул в подъезд, впуская в квартиру холодный воздух с запахом табака и сырости.
— И запомни, — он наставил на неё палец, словно пистолет. — Пока я не увижу понимания в твоих глазах, пока ты не научишься уважать мужчину, который пытается вытащить нас из этого болота, — денег ты не увидишь. Я пропью всё. До копейки. Это тебе урок финансовой грамотности. Инвестировать надо в будущее, а не в унитаз.
— Ты не вернешься, — сказала Лена. Это был не вопрос.
— Вернусь, когда деньги кончатся, — хохотнул он. — Или когда ты поумнеешь и найдешь способ купить мне монитор. А до тех пор — адьос. Не скучай тут, пересчитывай гречку по зернышкам.
Дверь захлопнулась. Не было ни хлопка, ни грохота, просто тяжелый, глухой щелчок замка, отрезавший Лену от внешнего мира.
Она осталась стоять в темной прихожей. Тишина навалилась мгновенно, плотная, ватная, пахнущая безнадежностью. Лена медленно сползла по стене вниз, пока не села на грязный коврик, рядом с пустым кошельком и разбросанной косметикой.
Нога, которую она ушибла на кухне, начала пульсировать тупой болью. Лена посмотрела на свои руки — огрубевшие, с заусенцами, пахнущие дешевым мылом. Она вспомнила, что в холодильнике осталось два яйца и половина пачки макарон. До аванса было еще десять дней. Десять дней, которые нужно было как-то прожить.
Внутри неё не было истерики. Не было желания бежать за ним, кричать, царапать лицо или звонить маме. Внутри выжгло всё, оставив только холодную, прозрачную пустоту. Она поняла, что это конец. Не тот конец, после которого мирятся в постели, а тот, после которого люди становятся друг другу никем. Виталий не просто забрал деньги. Он забрал у неё иллюзию, что у них есть семья. Он обменял их брак на вечер в баре и призрачную мечту о мониторе.
Лена потянулась и подняла пустой кошелек. Он был легким, невесомым. Она открыла его, надеясь на чудо, на застрявшую монетку, но внутри было пусто. Только старая фотография Виталия в прозрачном кармашке — молодого, улыбающегося, еще не обрюзгшего, сделанная пять лет назад на море.
Она вытащила фотографию. Не порвала, не смяла. Просто перевернула её лицом вниз и положила на пол. Затем с трудом поднялась, опираясь о стену. Ей нужно было поставить будильник на четыре утра. Придется встать раньше, чтобы успеть дойти до работы пешком. Путь предстоял долгий, но впервые за долгое время Лена знала, что этот путь она пройдет одна, и эта мысль, странная и пугающая, вдруг принесла ей неожиданное, злое облегчение.
Она щелкнула замком, запираясь на два оборота. Щелчок прозвучал как выстрел в голову прошлой жизни. Теперь в этой квартире был только один жилец, и ему нужно было выспаться…
