— Ты специально ждала, пока я уеду на заправку, чтобы набрать ей и вылить ушат помоев? — Валерий не вошел на кухню, а ввинтился в дверной проем, словно штопор в старую, рассохшуюся пробку. Его лицо, обычно спокойное и даже флегматичное, сейчас пошло красными пятнами, а в уголке рта скопилась слюна, что всегда было верным признаком его крайнего возбуждения.
Лариса не вздрогнула. Она методично опускала тяжелый поварской нож на деревянную доску, превращая кусок говяжьей вырезки в аккуратные кубики для гуляша. Удар. Скрежет металла о дерево. Удар. Звук был глухим, влажным и ритмичным.
— Я спрашиваю тебя, Лариса, — Валерий сделал шаг к столу, нависая над ней. — Тебе доставляет удовольствие доводить человека до сердечного приступа? Инга сейчас едва говорит, она задыхается в трубку.
— Если она задыхается, ей нужно вызывать скорую, а не жаловаться тебе, — ровным тоном ответила Лариса, не поднимая головы от мяса. — Отойди, Валера. У меня в руках острый предмет, а ты машешь руками.
— Не переводи тему! — он хлопнул ладонью по столешнице, так что банка с солью подпрыгнула. — Она позвонила мне минуту назад. Сказала, что ты набрала её и заявила, будто она… цитирую: «никому не нужная приживалка, которая тянет из брата жилы». Ты это сказала?
Лариса наконец отложила нож. Она медленно вытерла руки бумажным полотенцем, комкая его в плотный, пропитанный мясным соком шар. Затем она подняла на мужа глаза. В них не было страха или оправдания, только усталая, холодная брезгливость, с какой смотрят на нашкодившего кота, испортившего дорогие туфли.
— Валера, включи логику, если она у тебя еще осталась, — произнесла она тихо. — Ты уехал двадцать минут назад. Я всё это время стою здесь. Мясо само себя не нарежет. Мой телефон лежит в гостиной на зарядке, на журнальном столике. Ты проходил мимо него, когда летел сюда устраивать разнос. Как я могла звонить твоей сестре, разделывая говядину в другой комнате? Силой мысли?
Валерий на секунду замер. Его взгляд метнулся в сторону коридора, но тут же вернулся к жене. Признать ошибку означало бы сдать позиции, а в их семье отступать было не принято. Он скривил губы в недоверчивой усмешке.
— Ты могла взять его, позвонить, наговорить гадостей и положить обратно. Или у тебя есть гарнитура. Не держи меня за идиота, Лариса. Инга врать не станет. Зачем ей это?
— Действительно, зачем? — Лариса швырнула грязное полотенце в мусорное ведро. — Может быть, затем, что у неё слишком много свободного времени и слишком мало своей жизни? Или потому, что каждый раз, когда мы собираемся в отпуск, у неё случается кризис, требующий твоего внимания и наших денег? Мы вчера обсуждали бронь отеля, Валера. И о чудо, сегодня я вдруг становлюсь хамкой, оскорбляющей её достоинство.
— Опять ты про деньги, — прошипел Валерий, словно само это слово было ругательством. — Ты меркантильная, черствая женщина. Человек плачет! Ей больно! А ты стоишь тут и рассуждаешь про алиби и телефонные звонки.
Он вытащил из кармана джинсов свой смартфон и потряс им перед лицом жены, как судья — неопровержимой уликой.
— Она скинула мне голосовое. Прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты это послушала. Чтобы ты услышала, до чего ты довела мою сестру своим высокомерием.
Лариса вздохнула и скрестила руки на груди, прислонившись бедром к кухонному гарнитуру. Запах сырого мяса и лука смешивался с резким ароматом дешевого одеколона мужа, создавая душную, тошнотворную смесь.
— Я не хочу слушать её спектакли, Валера.
— Нет, ты послушаешь, — он ткнул пальцем в экран. — Ты послушаешь и скажешь мне в глаза, что она всё выдумала.
— Я уже сказала тебе это. Но тебе плевать на факты. Тебе нужен повод. Ты пришел сюда не разбираться, ты пришел казнить. Посмотри на себя. Ты даже не проверил мой телефон. Ты даже не посмотрел детализацию вызовов. Тебе достаточно того, что Инга хнычет в трубку.
— Потому что я знаю её тридцать пять лет! — рявкнул Валерий. — Она мухи не обидит. Она добрая, ранимая душа. А ты… ты вечно смотришь на нас всех как на грязь под ногами. Думаешь, я не вижу? Этот твой взгляд, эти поджатые губы. Конечно, ты могла ей нагрубить. Это в твоем стиле — ударить и сделать вид, что ты святая.
Лариса молча смотрела на человека, с которым делила постель и быт. Его лицо исказила гримаса праведного гнева, но за ней скрывалось что-то другое. Слабость. Патологическая, въевшаяся в подкорку зависимость от мнения старшей сестры. Он был не мужем, защищающим семью. Он был цепным псом, которого спустили на команду «фас», даже не разобравшись, кто на самом деле враг.
— Проверяй, — коротко бросила она, кивнув в сторону гостиной. — Иди и смотри исходящие. Если там есть звонок Инге за последний час, я соберу вещи и уйду сама. Прямо сейчас.
Валерий замешкался. Уверенность жены сбивала с толку, но яд, влитый в уши сестрой, действовал безотказно.
— Ты могла удалить вызов, — буркнул он, но уже без прежнего напора, скорее по инерции. — Ты хитрая, Лара. Ты всегда просчитываешь ходы. Но эмоции подделать нельзя.
Он снова поднял телефон, палец завис над кнопкой воспроизведения.
— Ну давай, — усмехнулась Лариса, и эта усмешка была острее ножа, лежащего на столе. — Включай. Давай послушаем, какую именно роль Инга выбрала для сегодняшнего акта трагедии. Жертву репрессий или оскорбленную невинность?
— Заткнись, — выплюнул Валерий и нажал на «плей».
Кухня наполнилась шипением динамика, предвещая очередную порцию отборной лжи, упакованной в обертку родственной любви. Лариса знала: сейчас начнется самое грязное. И в этот раз она не собиралась молчать.
Из динамика телефона, захлебываясь и всхлипывая, полился голос Инги. Это было настоящее аудио-представление, достойное провинциального драматического театра.
— Валерик… я не знаю, за что она меня так ненавидит… — голос сестры дрожал, то затихая, то переходя на визг. — Я просто спросила… просто хотела узнать, как у вас дела, а она… Она сказала, что я пустое место. Что я паразитирую на вашей семье. Что ты… что ты подкаблучник, который и шагу без неё не ступит. Валера, у меня давление сто восемьдесят… Мне так больно, братик… Зачем она так со мной? Я же к ней со всей душой…
Валерий слушал, прикрыв глаза, и на его лице отображалась вселенская скорбь мученика. Он кивал каждому слову, словно этот бред сумасшедшего был святым писанием. Когда запись закончилась долгим, надрывным всхлипом и тишиной, он выключил экран и посмотрел на жену с торжеством инквизитора, предъявившего ведьме доказательства её сговора с дьяволом.
— Ну? — выдохнул он. — Что скажешь? Тоже скажешь, что это галлюцинация? Или, может, это нейросеть сгенерировала её голос? Ты слышишь, в каком она состоянии? Человек на грани инсульта!
Лариса стояла неподвижно, облокотившись поясницей о столешницу. Её лицо оставалось непроницаемым, но внутри, за бетонной стеной спокойствия, начала закипать холодная ярость. Не та горячая злость, что заставляет бить тарелки, а ледяная, расчетливая ненависть к этой бесконечной манипуляции.
— Я скажу тебе три вещи, Валера. И если ты меня перебьешь, я просто выйду из этой комнаты, — произнесла она твердо, глядя ему прямо в переносицу. — Первое. В записи Инга говорит: «Я просто спросила, как дела». Но две минуты назад ты утверждал, что она звонила мне. Если звонила она, то входящий был бы у меня. Если звонила я — как ты утверждаешь — то зачем мне звонить, чтобы «просто отвечать», как у нас дела? Нестыковка в показаниях, не находишь?
— Ты цепляешься к словам! — взвился Валерий, но Лариса подняла ладонь, останавливая его.
— Второе. На заднем фоне, пока она рыдает, слышен звук телевизора. Идет заставка новостей. Эта заставка на канале, который она смотрит, играет ровно в девятнадцать ноль-ноль. Сейчас девятнадцать ноль-пять. Ты пришел домой в семь. Значит, она записывала это сообщение ровно в тот момент, когда ты парковался у подъезда. Она готовила этот спектакль, подгадывая время под твой приход, чтобы ты был «горяченьким».
— Какая же ты все-таки… сухая, расчетливая тварь, — прошептал Валерий, и в его глазах мелькнуло отвращение. — Человек умирает от боли, а она вслушивается в фоновые шумы. Ты не женщина, Лариса. Ты робот. У тебя вместо сердца калькулятор.
— И третье, — продолжила Лариса, проигнорировав оскорбление, хотя оно хлестнуло её, как пощечина. — Слова «приживалка» и «пустое место». Валера, вспомни прошлый Новый год. Кто кричал эти слова, напившись шампанского? Кто называл меня приживалкой в твоей квартире, хотя ремонт здесь сделан на мои деньги? Это лексикон твоей сестры. Я никогда не употребляю таких выражений. Она проецирует свои мысли на меня, вкладывает свои грязные слова в мой рот, а ты это глотаешь, не жуя.
— Хватит! — заорал Валерий так, что задрожали стекла в кухонном шкафу. — Хватит строить из себя Шерлока Холмса! Мне плевать на твои логические цепочки! Мне плевать, во сколько там шли новости! Важно то, что моей сестре плохо! Важно то, что ты создаешь такую атмосферу, в которой ей приходится защищаться!
Он начал метаться по маленькой кухне, как загнанный зверь, задевая плечами полки.
— Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — он ткнул в неё пальцем. — Ты пытаешься выставить её сумасшедшей. Ты хочешь изолировать меня от семьи. Это классический абьюз, Лариса! Ты газлайтишь меня! Убеждаешь, что черное — это белое. Но я знаю Ингу. Она святой человек. Она воспитала меня, когда мать умерла. А ты… ты кто такая? Ты просто жена. Жен может быть много, а сестра одна.
Лариса горько усмехнулась. Вот оно. Момент истины, который она откладывала десять лет.
— «Просто жена», — повторила она медленно, пробуя эти слова на вкус. Они горчили полынью. — Интересно. Когда тебе нужны были деньги на закрытие долгов твоей фирмы, я была «любимой и единственной поддержкой». Когда ты лежал с ковидом и я мыла тебя в ванной, потому что ты не мог стоять, я была «ангелом-хранителем». А теперь, когда твоя сестра решила, что ей скучно, и придумала очередной повод для драмы, я стала «просто женой», которую можно заменить?
— Не смей попрекать меня деньгами и болезнью! — лицо Валерия перекосило. — Это низко. Это мерзко. Ты помогала мне, потому что это твой долг!
— А твой долг — иметь свои мозги, Валера, а не пользоваться запасными, которые одолжила сестра, — парировала Лариса. — Вспомни прошлый месяц. День рождения твоего племянника. Инга обвинила меня в том, что я подарила «дешевый» конструктор, и устроила истерику. Потом выяснилось, что этот конструктор стоит двадцать тысяч, и он сам его просил. Она извинилась? Нет. Ты заставил меня извиниться за то, что я «не так упаковала подарок и расстроила ребенка».
— Потому что ты сделала это с кислым лицом! — выпалил он, хватаясь за любую соломинку. — Ты всегда всем недовольна! Ты отравляешь воздух своим присутствием. Инга это чувствует. Она эмпат, она очень тонко настроена на людей.
— Она настроена на высасывание энергии, — жестко отрезала Лариса. — Она энергетический вампир, Валера. И ты — её главный донор. Но тебе мало своей крови, ты решил подключить к этой системе и меня.
Валерий резко остановился. Он тяжело дышал, раздувая ноздри. Его взгляд стал мутным, расфокусированным. Он явно проигрывал этот спор по фактам, и от этого его агрессия только росла. Ему нужно было сломать Ларису, заставить её признать вину, потому что иначе вся его картина мира, где сестра — святая мученица, а жена — необходимая, но вредная прислуга, рухнула бы.
— Значит так, — произнес он тихим, угрожающим голосом, подходя к ней вплотную. — Мне надоело это словоблудие. Мне не нужны твои оправдания, твои алиби и твои доказательства. Мне нужен мир в семье.
— Мир? — переспросила Лариса, глядя на него снизу вверх. — Ты называешь миром полную капитуляцию перед капризами взбалмошной тетки?
— Не смей называть её теткой! — взревел он, хватая Ларису за плечо. Пальцы больно впились в мягкую ткань домашней футболки. — Сейчас же. Ты берешь телефон. Звонишь ей. И извиняешься. Ты говоришь, что была неправа, что у тебя был плохой день, что ты сорвалась. Ты будешь умолять её простить тебя. И ты сделаешь это так искренне, чтобы я поверил. Иначе…
— Иначе что? — Лариса не попыталась вырваться, она лишь слегка повела плечом, и этот жест был полон такого презрения, что Валерий отдернул руку, словно обжегся. — Ударишь меня? Выгонишь? Что ты сделаешь, Валера?
В воздухе кухни повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение. Это была уже не просто ссора из-за звонка. Это был момент, когда маски были сорваны, и под ними обнаружились уродливые шрамы десятилетнего брака, который всё это время держался на терпении одной стороны и слепоте другой.
Валерий медленно выдохнул, разжимая кулаки. Он не ударил, нет. Физическое насилие было для него чертой, за которую он, как человек считающий себя интеллигентным, переступать боялся. Но в его взгляде появилось нечто куда более страшное, чем прямая агрессия — холодное, расчетливое отчуждение собственника, который вдруг обнаружил дефект в принадлежащей ему вещи.
— Иначе, — произнес он тягуче, делая шаг назад и демонстративно оглядывая кухню, — нам придется пересмотреть условия твоего проживания здесь. Ты, кажется, забыла, Лариса, в чьей квартире ты находишься. Ты забыла, кто здесь хозяин, а кто — приглашенная сторона.
Лариса даже не моргнула, хотя внутри у неё все сжалось в тугой узел. Это был его козырной туз, который он доставал из рукава в каждом серьезном конфликте. Квартира, доставшаяся ему от родителей. Бетонная коробка, которая была его единственным достижением в жизни.
— Условия проживания? — переспросила она, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Ты имеешь в виду эти стены? Потому что все, что находится внутри этих стен — от плитки, на которой ты стоишь, до холодильника, который гудит у тебя за спиной, — куплено на мои деньги. Ты попрекаешь меня квадратными метрами, Валера? Серьезно? Десять лет я вкладывала сюда всё, превращая твою убитую «берлогу» в дом. А теперь ты выставляешь мне счет за аренду?
— Не смей переводить все в бухгалтерию! — поморщился Валерий, словно от зубной боли. — Речь не о мебели. Речь об уважении к моему роду. Моя сестра — часть этой семьи. Часть этих стен. А ты ведешь себя как оккупант, который захватил территорию и устанавливает свои порядки. Я требую, чтобы ты позвонила ей. Сейчас же. Прямо при мне. Включи громкую связь, извинись за свое хамство и пообещай, что больше такого не повторится.
— А если нет? — тихо спросила Лариса.
— А если нет, то я не уверен, что хочу видеть рядом с собой женщину, которая ненавидит моих близких. Я не могу жить с врагом, Лариса. Выбирай: или ты смиряешь свою гордыню ради мира в семье, или… мы делаем выводы.
Лариса посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Она видела перед собой не мужчину, с которым планировала состариться, а капризного ребенка, требующего игрушку. И вдруг ей стало кристально ясно все, что происходило последние годы. Пазл сложился.
— Ты действительно не понимаешь, почему она это делает? — спросила Лариса, и её голос неожиданно стал спокойным, почти сочувствующим. Это сбило Валерия с толку больше, чем крик. — Ты правда не видишь?
— Что я должен видеть? — буркнул он, нервно теребя пуговицу на рубашке.
— Инга — одинокая, глубоко несчастная женщина, Валера. У неё никого нет. Ни мужа, ни детей, ни карьеры. Вся её жизнь — это ты. Ты — её единственный проект, её собственность, её психологический супруг. Она не ненавидит меня лично. Она ненавидела бы любую, кто занял бы место рядом с тобой. Будь я хоть Матерью Терезой, она бы нашла, к чему придраться. Я для неё — соперница. Враг, который украл её любимую игрушку.
— Замолчи, — прошипел Валерий, бледнея. — Не смей приплетать сюда эту грязь. Это у тебя извращенный ум. У нас нормальные, теплые отношения брата и сестры!
— Теплые? — Лариса горько усмехнулась. — Она звонит тебе по пять раз на дню. Она контролирует каждый твой шаг. Она требует отчетов. А когда у нас все хорошо, когда мы счастливы, она тут же «заболевает» или придумывает скандал. Вспомни, Валера. Наш отпуск в Турции — у неё «гипертонический криз» ровно в день вылета. Мое повышение на работе — она устраивает истерику, что ты мало зарабатываешь. Она питается нашей энергией. Она счастлива только тогда, когда мы ссоримся. Когда ты орешь на меня, ты кормишь её демонов.
Валерий затрясся. Слова жены били в самые уязвимые точки, вскрывая те нарывы, которые он годами прикрывал пластырем самообмана. Признать правоту Ларисы означало признать, что его любимая сестра — монстр, а сам он — безвольная кукла. Его психика включила аварийную защиту.
— Это ты монстр, — прошептал он, глядя на Ларису с неподдельной ненавистью. — Ты просто завидуешь. Завидуешь, что кто-то может любить так бескорыстно, как она. Ты сама пустая, Лариса. Холодная, пустая баба. Может быть, поэтому у нас и нет детей? Может, природа просто не хочет, чтобы от такой змеи кто-то рождался?
В кухне повисла тишина. Тяжелая, ватная, в которой было слышно, как тикают часы в коридоре. Удар был нанесен. Низкий, подлый, рассчитанный на то, чтобы уничтожить. Они оба знали, что проблема была не в Ларисе, что они проходили обследования, и вопросы были к здоровью Валерия, но он всегда отказывался это признавать, и Лариса щадила его самолюбие. Теперь он использовал это её молчание как оружие против неё.
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Словно лопнула последняя струна, удерживающая мост над пропастью. Боли не было. Было только чувство невероятной легкости и брезгливости.
— Вот как, — произнесла она безжизненным голосом. — Значит, теперь мы заговорили о природе и пустоте. Хорошо, Валера. Это очень… показательно.
— Да, показательно! — Валерий почувствовал, что попал в цель, и решил добить. — Инга мне давно говорила, что ты мне не пара. Что ты тянешь меня вниз. Что с тобой я стал нервным и дерганым. Я её не слушал, защищал тебя. Идиот! Она видела тебя насквозь. Ты эгоистка, Лариса. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только считать деньги и качать права.
Он схватил со стола свой телефон и швырнул его перед Ларисой. Гаджет проскользил по столешнице и ударился о хлебницу.
— Звони! — рявкнул он. — Это твой последний шанс. Либо ты сейчас же извиняешься перед Ингой и признаешь, что вела себя как стерва, либо… Либо я не знаю, что сделаю. Но жить так я больше не буду. Мне нужна жена, которая чтит мою семью, а не поливает её грязью.
Лариса посмотрела на черный экран телефона, в котором отражалась лампа под потолком. Потом перевела взгляд на мужа. Он стоял, раздуваясь от собственной значимости, уверенный в своей победе. Он думал, что загнал её в угол. Он думал, что страх потерять статус замужней женщины и крышу над головой заставит её прогнуться, как это бывало раньше.
Но он не заметил одной детали. В её глазах больше не было ни обиды, ни желания что-то доказать. Там была пустота. Та самая пустота, о которой он только что говорил. Только это была не пустота бесплодия, а пустота выжженной земли, на которой больше ничего не вырастет.
— Ты прав, Валера, — тихо сказала она. — Так жить больше нельзя. Абсолютно нельзя.
Она медленно отлепилась от столешницы. Валерий победоносно усмехнулся, решив, что она тянется к телефону. Но Лариса прошла мимо него, даже не задев плечом, и направилась в коридор.
— Ты куда? — крикнул он ей в спину, чувствуя, как триумф сменяется тревожным недоумением. — Я сказал звонить сейчас! Ты не выйдешь из этой комнаты, пока не наберешь её!
Но Лариса уже не слушала. Она шла к той точке невозврата, которую он сам так старательно для неё нарисовал.
Валерий обогнал жену в узком коридоре, едва не сбив вешалку с верхней одеждой, и раскинул руки, перекрывая входную дверь своим телом. Его грудь тяжело вздымалась, лицо лоснилось от пота, а в глазах плескался тот самый липкий, истеричный страх человека, который привык к безнаказанности, но вдруг осознал, что игра пошла не по его правилам.
— Ты никуда не пойдешь! — выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Ты думаешь, можно просто так повернуться спиной, когда я с тобой разговариваю? Это моя квартира! И выход отсюда только с моего разрешения!
Лариса остановилась в метре от него. Она не пыталась прорваться силой, не кричала в ответ. Она просто сняла с крючка свою сумку, проверила наличие паспорта и ключей от машины во внутреннем кармане, а затем начала надевать плащ. Её движения были скупыми и точными, словно она собиралась не уходить от мужа навсегда, а выйти за хлебом. Это спокойствие пугало Валерия больше, чем любая истерика. Если бы она кричала, он бы знал, что делать: перекричать, задавить авторитетом, заставить чувствовать вину. Но с ледяной стеной он бороться не умел.
— Ты меня слышишь?! — он ударил ладонью по двери за своей спиной. — Вернись на кухню! Возьми телефон! Инга ждет! Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет. Я сменю замки! Ты останешься на улице, никому не нужная, старая и бездетная! Кому ты нужна в тридцать пять лет с таким характером?
Лариса застегнула последнюю пуговицу на плаще и подняла на него взгляд. В полумраке коридора её глаза казались черными провалами. Она смотрела на него не как на мужа, а как на досадную помеху, грязное пятно на стекле, которое нужно стереть, чтобы увидеть мир.
— Отойди от двери, Валера, — произнесла она тихо, но в этом тихом голосе было столько стали, что Валерий невольно вжался лопатками в дерматиновую обивку.
— Не отойду! Ты должна понять! Ты должна извиниться! — он продолжал цепляться за свой сценарий, как утопающий за обломок корабля. — Инга — это святое! Она просто хотела как лучше!
Лариса горько усмехнулась, и эта усмешка стала финальной точкой в их десятилетней истории.
— Твоя сестра снова наплела тебе, что я ей хамила, и ты прибежал устраивать мне допрос? Ты веришь её крокодильим слезам больше, чем мне? Я десять лет пыталась наладить контакт, но раз ты выбрал быть марионеткой в её интригах — будь ею один. С меня довольно!
— Марионеткой? — Валерий поперхнулся воздухом, его лицо пошло багровыми пятнами. — Я глава семьи! Я мужчина!
— Ты не мужчина, Валера. Ты — придаток к своей сестре. Ты — функция, кошелек и свободные уши для её неврозов. У тебя нет своего мнения, нет своей жизни, и, как выяснилось сегодня, у тебя нет жены.
Она сделала шаг вперед. Валерий, всё еще пытаясь сохранить остатки доминирования, дернулся, но его тело предательски сжалось. Он увидел в её глазах абсолютную, непоколебимую решимость перешагнуть через него, если понадобится. В этой женщине больше не было ни капли той Ларисы, которая годами сглаживала углы, готовила ему диетические супы и молча глотала обиды. Перед ним стоял чужой человек.
— Я не дам тебе развод! — выплюнул он последний аргумент. — Ты ничего не получишь!
— Оставь всё себе, — равнодушно бросила Лариса. — Твою квартиру, твою мебель, твою сестру. Мне не нужно от тебя ничего, кроме того, чтобы никогда больше не видеть твоего лица. А теперь дай мне пройти. Или я вызову наряд, и мы будем общаться уже по-другому. Но, думаю, Инге не понравится, если её любимого брата выведут отсюда в наручниках за незаконное удержание человека.
Упоминание Инги сработало как стоп-кран. Валерий знал, что сестра ненавидит, когда «сор из избы» выносится на люди. Его руки безвольно опустились. Он медленно, словно во сне, сделал шаг в сторону, освобождая проход.
Лариса не оглянулась. Она не стала забирать ни одежду из шкафа, ни свои книги, ни ноутбук. Она взяла только сумку. Щелкнул замок. Дверь открылась, впуская в душную, пропитанную скандалом квартиру свежий воздух с лестничной клетки. Лариса переступила порог, и этот шаг был для неё шагом в новую жизнь — пугающую, неизвестную, но свободную от липкой паутины чужого безумия.
Дверь захлопнулась.
Валерий остался стоять в темном коридоре. Тишина, наступившая после ухода жены, была оглушительной. Она давила на уши, заполняла собой всё пространство, вытесняя воздух. Он смотрел на закрытую дверь и ждал. Ждал, что сейчас она откроется. Что Лариса вернется, заплачет, скажет, что погорячилась, что любит его. Ведь так было всегда. Женщины не уходят просто так, в никуда, с одной сумочкой. Женщины устраивают сцены, бьют посуду, но остаются.
Но дверь не открывалась. Тишину нарушало только гудение холодильника с кухни, где на столе так и осталось лежать нарезанное мясо, которое уже начало заветриваться.
Внезапно в кармане его джинсов ожил телефон. Резкая, веселая мелодия, которую он поставил на звонок сестры, прозвучала в пустой квартире как похоронный марш.
Валерий медленно, дрожащей рукой достал смартфон. На экране светилось улыбающееся лицо Инги.
— Алло? — его голос был хриплым, чужим.
— Валерик! Ну что? — голос сестры был бодрым, полным нетерпеливого любопытства. Куда делись слезы и «давление сто восемьдесят»? — Ты поговорил с этой хамкой? Она поняла, как была неправа? Я жду извинений, братик. Я уже валерьянку пью, сердце колотится… Скажи ей, пусть берет трубку!
Валерий сполз по стене на пол, сжимая телефон до побеления костяшек. Он сидел в темноте, в своей квартире, где он был «хозяином», и слушал требовательный, визгливый голос, который теперь будет звучать в этих стенах вечно. Единственный голос, который у него остался.
— Она ушла, Инга, — прошептал он в пустоту. — Она ушла насовсем.
— Что?! — взвизгнула трубка. — Как ушла? Куда? А кто будет… Валера, ты что, позволил ей?! Ты же мужчина! Верни её! Пусть извинится, а потом пусть катится! Валера, ты меня слышишь? Валера!
Он не ответил. Он просто сидел на грязном полу, глядя на закрытую дверь, и впервые за тридцать пять лет ясно, отчетливо осознавал, чья рука дергает за ниточки, заставляя его открывать рот. Но обрезать эти нити у него уже не было сил. Он остался один. С ней. Навсегда…
