— Твоя племянница назвала меня прислугой и отказалась мыть за собой посуду! Естественно, я указала ей на дверь! Пусть едет к своим родителям! И мне плевать, что это для тебя «ребёнок», и что и я должна быть мудрее! Этой кобыле двадцать лет! Ты готов позволять своей родне вытирать об меня ноги в моем же доме?! Раз тебе племянница дороже жены, пусть она тебе и готовит! Я ухожу к маме! – кричала жена на мужа.
Екатерина стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руке кухонное полотенце так, что побелели костяшки пальцев. Её грудь вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания, но в глазах не было слез — только холодная, колючая ярость. На кухонном столе, прямо на дорогой клеенке, которую она выбирала полгода назад, красовалась живописная композиция хамства: тарелка с засохшими остатками гречки, размазанный по ободку жирный кетчуп, огрызок яблока, брошенный прямо на стол, и кружка с недопитым чаем, в котором плавал размокший окурок.
Денис сидел на диване в гостиной, лениво переключая каналы телевизора. Он даже не повернул головы в сторону жены, продолжая смотреть какое-то глупое ток-шоу. Его поза выражала абсолютное, непрошибаемое спокойствие человека, который считает происходящее вокруг досадной помехой, вроде жужжащей мухи.
— Катя, не начинай, — процедил он, не отрываясь от экрана. — У тебя опять приступ чистоплюйства? Девочка поела, опаздывала в универ. Оставила тарелку. Великая трагедия. Ты бы лучше о её учебе думала, а не о грязной посуде. Ей тяжело, сессия на носу.
— Сессия? — Екатерина швырнула полотенце на стул. — Денис, ты меня вообще слышишь? Она не просто «оставила тарелку». Она сидела здесь, курила в окно, стряхивая пепел в кружку. А когда я попросила убрать за собой, она посмотрела на меня, как на пустое место, и сказала: «Тётя Катя, не душните. Вы же всё равно дома сидите, вам несложно помыть. Это ваша обязанность, а я гостья». Гостья, Денис! Она живет здесь третий месяц, жрёт наши продукты, пользуется моей косметикой без спроса, а теперь я для неё — обслуживающий персонал?
Денис наконец нажал кнопку выключения на пульте и с недовольным вздохом повернулся к жене. Его лицо выражало брезгливую усталость.
— Ты преувеличиваешь. Полина — ребенок, она иногда не следит за языком. А ты, взрослая баба, цепляешься к словам. «Прислуга»… Может, она имела в виду, что ты хозяйка? Ты же любишь порядок, вот она и полагается на тебя. А ты её на улицу выставила. Зимой. Без денег. Ты вообще соображаешь, что творишь?
— Двадцать лет — это не ребенок, Денис. Это взрослая деваха, которая умеет спать с парнями и покупать сигареты, но не умеет нажать кнопку на губке для посуды, — Екатерина подошла к столу и с грохотом сдвинула грязную тарелку на край. Жирный соус капнул на пол, но она даже не посмотрела вниз. — Я не нанималась быть нянькой для твоей родни. Я терпела её разбросанные трусы в ванной. Терпела, что она съедает всё, что я готовлю на два дня, за один вечер. Но терпеть оскорбления я не буду. Она ушла. И ноги её здесь больше не будет.
Денис медленно поднялся с дивана. Он был крупным мужчиной, и сейчас, нависая над столом, пытался давить своим авторитетом, как делал это всегда, когда аргументы заканчивались.
— Так, стоп. Давай без вот этих твоих ультиматумов. Квартира, напомню, наша общая. И я имею полное право приглашать сюда своих родственников. Полина — дочь моей сестры. У них сейчас сложный период, денег нет снимать жилье. Куда ей идти? В общагу с тараканами?
— Пусть идет работать и снимает комнату. Или пусть возвращается к мамочке в деревню, раз она такая нежная фиалка, — отрезала Екатерина. — Я не благотворительный фонд. Если она хочет жить здесь, она будет соблюдать правила. Правило номер один: уважать меня. Она это правило нарушила. Разговор окончен.
Денис усмехнулся, покачал головой и направился в прихожую. Звон ключей от машины прозвучал как выстрел.
— Ты просто злая, Кать. Злая и закомплексованная, — бросил он, натягивая куртку. — Завидуешь её молодости, вот и бесишься. Срываешься на девочке, потому что сама ничего в жизни, кроме своих кастрюль, не видишь. Я сейчас поеду, найду её и привезу обратно. И ты, дорогая моя, не просто пустишь её. Ты извинишься. За то, что выгнала человека на мороз из-за грязной тарелки.
Екатерина замерла. Кровь отлила от лица.
— Если ты вернешь её сейчас… Денис, я не шучу. Если она переступит порог этой квартиры с тем же выражением лица, с каким уходила — я за себя не ручаюсь.
— Ой, да хватит уже пыль в глаза пускать, — Денис обулся, громко топая ботинками. — «Не ручаюсь», «ухожу к маме». Никуда ты не уйдешь. Поорешь и успокоишься. А Полина будет жить здесь столько, сколько нужно. Пока не закончит институт. И ты закроешь свой рот и будешь вести себя, как мудрая женщина, а не как базарная хабалка. Приготовь ужин. Нормальный ужин, а не эти твои диетические салаты. Ребенок вернется голодным.
Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что в серванте звякнули бокалы. Екатерина осталась стоять посреди кухни. Тишину нарушало только гудение холодильника и запах прокисшего кетчупа, который теперь казался запахом её собственной, гниющей заживо семейной жизни. Она посмотрела на грязную тарелку. В этом засохшем, мерзком пятне жира она видела не просто лень племянницы. Она видела своё место в этой семье. Место где-то между половой тряпкой и кухонным комбайном.
Она не стала убирать со стола. Наоборот. Она взяла окурок из чашки и бросила его прямо в центр тарелки с гречкой. — Голодным, значит? — тихо сказала она в пустоту. — Ну, ждите.
Прошло около сорока минут, прежде чем замок входной двери снова щелкнул. Этот звук, раньше означавший возвращение мужа с работы и уютный семейный вечер, теперь резанул по нервам, как скрежет металла по стеклу. Екатерина сидела в темной гостиной, не включая свет, и слышала, как они заходят. Сначала — тяжелая поступь Дениса, уверенная, хозяйская. За ней — легкое, шаркающее топанье угг Полины.
В прихожей не было ни шепота извинений, ни неловкого молчания. Напротив, там царило оживление, словно они вернулись с веселой прогулки, а не после грандиозного скандала.
— Ну вот, раздевайся, не стой на сквозняке, — голос Дениса сочился заботой, какой Екатерина не слышала в свой адрес уже года два. — Сейчас чайку горячего, и всё будет нормально. Ты вся ледяная.
— Ой, День, да ладно, я же говорила, что такси вызвала бы, — протянула Полина своим фирменным, чуть гнусавым голосом, в котором не было ни капли раскаяния, только ленивое самодовольство. — Но спасибо, что забрал. А то там реально дубак.
Они вошли в кухню. Екатерина так и не встала навстречу. Она слышала, как Денис щелкнул выключателем, заливая пространство ярким, беспощадным светом.
— Катя! — крикнул он из кухни, и в голосе его уже звенели металлические нотки раздражения. — Ты что, спишь? Мы вернулись. Иди сюда.
Екатерина медленно поднялась. Ноги казались ватными, но спина была прямой, как струна. Она вошла в кухню.
Картина была впечатляющая. Полина уже сидела за столом — именно на том месте, где обычно сидела Екатерина. Она вальяжно откинулась на спинку стула, перебирая длинные, нарощенные ногти, и даже не взглянула на тетку. На столе по-прежнему стояла тарелка с окурком в гречке.
— Это что такое? — Денис брезгливо ткнул пальцем в тарелку. — Я же просил убрать. Ты что, специально устроила тут помойку к нашему приходу? Полина голодная, а у тебя на столе пепельница из еды!
— У Полины есть руки, — ровно ответила Екатерина, глядя прямо в глаза мужу. — Она могла убрать это до того, как ушла. И может убрать сейчас.
Денис побагровел. Он резко схватил тарелку и швырнул её в раковину. Грохот фаянса заставил Полину лишь слегка приподнять бровь.
— Я не буду повторять дважды, — процедил он, подходя к Екатерине почти вплотную. От него пахло морозной свежестью и чужим, сладковатым парфюмом племянницы, который пропитал салон машины. — Девочка намерзлась из-за твоих психов. Сейчас ты достанешь нормальную еду, разогреешь и накроешь на стол. И без вот этих твоих демонстративных поз. Ты хозяйка или кто?
— Дядь Денис, да не надо, я бутерброд сделаю, — лениво протянула Полина, но с места не сдвинулась. Это была чистая манипуляция, и она сработала безотказно.
— Никаких бутербродов! — рявкнул Денис, не сводя тяжелого взгляда с жены. — Катя, накрывай. Живо. И убери этот срач со стола.
Екатерина молча взяла тряпку. Внутри неё что-то щелкнуло и погасло. Не было больше ни обиды, ни желания спорить. Было только холодное, отстраненное наблюдение, как будто она смотрела фильм про чужую, уродливую жизнь. Она смахнула крошки, вытерла липкое пятно. Достала из холодильника кастрюлю с вчерашним гуляшом.
Она двигалась механически. Тарелки. Вилки. Хлеб. Всё это время Денис и Полина сидели и смотрели на неё. Денис — с вызовом, ожидая малейшего сопротивления, чтобы снова сорваться. Полина — с легкой, едва заметной ухмылкой победительницы, которой прислуживает побежденный враг.
Когда тарелки с дымящимся мясом опустились на стол, Денис сел напротив племянницы. Екатерине места за столом не предполагалось — третий стул был задвинут в угол, и никто не предложил ей сесть.
— Ну, давай, рассказывай, как там с курсовой? — Денис моментально сменил тон на добродушный, полностью игнорируя стоящую у плиты жену. — Препод этот, лысый, всё так же валит?
— Ой, да он козел, — Полина подцепила кусок мяса вилкой, покрутила его, скривив накрашенные губы. — Придирается к оформлению. Ему лишь бы завалить. Мясо, кстати, жестковато. Пересушила тетя Катя.
Екатерина замерла с полотенцем в руках.
— Да? — Денис отправил кусок в рот, прожевал, демонстративно морщась. — И правда. Как подошва. Кать, я же просил: туши дольше. Ты вечно торопишься, всё бегом-бегом. Вот у сестры моей, у матери Полины, гуляш во рту тает. Учись, пока есть у кого спрашивать. А то двадцать лет замужем, а готовить так и не научилась нормально.
— Мама туда еще чернослив добавляет, — поддакнула Полина, отодвигая тарелку. — А тут один перец. Остро слишком. Я не буду, у меня желудок потом болеть будет. Есть йогурт какой-нибудь?
— Конечно, сейчас найдем, — Денис вскочил, сам полез в холодильник, гремя банками. — Вот, бери с черникой. А это, — он кивнул на тарелку с нетронутым мясом, — Катя доест. Или собакам вынесем. Раз уж готовить не умеет, пусть сама и давится.
Екатерина смотрела на них. На мужа, который суетился вокруг девицы, открывая ей баночку с йогуртом. На племянницу, которая даже «спасибо» не сказала, принимая угощение как должное. В этой кухне, которую Екатерина обставляла с такой любовью, выбирая каждую занавеску, её больше не существовало. Она превратилась в функцию. В бессловесную тень, подающую приборы.
— Приятного аппетита, — тихо сказала она. Голос был сухим, как осенний лист.
— Спасибо не булькает, — буркнул Денис, не оборачиваясь. — Хлеба еще подрежь. И чаю свежего завари, этот уже остыл, пока ты копалась.
Екатерина взяла нож. Лезвие блеснуло в свете лампы. Она посмотрела на толстую шею мужа, склонившегося над столом, на его лоснящийся затылок. Потом перевела взгляд на хлеб и отрезала ровный, аккуратный ломоть.
— Сейчас, — ответила она. — Сейчас всё сделаю.
Последующие три дня превратились для Екатерины в бесконечный, липкий кошмар, сотканный из мелких унижений и демонстративного игнорирования. Квартира, когда-то бывшая её крепостью и зоной комфорта, стала похожа на оккупированную территорию, где действовали законы военного времени, установленные не ею.
Полина, почувствовав безнаказанность и мощную поддержку дяди, развернулась во всю ширь своей наглой натуры. Это была уже не просто лень — это была изощренная партизанская война. Она словно метила территорию, оставляя следы своего присутствия в самых неожиданных и раздражающих местах.
Утром Екатерина находила в ванной лужи воды на полу, мокрые полотенца, брошенные комком прямо на стиральную машину, и клубки длинных, черных волос, забившие слив раковины. На кухне её ждали горы грязной посуды после ночных перекусов Полины — тарелки с засохшим кетчупом, кружки с недопитым кофе, фантики от конфет, распиханные по всем углам столешницы.
Но самым невыносимым было даже не это. Самым страшным было отношение Дениса. Он словно ослеп и оглох. На любые попытки Екатерины поговорить, указать на очевидное свинство, он реагировал с ледяным спокойствием или раздражением, словно отмахивался от назойливой мухи.
— Кать, ты опять? — морщился он, едва переступив порог дома после работы. — Ну волос в ванной, ну и что? У девочки длинные волосы, это естественно. Ты сама линяешь, как кошка, я же молчу.
— Я убираю за собой, Денис! — голос Екатерины срывался на визг, который она так ненавидела в себе. — Я всегда чищу слив! А она специально оставляет! И свет! Везде горит свет, сутками!
— О господи, тебе жалко сто рублей за электричество? — Денис закатывал глаза и проходил мимо, даже не пытаясь вникнуть. — Мелочная ты стала, Кать. Стареешь, что ли? Ворчишь, как бабка. Дай девчонке спокойно пожить. У неё стресс, учеба.
Кульминация наступила в четверг вечером. Екатерина вернулась с работы уставшая, мечтая только о горячем душе и тишине. Но тишины не было. Из комнаты Полины на всю квартиру грохотала какая-то однообразная, долбящая по мозгам музыка.
Екатерина прошла в спальню, чтобы переодеться, и замерла. На кровати, прямо поверх её любимого, дорогого шелкового покрывала, валялась куча одежды Полины вперемешку с какими-то учебниками. А посередине, словно вишенка на торте абсурда, лежала открытая коробка с пиццей, из которой на шелк стекало жирное масло.
Но это было еще не всё. На полу, рядом с корзиной для белья, валялась её рабочая папка с документами — важный отчет, над которым она сидела последние две недели. Папка была раскрыта, бумаги разбросаны, и на верхнем листе расплывалось огромное коричневое пятно от кофе. Рядом валялась её белая блузка, тоже залитая кофе и скомканная, как половая тряпка.
Екатерину затрясло. Внутри словно лопнула какая-то тугая пружина. Она выскочила в коридор и рванула дверь в комнату племянницы.
— Полина! — крикнула она, перекрикивая музыку. — Что это такое?!
Полина лежала на кровати в наушниках, листая ленту в телефоне. Она неспешно сняла один наушник и повернула голову, лениво жуя жвачку.
— Чего орать-то? — скривилась она. — Я музыку слушаю. Стучаться не учили?
— В моей спальне! — Екатерина задыхалась от ярости. — Мои документы! Моя блузка! Ты залила всё кофе и просто бросила?! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! И отчет… мне его завтра сдавать!
В коридоре появился Денис. Он вышел из туалета с газетой в руках, недовольно хмурясь.
— Опять скандал? — тяжело вздохнул он. — Кать, у тебя ПМС, что ли? Чего ты к ребенку привязалась?
— Посмотри! — Екатерина ткнула пальцем в сторону спальни. — Иди и посмотри, что твой «ребенок» сделал! Она испортила мои документы! Мою одежду! Она жрала пиццу на нашей кровати!
Денис нехотя заглянул в спальню. Увидел пятно на покрывале, разбросанные бумаги.
— Ну, бывает, — пожал он плечами, словно речь шла о разбитой чашке. — Пролила случайно. С кем не бывает? Ты сама виновата, разбрасываешь свои бумажки где попало. Убрала бы в шкаф — ничего бы не случилось. А блузку постираешь, не развалишься. Полина же не специально.
— Не специально?! — Екатерина схватилась за голову. — Денис, ты издеваешься? Она зашла в нашу спальню! Без спроса! Взяла пиццу, села на кровать! Это тоже случайно?!
— Ой, тётя Катя, не начинайте, — подала голос Полина, выходя в коридор. — Я просто искала зарядку. У меня телефон сел. А кофе… ну, дернула рукой, пролилось. Я хотела вытереть, но вы бы всё равно орать начали. Вот и кинула в стирку. Подумаешь, трагедия. Бумажки эти ваши… напечатаете новые.
— Ты слышала? — Денис повернулся к жене с видом прокурора. — Девочка хотела как лучше. Искала зарядку. А ты устроила истерику на ровном месте. Ты реально больная, Кать. Тебе лечиться надо. Нервы ни к чёрту.
Екатерина смотрела на мужа широко открытыми глазами. Он стоял перед ней — чужой, холодный, равнодушный человек, который защищал наглую девицу, испортившую её труд и вещи, и обвинял её, свою жену, в неадекватности. В этот момент она поняла: это конец. Не просто ссора. Это финал.
Она медленно опустила руки. Ярость ушла, уступив место ледяной, мертвой пустоте.
— Я поняла, — тихо сказала она. — Я всё поняла, Денис. Я сама виновата.
— Вот и умница, — кивнул Денис, явно довольный, что «поставил бабу на место». — Давно бы так. Иди, прибери там всё, а то смотреть противно. И ужин грей, жрать охота.
Он развернулся и пошел на кухню, насвистывая какой-то мотивчик. Полина хмыкнула, смерила тетку презрительным взглядом и захлопнула дверь в свою комнату. Музыка снова загремела на всю квартиру.
Екатерина осталась стоять в коридоре. Она смотрела на закрытую дверь, за которой скрывалась её прошлая жизнь, и чувствовала, как внутри неё рождается новое, холодное и безжалостное решение. Больше никаких криков. Никаких слез. Только действия.
Пятничный вечер в квартире больше напоминал затишье на мусорном полигоне. В гостиной работал телевизор, заглушая шум машин за окном. Денис и Полина сидели на диване, окруженные фантиками и пустыми кружками, словно баррикадами. Они ждали. Ждали привычного звука шкварчащего масла на сковороде, запаха ужина и покорного приглашения к столу. Но вместо этого из спальни донесся совсем другой звук — резкий, жужжащий звук застегивающейся молнии на чемодане.
Денис лениво повернул голову, когда дверь спальни открылась. Екатерина вышла в коридор. На ней было пальто, шарф аккуратно повязан, а в руке она сжимала ручку большого дорожного чемодана на колесиках. Её лицо было абсолютно спокойным, даже безжизненным, словно маска из папье-маше. Никаких красных глаз, никакой дрожи в губах. Только ледяная, непроницаемая стена.
— Ты куда собралась на ночь глядя? — Денис нахмурился, не вставая с дивана. В его голосе звучало не беспокойство, а раздражение барина, у которого холопка вдруг решила устроить выходной без спроса. — И где ужин? Мы тут с голоду пухнем, а она дефилирует.
Полина хихикнула, не отрываясь от телефона. — Тётя Катя, наверное, на курорт собралась. Нервишки лечить.
Екатерина подкатила чемодан к входной двери, поставила его рядом с пуфиком и медленно повернулась к ним. Она смотрела на них не как на родственников, а как на неприятных насекомых, которых обнаружила у себя под плинтусом.
— Ужина не будет, — произнесла она ровно. Её голос звучал глухо, но отчетливо, заполняя собой всё пространство комнаты. — И завтрака не будет. И чистых рубашек, Денис, тоже больше не будет. Я ухожу.
Денис наконец соизволил подняться. Он усмехнулся, засунув руки в карманы домашних треников, растянутых на коленях.
— Опять этот цирк? Кать, тебе самой не надоело? Ну погуляешь ты час по морозу, ну придешь к маме, поплачешься. А потом что? Приползешь обратно. Кому ты там нужна, разведенка в сорок лет? Хватит ломать комедию. Раздевайся и иди на кухню.
— Ты не понял, — Екатерина даже не моргнула. — Это не цирк. И я не «разведенка». Я — свободная женщина, которая только что избавилась от двух паразитов. Знаешь, Денис, я долго думала, почему ты так носишься с этой девицей. Почему позволяешь ей гадить нам на голову. А потом поняла. Ты просто слабак.
Денис побагровел, набрал воздух в грудь, чтобы заорать, но Екатерина перебила его, повысив голос ровно на полтона, жестко и властно:
— Молчать! Я не закончила. Ты — жалкий, закомплексованный неудачник, которому жизненно необходимо чувствовать себя «большим боссом». На работе тебя шпыняют, друзья тебя ни во что не ставят. И только перед этой сопливой девчонкой ты можешь строить из себя благодетеля и хозяина жизни. Ты готов превратить свой дом в свинарник, а жену — в рабыню, лишь бы твоя сестрица и племянница смотрели на тебя снизу вверх и хвалили. Ты не мужик, Денис. Ты — обслуживающий персонал для своей наглой родни. А я не нанималась быть прислугой у прислуги.
В комнате повисла тишина, но не звенящая, а тяжелая, душная, пахнущая скандалом. Полина наконец оторвалась от телефона. Ухмылка сползла с её лица, сменившись выражением тупого недоумения.
— Эй, полегче! — вякнула она. — Дядя Денис, вы слышите, что она несет?
Екатерина медленно перевела взгляд на племянницу. В этом взгляде было столько презрения, что Полина невольно вжалась в спинку дивана.
— А ты… — Екатерина говорила так, словно сплевывала грязь. — Ты даже не стерва, деточка. До стервы тебе расти и расти. Ты обычная, ленивая, бытовая инвалидка. Ты думаешь, что твоя наглость — это проявление силы? Нет. Это проявление убогости. Ты в двадцать лет не способна обслужить себя, живешь за чужой счет и гадишь там, где ешь. Ты думаешь, дядя будет терпеть тебя вечно? Как бы не так. Без меня, без бесплатной кухарки и уборщицы, вы сожрете друг друга через неделю.
— Заткнись! — заорал Денис, делая шаг к ней. Его лицо перекосило от бешенства. — Да как ты смеешь?! В моем доме! Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было! Посмотрим, как ты запоешь, когда деньги кончатся! Приползешь на коленях!
— Не приползу, — Екатерина достала из кармана связку ключей. — Квартира, кстати, оплачена только до конца месяца. Счета за свет и воду теперь твои. И кредит за машину, который ты платишь с моей зарплаты, теперь тоже твой. Удачи, «кормилец».
Она разжала пальцы. Ключи упали на тумбочку с громким, финальным звоном. Этот звук поставил точку жирнее, чем любые слова.
— Ты пожалеешь! — брызгал слюной Денис, но подойти ближе не решился. Что-то в осанке жены, в её холодном спокойствии пугало его до дрожи. — Ты никому не нужна! Старая, злобная баба!
— Возможно, — кивнула Екатерина, взявшись за ручку чемодана. — Зато я буду спать в чистой постели и есть из чистой тарелки. А вы… наслаждайтесь друг другом.
Она открыла дверь. С лестничной площадки пахнуло холодом и свободой. Екатерина вышла, не оглядываясь, и аккуратно, без хлопка, закрыла за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел контрольного в голову их браку.
Денис остался стоять посреди коридора, тяжело дыша. Его руки тряслись. Он повернулся к гостиной. Там, на диване, сидела Полина. Вокруг неё валялись фантики, на столе засыхали пятна от чая, а в раковине на кухне, он знал, горой возвышалась грязная посуда, которую никто не помыл с вчерашнего дня.
— Дядь Денис, — протянула Полина капризно, — ну она ушла. А есть-то мы что будем? Закажи пиццу, а?
Денис посмотрел на племянницу. Впервые за все это время он увидел не «бедную девочку-студентку», а размалеванную, ленивую девицу, которая сидела в горе мусора. Он перевел взгляд на закрытую дверь, за которой исчезла жена, а вместе с ней — уют, чистые рубашки и горячий ужин. И в этот момент он отчетливо понял, что ад для него только начинается.
— Пиццу? — переспросил он тихо, и лицо его начало наливаться багровой краской. — Пиццу тебе?.. А ну встала и пошла на кухню! Живо!
— Чего? — вытаращила глаза Полина. — Ты чего орешь? Я гостья!
— Ты здесь никто! — рявкнул Денис так, что задрожали стекла. — Марш мыть посуду, паразитка! Иначе вылетишь следом за ней прямо сейчас!
Стены квартиры содрогнулись от нового скандала, но Екатерину это уже не касалось. Она вызывала лифт, и на её лице впервые за много месяцев появилась слабая, едва заметная улыбка…
