— Твоя племянница изрезала мои шторы, чтобы сделать платье кукле. А ты смеешься? Я собрала её вещи и отвезла её к твоей сестре. Ноги её здесь больше не будет! Я не собираюсь терпеть убытки из-за невоспитанного ребенка! — орала жена, глядя на испорченный дорогой текстиль.
Вероника стояла посреди гостиной, сжимая в руке бокал с водой так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела не на мужа, а на то, что еще утром было предметом её гордости. Тяжелое, изумрудное полотно, которое везли под заказ из Италии, теперь напоминало рыболовную сеть после шторма. В центре каждого полотнища зияли неровные, рваные дыры. Края ткани лохматились, нитки свисали жалкими бахромами. На полу, среди дорогого паркета, валялись треугольные и квадратные лоскуты — остатки «творческого порыва» семилетней девочки.
Тимур стоял в дверном проеме, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. На его лице вместо ожидаемого ужаса или хотя бы понимания блуждала ленивая, снисходительная улыбка. Он прошел в комнату, небрежно переступив через валяющийся на полу кусок жаккарда, и плюхнулся на диван.
— Вероника, ну ты даешь, — протянул он, словно говорил с капризным ребенком, а не с женщиной, чей дом только что разгромили. — Столько шума из-за тряпки. Ну, захотела девочка поиграть в модельера. У неё, может, талант просыпается. А ты сразу в крик. «Убытки», «ноги не будет»… Ты себя слышишь? Это же ребенок.
— Это не ребенок, Тимур, это саранча, — ледяным тоном отрезала Вероника. Она поставила бокал на стол с таким стуком, что вода выплеснулась на лакированную поверхность. — Я оставила её в комнате ровно на двадцать минут. Двадцать минут, чтобы ответить на рабочий звонок. Я захожу, а она сидит на полу с моими портновскими ножницами, которые я, кстати, прятала в верхнем ящике комода, и кромсает ткань. И знаешь, что она мне сказала? «Кукле было холодно».
Тимур хохотнул, откидывая голову на спинку дивана. Этот смех прозвучал как пощечина.
— Ну вот видишь! — воскликнул он, разводя руками. — Добрая душа. Заботится о игрушке. А ты, вместо того чтобы объяснить, направить энергию в мирное русло, просто вышвырнула её? Ты серьезно отвезла её обратно Ленке?
— Я не вышвырнула. Я посадила её в машину, пристегнула и отвезла к матери, — Вероника говорила медленно, стараясь, чтобы голос не срывался на визг, хотя внутри всё клокотало от бешенства. — Потому что я не нанималась работать надзирателем в колонии для несовершеннолетних. Если твоя сестра не научила дочь, что чужие вещи резать нельзя, пусть учит сейчас. Я вручила ей пакет с этими обрезками и сказала, что жду компенсации.
Тимур перестал улыбаться. Он резко выпрямился, и в его глазах появился недобрый блеск.
— Ты потребовала деньги с Лены? — тихо переспросил он. — С моей сестры, которая одна тянет ребенка? Ты в своем уме, Вероника? У тебя этих денег куры не клюют, ты этот текстиль можешь хоть каждый месяц менять. А для неё это половина зарплаты.
— Это две её зарплаты, Тимур, — жестко поправила Вероника, указывая пальцем на изуродованное окно. — И меня не волнует её финансовое положение. Меня волнует то, что в моем доме уничтожили вещь, которую я ждала три месяца. Я выбирала оттенок, я согласовывала фактуру. Это не просто кусок ткани из супермаркета. Это часть интерьера, который я создавала. А твоя племянница решила, что это отличный материал для кукольного платья. И самое страшное не то, что она это сделала. Самое страшное, что ты сидишь здесь и оправдываешь это варварство.
Она подошла к окну и взяла в руки один из свисающих лоскутов. Ткань была приятной на ощупь, плотной, шелковистой. Теперь она годилась только на тряпки для мытья полов.
— Ты мелочная, — с отвращением бросил Тимур. — Ты измеряешь жизнь чеками. Подумаешь, дырки. Можно было обыграть. Пришить туда аппликации, сделать вид, что так задумано. Сейчас модно всё рваное. Но нет, тебе же надо показать свой характер. Тебе надо унизить мою семью. Ты хоть представляешь, как Лена себя чувствовала, когда ты притащила зареванного ребенка и кинула ей в лицо эти тряпки?
— Она не ревела, — сухо заметила Вероника. — Она ехала и дула пузыри из жвачки. А Лена? Лена сказала: «Ой, ну подумаешь, зашьешь». Вот тогда я и поняла, откуда у этой вседозволенности ноги растут. Яблоко от яблони, Тимур.
— Не смей трогать мою сестру, — голос мужа стал ниже, в нём появились угрожающие нотки. — Она нормальный, простой человек, а не зацикленная на вещах мещанка, как ты. Ты выставила семилетнего ребенка за дверь. Ты понимаешь, что ты сделала? Ты показала, что тебе плевать на родственные связи. Тебе важнее, как выглядит твоя гостиная, чем отношения с моими близкими.
Вероника посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Она видела перед собой мужчину, который жил в квартире, купленной по большей части на её деньги, сидел на диване, выбранном ею, и защищал вандализм, который оплачивать придется снова ей.
— Отношения строятся на уважении, — произнесла она. — А когда кто-то приходит в мой дом и портит мое имущество — это не родственные связи. Это набег. И я его отразила. Если тебе нравится жить в хлеву, где дети режут скатерти и рисуют на обоях — пожалуйста. Но не здесь.
— Здесь тоже мой дом! — рявкнул Тимур, вскакивая с дивана. — И моя племянница имеет право здесь находиться! А если она что-то испортила по глупости, то нормальная женщина, нормальная тетка, посмеялась бы, объяснила и забыла. А ты устроила показательную казнь. Ты просто ненавидишь детей, Вероника. Признайся уже. Тебе жалко не денег, тебе просто противно, что здесь был живой человек, а не манекен.
Он подошел к окну, демонстративно дернул испорченную ткань, отрывая её окончательно от карниза. Раздался противный треск рвущейся материи. Изумрудная штора рухнула к его ногам тяжелой грудой.
— Вот, — сказал он, пнув ткань ногой. — Теперь нет проблемы. Нет тряпки — нет повода для истерики. Довольна?
Вероника смотрела на лежащую на полу груду шелка. Внутри неё что-то щелкнуло и погасло. Это было чувство безопасности в собственном доме. Тимур стоял над поверженным текстилем как победитель, уверенный, что своим мужским поступком он решил проблему и поставил зарвавшуюся жену на место. Он не понимал, что только что порвал не ткань, а нечто куда более прочное, что связывало их последние пять лет.
Вероника смотрела на зеленую гору ткани у ног мужа, похожую на подстреленного диковинного зверя. В комнате стало неуютно и гулко, словно вместе с портьерами из помещения выкачали весь воздух, оставив только голые стены и звенящее напряжение. Она перевела взгляд на Тимура. Его лицо раскраснелось, грудь вздымалась — он чувствовал себя героем, который только что спас человечество от тирании бархата и шелка.
— Ты сейчас чувствуешь себя мужчиной, Тимур? — тихо спросила она, и в этом спокойствии было больше яда, чем в любом крике. — Ты дорвал то, что не успела дорезать твоя племянница. Команда мечты. Семейный подряд по уничтожению чужого труда.
— Я уничтожил причину раздора! — выпалил он, перешагивая через кучу ткани и приближаясь к ней. — Ты не видишь главного, Вероника. Ты ослепла от своего вещизма. Ты говоришь об «убытках», ты считаешь копейки, а в это время живой человек, маленькая девочка, получила тяжелейшую психологическую травму.
— Травму? — Вероника саркастически приподняла бровь. — Травму от того, что ей не дали дорезать вторую половину? Или от того, что её впервые в жизни заставили отвечать за поступки?
— От того, что родная тетка вышвырнула её как щенка! — Тимур ткнул пальцем в сторону двери. — Ты хоть понимаешь, что у ребенка теперь комплекс неполноценности разовьется? Она тянулась к прекрасному, она хотела творить, а ты ударила её по рукам. Ты убила в ней художника, ты растоптала её доверие к миру взрослых! Лена мне написала, что малая закрылась в ванной и не выходит. Сидит там и молчит. Это твоя вина!
Вероника скрестила руки на груди. Ей стало душно. Эта извращенная логика, в которой агрессор становился жертвой, была ей знакома, но сегодня она достигла апогея.
— Твоя сестра пишет тебе, что дочь в ванной, вместо того чтобы объяснить ей, почему так делать нельзя? — уточнила Вероника. — Замечательно. Знаешь, Тимур, когда я в семь лет разрисовала мамину помаду по зеркалу, меня не били, нет. Меня заставили это отмывать. Час я терла стекло. И знаешь что? Травмы не было. Было понимание: нагадил — убери. А у твоей племянницы травма не от моей жестокости, а от вседозволенности. Она искренне не понимает, почему нельзя брать чужое.
— Чужое… — с горечью выплюнул Тимур. — Вот в этом вся ты. Для тебя в этом доме всё «твое». Моя родня здесь — гости второго сорта. Ты никогда не любила Лену, никогда не любила нашу семью. Ты смотришь на нас сверху вниз, со своей колокольни успешной бизнес-леди. Тебя бесит, что Лена простая, что она не гонится за брендами, что она живет чувствами, а не калькулятором.
— Меня бесит не простота, Тимур, а простота, которая хуже воровства, — жестко парировала Вероника. — Лена «не гонится за брендами», но почему-то, когда она приезжает сюда, она с удовольствием пьет мой дорогой кофе, моется моими шампунями за пять тысяч и спит на этом белье из египетского хлопка. Она пользуется всем этим, но при этом презирает меня за то, что я это купила. Это не «простота». Это зависть. Черная, липкая зависть, которую ты сейчас пытаешься выдать за духовность.
— Заткнись! — лицо Тимура исказилось. Он ненавидел, когда она попадала в точку, когда вскрывала этот гнойник их семейных отношений. — Ты не смеешь так говорить о моей сестре! Она мать-одиночка, она жизнь положила на этого ребенка! А ты? Ты сухая, Вероника. Ты пустая внутри. У тебя вместо души — дизайн-проект. Поэтому ты так трясешься над этими тряпками. Потому что больше у тебя ничего нет. Ни тепла, ни сострадания.
Он подошел вплотную, нависая над ней. Его запах — смесь одеколона и пота — вдруг показался ей невыносимо чужим.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты морщишься, когда малая берет что-то со стола? — продолжал он, понизив голос до шипения. — Ты боишься пятен. Боишься царапин. Ты превратила квартиру в музей. А детям в музее скучно, Вероника. Им нужно жить, бегать, ломать! Это развитие! Но тебе этого не понять. Ты готова задушить за пятно на паркете. Ты монстр, упакованный в брендовые шмотки. И сегодня ты показала свое истинное лицо. Ты травмировала ребенка не тем, что увезла, а тем холодом, с которым ты это сделала. Лена сказала, что ты даже не кричала. Ты просто молча собрала её, как мусор. Это бесчеловечно.
— Это называется самообладание, — ответила Вероника, не отступая ни на шаг. — И если для тебя нормальная реакция — это истерика или сюсюканье над вандализмом, то нам не о чем говорить. Я не буду извиняться за то, что защищаю свой труд. Эти шторы стоили двести тысяч, Тимур. Двести. Это три месяца твоей работы, если не считать твои расходы на обеды и бензин. Ты сейчас стоишь на куче денег, которые я заработала, и рассказываешь мне о том, какая я плохая. Тебе удобно быть добрым за мой счет. Удобно быть щедрым дядюшкой, когда убытки покрывает жена-мегера.
Тимур замер. Упоминание его зарплаты всегда действовало на него как красная тряпка. Это было его больное место, его главная уязвимость, которую он прикрывал громкими словами о «настоящих ценностях».
— Ах, вот мы и дошли до сути, — протянул он с кривой ухмылкой. — Деньги. Всё всегда сводится к бабкам. Ты меня попрекаешь? Ты попрекаешь меня тем, что я зарабатываю меньше? Значит, я для тебя не мужик, а так, приложение к кошельку?
— Ты сам себя сейчас так назвал, — устало сказала Вероника. — Я говорю о фактах. Ты обесцениваешь вещи, потому что не знаешь, какой ценой они достаются. Для тебя это просто «тряпка», потому что не ты горбатился на неё без выходных. Легко быть философом-бессребреником, живя в комфорте, который создал кто-то другой.
— Я вкладываю в этот дом душу! — заорал Тимур, ударив кулаком по стене. — Я создаю атмосферу! А ты всё убиваешь своим снобизмом! Ты думаешь, купила шторы — и стала королевой? Да плевать я хотел на твои двести тысяч! Здоровье ребенка важнее любых денег! Ты сломала психику племяннице, и теперь ты за это ответишь. Я не позволю тебе считать мою семью грязью под ногами. Ты сейчас же позвонишь Лене.
— Я уже сказала: нет, — Вероника развернулась, чтобы уйти на кухню, подальше от этой абсурдной сцены, но Тимур перехватил её за локоть. Его пальцы больно впились в руку.
— Ты не поняла, — прошипел он ей в ухо. — Это не просьба. Ты нанесла ущерб. Моральный ущерб. И ты его возместишь. Иначе я устрою тебе такой ад в этом идеальном музее, что ты взвоешь. Ты думаешь, ты хозяйка положения, потому что платишь ипотеку? Нет, дорогая. Я здесь живу. И я заставлю тебя уважать мою кровь.
Звонок телефона прозвучал как гонг, возвещающий о начале следующего раунда. Тимур, всё еще удерживая локоть жены, дернулся и свободной рукой выудил смартфон из кармана брюк. На экране высветилось «Лена».
— Вот! — торжествующе рявкнул он, тыча экраном в лицо Веронике. — Сейчас ты услышишь, до чего ты довела ребенка. Слушай и наслаждайся своим триумфом!
Он нажал на громкую связь. Комнату мгновенно наполнил визгливый, захлебывающийся женский голос, перекрываемый далеким, но отчетливым детским воем.
— Тимур! Тимур, ты слышишь?! — орала трубка голосом Лены. — Она не может успокоиться! У неё истерика, настоящая истерика! Она задыхается! Мы уже валерьянку пили, ничего не помогает! Эта твоя… эта… она просто садистка! Как можно было так с ребенком?!
— Тише, Лен, тише, я с ней разбираюсь, — Тимур бросил на жену взгляд, полный праведного гнева. — Что малая говорит?
— Что говорит?! — взвизгнула сестра. — Она плачет! Она говорит: «Дядя Тимур обещал, что я принцесса, а тетя Ника злая ведьма, она забрала мое платье!». Она спать не ложится, требует дошить! Тимур, у неё стресс! У девочки сердце слабое, ты же знаешь! Мы тут скорую вызывать собираемся, если она не заткнется!
На заднем фоне послышался капризный, требовательный крик девочки, в котором не было ни капли страдания, зато было море обиды избалованного эгоиста: «Хочу то зеленое! Пусть отдаст! Я кукле обещала!».
Вероника слушала этот спектакль, и брезгливость накрывала её с головой. Она резко выдернула руку из захвата мужа, потерла покрасневшую кожу и посмотрела на телефон, как на источник заразы.
— Слышала? — Тимур сбросил вызов и сунул телефон обратно в карман. — «Хочу зеленое». Ребенок зациклился на травме. Ты отобрала у неё мечту, Вероника. Ты не просто тряпку забрала, ты оборвала полет фантазии.
— Я слышала только то, что твоя племянница — невоспитанная дрянь, а твоя сестра — манипуляторша, — холодно произнесла Вероника. — Она не плачет от горя, Тимур. Она орет, потому что ей впервые в жизни сказали «нет». И вместо того чтобы дать ей по губам за такое поведение, Лена льет ей в уши сироп про злую тетю.
— Закрой рот! — лицо Тимура пошло красными пятнами. — Ты сейчас же одеваешься. Мы едем к Лене.
— Зачем? — Вероника даже не удивилась, она ожидала какой-то подобной глупости, но масштаб наглости мужа каждый раз поражал заново.
— Ты извинишься, — чеканя каждое слово, произнес он. — Ты сядешь перед девочкой на корточки, посмотришь ей в глаза и скажешь, что была неправа. Что погорячилась. Что тетя Ника больше так не будет. А по дороге мы заедем в «Детский мир» и купим тот большой кукольный дом, который она просила на Новый год. Тот, за двадцать тысяч.
— Кукольный дом? — Вероника рассмеялась, но смех этот был сухим и страшным. — В качестве моральной компенсации за то, что она испортила шторы за двести тысяч? Тимур, у тебя с математикой проблемы или с совестью?
— При чем тут твои проклятые шторы?! — заорал он, брызгая слюной. — Это всего лишь вещи! А это — детская душа! Ты нанесешь ей визит вежливости и загладишь вину подарком. Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как выгнала её на мороз.
— На улице плюс пятнадцать, Тимур, и я отвезла её в машине с климат-контролем, — парировала Вероника. — А теперь послушай меня внимательно. Я никуда не поеду. Я не куплю ей даже чупа-чупс. Более того, в следующем месяце ты получишь на руки ровно половину своей зарплаты. Остальное пойдет в счет погашения ущерба. Если тебе не нравится — можешь попросить сестру вернуть деньги. Пусть она купит мне новые шторы, и тогда, так и быть, я не буду вычитать их из твоего бюджета.
Глаза Тимура округлились. Он шагнул к ней, и на этот раз в его позе была реальная угроза. Финансовый вопрос всегда был тем рычагом, который превращал его из вальяжного ленивца в агрессивного зверя.
— Ты не посмеешь, — прошипел он. — Это мои деньги. Я их заработал. Ты не имеешь права лезть в мой карман.
— А ты имеешь право позволять своей родне уничтожать мой дом? — Вероника смотрела ему прямо в переносицу. — Ты живешь здесь на всем готовом. Твоя зарплата — это твои карманные расходы. Ты не платишь ни коммуналку, ни за еду, ни за отпуск. Всё тащу я. И если ты считаешь, что можешь приводить сюда вандалов, а платить за это буду я, то ты ошибся. Лавочка закрыта. Либо Лена платит, либо ты.
Тимур тяжело задышал. Он огляделся по сторонам, словно ища поддержку у стен, но стены, увешанные дорогими картинами и бра, молчаливо свидетельствовали против него. Он чувствовал себя загнанным в угол собственной несостоятельностью, и это чувство требовало выхода.
— Значит, так, — тихо, со зловещей вибрацией в голосе сказал он. — Ты думаешь, ты купила меня своими деньгами? Думаешь, можешь командовать, потому что у тебя кошелек толще? Ошибаешься, дорогая. Я здесь муж. И если ты не поедешь извиняться, если ты не сделаешь так, чтобы моя племянница улыбалась… я устрою тебе здесь такую жизнь, что ты сама из дома сбежишь.
— Ты мне угрожаешь? — Вероника слегка наклонила голову.
— Я обещаю, — усмехнулся он, и эта улыбка была страшнее его крика. — Я буду привозить Лену с малой каждый день. Я дам им ключи. Они будут здесь дневать и ночевать. Малая будет рисовать на твоих стенах, резать твои платья, прыгать на твоем диване. Я лично дам ей в руки фломастеры. Я превращу твой элитный рай в общежитие. И ты ничего не сделаешь, потому что я прописан здесь. Это и моя квартира тоже.
Он подошел к столу, взял вазу с фруктами и, глядя Веронике в глаза, медленно перевернул её. Яблоки и груши с глухим стуком покатились по полу, закатываясь под диван и кресла.
— Начнем с малого, — сказал он, раздавливая подошвой ботинка спелую грушу. Сок брызнул на светлый ковер. — Убирай. Или плати моей сестре. Выбор за тобой. Ты же любишь платить? Вот и плати за свое спокойствие.
Вероника молча смотрела на раздавленный фрукт. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, сворачивался ледяной ком. Она поняла, что разговоры закончились. Тимур перешел черту, за которой уже не было ни брака, ни уважения, ни даже банального сожительства. Там была только война. Война без правил, на уничтожение. И она была к ней готова гораздо лучше, чем он мог себе представить.
Вероника медленно опустила взгляд на раздавленную грушу. Желтая кашица смешалась с ворсом светлого ковра, превращаясь в грязное, липкое пятно. Она не бросилась за тряпкой, не ахнула, не побежала в ванную. Она просто перешагнула через это пятно, словно через труп их семейной жизни, и направилась к противоположной стене гостиной. Там, на тумбе из массива дуба, возвышался алтарь Тимура — огромная плазменная панель и черная, с хищными изгибами, игровая консоль последней модели.
Тимур следил за ней с торжествующей ухмылкой, уверенный, что жена идет за телефоном, чтобы перевести деньги его сестре или вызвать клининг. Он чувствовал себя хозяином положения, мужчиной, который кулаком по столу (или ногой по фруктам) навел порядок в бабьем царстве.
— Правильное решение, — бросил он ей в спину. — Лучше поздно, чем никогда. Лена ждет звонка.
Вероника остановилась у тумбы. Она провела ладонью по глянцевому боку приставки. Тимур купил её три месяца назад, откладывая с зарплаты полгода, отказывая себе в обедах, как школьник. Это была его гордость, его портал в мир, где он был героем, а не менеджером среднего звена с ипотечной женой.
— Ты прав, Тимур, — произнесла она удивительно спокойным голосом, в котором не было ни дрожи, ни слез. — Вещи — это всего лишь тлен. Нельзя привязываться к пластику и микросхемам. Это мешает духовному росту.
Она резко дернула за провода. Консоль, увлекаемая рывком, проехала по тумбе, сбивая по пути джойстики, и с глухим, костяным хрустом рухнула на паркет. Пластиковый корпус треснул, от него отлетел кусок боковой панели.
— Ты что творишь?! — взревел Тимур. Улыбка сползла с его лица, сменившись маской животного ужаса. Он метнулся к тумбе, но Вероника уже занесла ногу.
Острый каблук её домашней туфли с силой опустился прямо на вентиляционную решетку приставки. Раздался отвратительный хруст ломающихся плат и кулеров.
— Упс, — сказала Вероника, глядя на него сверху вниз пустыми глазами. — Какая неприятность. Но ты же не будешь расстраиваться из-за куска пластмассы? Это же мелочность. Ты же не мещанин, Тимур. Посмейся. Это всего лишь игра.
Тимур упал на колени перед обломками своей мечты. Он трясущимися руками трогал треснувший корпус, пытаясь собрать осколки, словно это могло оживить электронику. Его лицо пошло багровыми пятнами, вены на шее вздулись канатами.
— Ты… ты больная! — заорал он, поднимая на неё глаза, налитые кровью. — Она стоила семьдесят тысяч! Семьдесят кусков! Я на неё полгода копил! Ты уничтожила мою вещь! Мою!
— А мои шторы стоили двести, — напомнила Вероника, скрестив руки на груди. — Так что ты мне все еще должен сто тридцать тысяч. Считай, что мы начали взаимозачет.
— Да пошла ты со своими шторами! — Тимур вскочил, сжимая кулаки. Он был готов ударить, его трясло от бешенства. — Ты сравнила тряпку с техникой?! Ты ударила по самому больному! Ты знала, как она мне важна! Сука! Ты просто завистливая, богатая сука, которая не может пережить, что у кого-то есть радость в жизни!
— Радость? — Вероника рассмеялась, и этот смех был похож на битое стекло. — Твоя радость — это сидеть в трусах перед экраном, пока я работаю. Твоя радость — это пить пиво, купленное на мои деньги, и жаловаться на жизнь. Ты паразит, Тимур. Обычный, бытовой паразит. Ты присосался ко мне, к моей квартире, к моему комфорту. И самое смешное, что ты даже не благодарен. Ты считаешь, что тебе все должны просто за то, что у тебя есть штаны.
— Я здесь живу! Я муж! — орал он, брызгая слюной. — Я вкладываюсь в отношения! А ты меряешь все бабками! Да кому ты нужна со своими деньгами? Ты же пустая! У тебя ни детей, ни подруг нормальных, одна работа! Я терпел твой сложный характер годами! Я терпел твое высокомерие!
— Терпел? — переспросила Вероника, делая шаг к нему. Он инстинктивно отшатнулся, наступив пяткой на обломки джойстика. — Ты не терпел, ты наслаждался. Ты жил в центре Москвы, ездил на хорошей машине, ел фермерские продукты. И платил за это своим присутствием. Но цена выросла, милый. Инфляция. Твое присутствие больше не окупает убытков.
— Я уйду! — выплюнул он. — Я сейчас же соберу вещи и уйду! Я не останусь в этом дурдоме ни минуты!
— Давай, — кивнула Вероника, указывая на дверь. — Иди. К Лене. В её двушку в Бирюлево. Будешь спать на кухне, на раскладушке. Слушать, как орет твоя любимая племянница. Есть макароны по акции. Вперед, Тимур. Там же настоящие ценности, там любовь, там семья. Никаких злых мещанок и дорогих штор. Тебе там понравится.
Тимур замер. Его грудь ходила ходуном. Он смотрел на дверь, потом на разбитую приставку, потом на Веронику. В его глазах мелькнуло понимание, страшное и унизительное. Он понял, что никуда не пойдет. Он не сможет вернуться в тот мир, из которого вылез, женившись на ней. Он привык к мягкой туалетной бумаге, к кондиционеру, к посудомойке. Он был заложником собственного комфорта, который ненавидел, но без которого не мог дышать.
— Что, не хочется? — усмехнулась Вероника, прочитав все на его лице. — Гордость жмет, но комфорт важнее? Ты останешься, Тимур. Ты будешь сидеть здесь, в этой квартире, которую ты ненавидишь, с женщиной, которую ты презираешь. Ты будешь смотреть на пятно от груши, которую ты раздавил, и на обломки приставки, которую я разбила. И мы будем жить в этом. В этой грязи. Потому что ты трус, а я… а я просто хочу посмотреть, как ты будешь корчиться.
— Ты тварь, — прошептал он, опуская руки. Вся его агрессия сдулась, оставив только липкую, черную ненависть. — Я тебе этого никогда не прощу. Я сделаю твою жизнь адом. Я буду гадить тебе каждый день, по мелочи. Ты не будешь знать покоя.
— В очередь, — устало бросила Вероника. — Ад здесь уже наступил. Добро пожаловать домой.
Она развернулась и пошла в спальню, громко цокая каблуками по паркету. В гостиной остался Тимур. Он стоял посреди разгромленной комнаты, окруженный разодранным шелком, раздавленными фруктами и мертвой электроникой. Идеальный интерьер превратился в руины, в точную копию их брака. Он пнул обломок пластика, тот отлетел в стену и звонко ударился о плинтус. Тимур сел на диван, закрыл лицо руками и остался сидеть в темноте, слушая, как в соседней комнате жена демонстративно громко поворачивает ключ в замке двери спальни. Никто никуда не уехал. Война только началась, и пленных в ней брать не собирались…
