— Ты даже ботинки не снял, а уже лезешь в холодильник за пивом, — голос Ольги звучал не громко, но в пустой прихожей он эхом отлетел от стен, словно удар хлыста. — У тебя, я смотрю, аппетит никуда не делся. Даже после того дерьма, которым нас кормили битых три часа.
Дмитрий замер с дверцей холодильника в руке. Желтый электрический свет падал на его лицо, делая его каким-то рыхлым, обиженным. Он медленно закрыл холодильник, так ничего и не достав, и повернулся к жене. Ольга стояла посреди коридора, все еще в пальто, сжимая в руке ключи так, что костяшки пальцев побелели. Она не плакала. Ее глаза были сухими и злыми, как у загнанного в угол зверька, который решил кусаться.
— Оль, ну хватит, а? — Дмитрий устало потер переносицу, изображая вселенскую муку. — Мы только переступили порог. Дай хоть выдохнуть. Ну, посидели, ну, поговорили. Мать старалась, готовила. Холодец, между прочим, твой любимый был. Чего ты начинаешь на ровном месте?
Ольга молча прошла в спальню. Каблуки глухо стучали по ламинату. Она рывком открыла шкаф-купе, и звук удара двери о боковую стенку заставил Дмитрия вздрогнуть. Он поплелся за ней, опираясь плечом о дверной косяк и наблюдая, как жена достает с верхней полки большую спортивную сумку. Ту самую, с которой они ездили на турбазу прошлым летом. Тогда они были счастливы, или, по крайней мере, притворялись таковыми. Сейчас Ольга швырнула сумку на кровать и начала методично, без суеты, сгребать с полок свои вещи. Свитера, джинсы, домашние футболки — все летело в бездонное нутро сумки бесформенным комом.
— Ты что, в командировку собралась? — Дмитрий попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — На ночь глядя? Оль, прекращай этот детский сад. Ну, пришла Наташка, и что? Она же не чужой человек, соседка бывшая, росли в одном дворе. Мать просто хотела как лучше, собрать всех своих.
Ольга резко выпрямилась, держа в руках стопку белья. Она медленно повернулась к мужу. Взгляд её был тяжелым, оценивающим, словно она видела перед собой не мужа, а нашкодившего кота, который нагадил в тапки и теперь делает вид, что это был не он.
— Как лучше? — переспросила она ледяным тоном. — Ты сейчас серьезно, Дима? Или ты придуриваешься, чтобы меня окончательно добить?
— А что не так?
— Твоя мать пригласила на наш семейный ужин твою бывшую девушку! И посадила её рядом с тобой! Она называла её «любимой доченькой» прямо мне в лицо! Ты совсем тряпка? Почему ты не встал и не ушел вместе со мной? Я не собираюсь терпеть эти унижения ради твоего «мира в семье»! — орала жена, собирая вещи чтобы уехать к маме.
Она швырнула белье в сумку с такой силой, будто хотела пробить матрас насквозь.
— Да что ты сразу орёшь-то?
— Ору? Я не ору, Дима. Я констатирую факт твоей полной импотенции. Моральной, разумеется, — добавила она с ядовитой усмешкой. — Ты сидел там, жевал этот проклятый холодец и кивал. «Да, мамуль», «Конечно, мамуль», «Ой, Наташа, ты правда получила повышение? Какая молодец». А я сидела на приставном стуле, как бедная родственница, и слушала, какая у Наташеньки бархатная кожа и как она чудесно варит борщ.
— Ну не мог же я выгнать гостью! — взвился Дмитрий, отлипая от косяка. Его лицо пошло красными пятнами. — Это невежливо! Это дом матери, она кого хочет, того и зовет. Наташа просто зашла поздравить с годовщиной, случайно оказалась в районе…
— Случайно? — Ольга расхохоталась, коротко и зло. — Случайно пришла с твоим любимым коньяком и тортом, который ты обожал в институте? Случайно надела то самое платье, про которое твоя мама сказала: «Ах, как оно подчеркивает фигуру, не то что эти современные балахоны»? И при этом она выразительно смотрела на мой оверсайз-свитер. Ты меня совсем за идиотку держишь?
Ольга вернулась к шкафу, выгребая вешалки с блузками. Металлические крючки скрежетали по штанге, создавая неприятный, режущий слух звук.
— Ты преувеличиваешь, — буркнул Дмитрий, засовывая руки в карманы брюк. Он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, и это его злило. — Мама старый человек. У нее свои причуды. Ну, нравится ей Наташка, что мне теперь, разорваться? Мы с ней пять лет встречались, это часть жизни. Ты должна быть мудрее, выше этого. А ты ведешь себя как истеричка. Собрала манатки — и к маме? В тридцать лет? Само самой не смешно?
— Смешно было наблюдать, как ты расплылся в улыбке, когда эта твоя «часть жизни» положила тебе руку на плечо, — отрезала Ольга, не прекращая сборов. — «Димочка, а помнишь, как мы на Селигере палатку ставили?». И ты потек, Димочка. Ты просто потек, как подтаявшее мороженое. Ты забыл, что рядом сидит твоя жена. Ты вообще забыл, что у нас годовщина. Весь вечер был посвящен не нам, а воспоминаниям о том, как прекрасно вы жили с Наташей, пока не появилась злая я и не испортила вам идиллию.
Она застегнула молнию на сумке. Звук вышел резким, финальным.
— Я не собираюсь ночевать в одной постели с мужчиной, который позволяет вытирать ноги о свою женщину, — сказала Ольга, глядя ему прямо в глаза. — И не надейся, что я перебешусь к утру. Я еду к маме не жаловаться. Я еду туда, где меня не считают пустым местом. А ты оставайся. Доедай холодец, звони Наташе, обсуждай с мамой мои недостатки. У вас же теперь столько тем для разговора освободилось.
Дмитрий перегородил ей выход из спальни. Он был крупнее, тяжелее, и сейчас в его позе появилась угроза. Не физическая, а та самая, липкая, бытовая, когда мужчина пытается задавить авторитетом, которого у него нет.
— Ты никуда не пойдешь, — процедил он. — Хватит позорить меня перед соседями. Бегать с сумками на ночь глядя… Успокойся, прими душ, ложись спать. Утром поговорим, когда у тебя мозг на место встанет.
— Отойди, — тихо сказала Ольга. — Или я пройду сквозь тебя. И поверь, тебе это не понравится.
— Да кому ты там нужна со своими принципами? — выплюнул Дмитрий, но все же сделал шаг в сторону, пропуская её. — Вали. Только потом не приползай просить прощения за то, что устроила скандал на ровном месте. Мать давление мерила после твоего ухода, между прочим!
— А мне плевать на её давление, — бросила Ольга, проходя мимо него в коридор. — Ровно так же, как ей плевать на мой брак. И тебе, судя по всему, тоже.
Она подхватила сумку, которая оттянула ей плечо, и направилась к входной двери. Дмитрий остался стоять в дверях спальни, глядя ей в спину с выражением злого недоумения. Он искренне не понимал, почему обычный семейный ужин превратился в катастрофу, и почему именно он оказался крайним.
Дмитрий не унимался. Его, видимо, задело не то, что жена уходит, а то, с каким ледяным спокойствием она это делает. Без битья посуды, без театральных рыданий, которые можно было бы утешить снисходительным похлопыванием по плечу. Она просто вычеркивала его из уравнения, как ошибочную цифру в годовом отчете. Он шагнул за ней в прихожую, наступая пятками на задники своих так и не снятых ботинок.
— Ты ведешь себя как эгоистка, Оля! — его голос стал визгливым, теряя остатки мужской уверенности. — Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны? Мать произносит тост за наше здоровье, а ты встаешь, опрокидываешь салфетку и выходишь, даже не дослушав. Наташа сидела красная, как рак. Ей было неудобно за тебя!
Ольга замерла, уже взявшись за ручку входной двери. Это имя — «Наташа» — прозвучало в их прихожей так естественно, будто бывшая жила с ними третьей все эти пять лет. Она медленно развернулась. Сумка сползла с плеча и с глухим стуком ударилась об пол.
— Ей было неудобно? — переспросила Ольга очень тихо. — А тебе, значит, было удобно? Тебе было комфортно, когда твоя мать, эта святая женщина, демонстративно переставила мою тарелку на край стола? На тот самый шатающийся табурет, который она обычно держит для сумок гостей?
— Опять ты за своё! — Дмитрий закатил глаза. — Ну не хватило стульев! Квартира маленькая, народу много. Наташа гостья, её нельзя было посадить в угол. А ты своя, ты могла бы и потерпеть ради приличия.
— Я «своя»? — Ольга горько усмехнулась. — Дима, я жена. На годовщине собственной свадьбы. А меня отсадили в «детский угол», чтобы освободить место по правую руку от тебя для твоей «любимой доченьки». Ты хоть заметил, как она накладывала тебе салат? «Димочка, тебе без лука, я же помню, как у тебя желудок болел на третьем курсе». И ты сидел и млел. Ты даже не одернул её руку, когда она поправляла тебе воротник рубашки.
Дмитрий покраснел, но тут же набычился, пытаясь защищаться.
— Она просто заботливый человек! У нас было общее прошлое, мы не враги. А ты… Ты весь вечер сидела с кислым лицом. Мама пыталась разрядить обстановку, шутила, а ты только огрызалась.
— Шутила? — Ольга подошла к нему вплотную. От неё пахло холодом улицы и дорогими духами, которые он подарил ей утром, но которые теперь казались ему запахом чужой женщины. — Это так называется? Когда она сказала: «Олечка, тебе бы поучиться у Наташи за собой следить, посмотри, какая у неё талия, а ты всё в своих балахонах». Или когда она начала сравнивать мою зарплату с её? «Наташенька-то у нас начальник отдела, уважаемый человек, а наша Оля всё бумажки перекладывает». И ты молчал, Дима. Ты жевал утку и молчал.
— Ну а что я должен был сделать? Заткнуть рот родной матери? — взвизгнул Дмитрий. — Она пожилой человек, она говорит что думает! У неё нет фильтров!
— У неё нет совести, а у тебя — яиц, — жестко отрезала Ольга. — Но знаешь, что было самым мерзким? Не салаты, не стулья и даже не её бесконечные дифирамбы Наташиным кулинарным талантам. Самым мерзким было то, как ты на меня посмотрел, когда я попыталась возразить. Ты посмотрел на меня с испугом. Ты боялся, что я испорчу настроение маме и её драгоценной гостье. Ты выбрал их комфорт, а не моё достоинство.
Ольга наклонилась и подняла сумку. Её движения были резкими, отрывистыми. Она чувствовала, как внутри неё дрожит туго натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по всему вокруг, но держалась.
— Кстати, — она вдруг прищурилась, глядя на мужа. В её голове сложился последний пазл этой уродливой картины. — Наташа принесла твой любимый «Наполеон». Тот самый, из пекарни на другом конце города, который нужно заказывать за два дня. Она не могла купить его «случайно по дороге». Ты знал, что она придет, да?
Дмитрий отвел взгляд. Он начал ковырять ногтем обои в коридоре, изучая мелкий цветочный узор. Пауза затянулась, становясь липкой и душной.
— Мама звонила во вторник, — буркнул он наконец, не глядя на жену. — Сказала, что встретила Наташу, что та хочет зайти поздравить. Я подумал… ну, что тут такого? Если бы я тебе сказал, ты бы устроила скандал заранее и мы бы вообще никуда не пошли. Я хотел как лучше. Хотел, чтобы праздник состоялся.
— Праздник состоялся, — кивнула Ольга. В её голосе больше не было злости, только бесконечная, черная усталость. — Ты знал. Ты знал и позволил этому случиться. Ты привел меня на заклание, как жертвенную овцу, чтобы твоя мамочка могла потешить своё самолюбие, а ты — искупаться в женском внимании. Ты жалкий, Дима. Просто невероятно жалкий.
— Да хватит меня оскорблять! — он вдруг вспылил, чувствуя, что терять уже нечего, и лучшая защита — это нападение. — Подумаешь, секрет Полишинеля! Да, я знал! И был рад её видеть! Наташа, между прочим, всегда умела находить общий язык с моей родней. Она никогда не кривила лицо, если мама давала советы. Она была гибкой, мягкой. А ты вечно как ёж! К тебе не подойди, слова не скажи — сразу в штыки. Может, маме просто приятнее общаться с нормальной, веселой женщиной, а не с вечно недовольной букой?
Эти слова повисли в воздухе. Дмитрий тяжело дышал, его грудь вздымалась. Он высказал то, что, видимо, копил годами, подпитываемый маминым шепотом на кухне. Он ждал, что Ольга взорвется, начнет оправдываться или кричать. Но она лишь посмотрела на него так, словно видела впервые. Как будто смотрела на пятно плесени, внезапно обнаруженное на любимом платье.
— Вот мы и пришли к сути, — сказала она бесцветным голосом. — Оказывается, проблема не в ужине. Проблема в том, что ты все эти годы жил со мной, а мечтал о ком-то удобном. О ком-то вроде Наташи, кто будет улыбаться, когда его бьют по одной щеке, и подставлять другую. Что ж, Дима, радуйся. Место вакантно. Можешь звонить Наташе и звать её переезжать. Табурет для неё у твоей мамы уже есть.
Она развернулась к двери.
— Стой! — крикнул Дмитрий, хватая её за рукав пальто. — Ты не можешь вот так уйти! Мы семья! Из-за одной дурацкой ссоры рушить всё?
Ольга медленно перевела взгляд на его руку, сжимающую шерстяную ткань. Потом посмотрела ему в глаза. В этом взгляде было столько холода, что Дмитрий невольно разжал пальцы.
— Семья была там, за столом, Дима. Ты, твоя мама и Наташа. А я была лишним элементом декора. И я устраняю этот дефект интерьера.
Она толкнула дверь подъезда. В квартиру ворвался шум лифта и запах чужой жареной картошки с лестничной клетки. Дмитрий остался стоять в прихожей, ощущая странную пустоту, которая начала заполнять пространство, где только что была его жена. Но вместо раскаяния в нем поднималась темная, липкая злоба. Как она посмела? Как она посмела выставить его виноватым в собственном доме?
Дмитрий не стал её останавливать физически, но его задела эта холодная, уничижительная фраза про «дефект интерьера». Она ударила по его самолюбию сильнее, чем любая истерика. Он резко развернулся и прошел на кухню, громко топая, словно подросток, которому запретили гулять. Послышался шорох полиэтиленового пакета — того самого, с логотипом дешевого супермаркета, который мать вручила ему перед уходом.
Ольга замешкалась в прихожей, проверяя, лежит ли в сумке паспорт. Ей не хотелось задерживаться ни на секунду, но и возвращаться за забытыми документами в этот дом она не собиралась.
Из кухни вернулся Дмитрий. В руках он держал пластиковый контейнер с мутной крышкой, сквозь которую проглядывали жирные пятна конденсата. Он сорвал крышку, даже не потрудившись взять вилку. Запах чеснока и жареного мяса мгновенно заполнил узкое пространство коридора, перебивая аромат её духов. Это были тефтели. Те самые, которые, как елейно заметила свекровь за ужином, «Наташенька крутила своими ручками специально для именинника».
— Знаешь что, Оля? — начал он с набитым ртом, прожевывая кусок мяса. — Ты просто неблагодарная. Ты зажралась. Вот что я тебе скажу. Ты думаешь, ты такая уникальная, такая особенная со своей карьерой и своими принципами? А на самом деле ты просто сухая. В тебе нет жизни.
Он демонстративно подцепил пальцами вторую тефтелю, испачкав руки в оранжевом соусе, и отправил её в рот. Жир блестел на его губах. Ольгу затошнило. Не от запаха еды, а от сюрреализма происходящего. Их брак рушился, она стояла с сумкой у порога, а он жрал стряпню своей бывшей, брызгая слюной и соусом.
— Посмотри на себя, — продолжал он, глотая, не прожевав до конца. — Стоишь тут вся такая гордая. А Наташа, между прочим, человек простой. Она не строила из себя королеву драмы. Она помогала матери на стол накрывать, посуду мыла, смеялась. А ты? Сидела с таким лицом, будто тебе под нос дерьма подсунули. Ты испортила матери праздник, Оля. Ты всех напрягла своим кислым видом.
— Я испортила? — тихо переспросила Ольга, глядя, как он облизывает пальцы. — Дима, ты сейчас ешь еду, которую приготовила женщина, которую твоя мать сватает тебе в постель. Ты это понимаешь? У тебя ничего внутри не шевелится? Никакой брезгливости?
— А чего мне брезговать? — хмыкнул он, и в его глазах блеснул злой, торжествующий огонек. — Вкусно же. Домашнее. Наташа умеет создать уют, в отличие от тебя. Ты вечно уставшая, вечно у тебя голова болит, вечно «закажем доставку». А мужику, Оля, хочется тепла. Хочется, чтобы женщина была женщиной, а не бизнес-партнером.
Он шагнул к ней ближе, размахивая контейнером как аргументом в споре.
— И знаешь, мне даже нравилось сегодня, — вдруг признался он, понизив голос до ядовитого шепота. — Да, нравилось! Было приятно видеть, как две бабы вокруг меня скачут. Ну, одна скачет, а вторая бесится от ревности. Это, знаешь ли, бодрит. Я чувствовал себя мужиком! Наташа смотрела на меня с обожанием, вспоминала наши поездки, шутки. А ты… ты только и умеешь, что требовать и выставлять условия. «Защити меня», «Уйдем отсюда». Тьфу!
Ольга смотрела на него и не узнавала. Куда делся тот интеллигентный парень, за которого она выходила замуж? Или он всегда был таким, просто она, ослепленная влюбленностью, не замечала этой гнильцы? Перед ней стоял мелочный, закомплексованный царек, которому для счастья нужно было лишь одно: чтобы его облизывали со всех сторон, и неважно кто — жена, мать или бывшая любовница.
— Ты жалок, Дима, — сказала она, чувствуя, как последняя капля жалости к нему испаряется, уступая место ледяному спокойствию хирурга, ампутирующего гангренозную конечность. — Ты не мужиком себя чувствовал. Ты чувствовал себя трофеем на выставке собак, где хозяйка хвастается твоей родословной. Тебе льстило, что Наташа до сих пор по тебе сохнет, а я — твоя законная жена — должна за тебя бороться. Но ты ошибся в расчетах. Я не буду бороться за кусок… тефтели.
— Ах, вот как мы заговорили! — Дмитрий швырнул контейнер на тумбочку. Жирный соус брызнул на зеркало и на светлые обои. Несколько мясных шариков выкатились и шлепнулись на пол, оставляя масляные следы. — Не будешь бороться? Да куда ты денешься! Ты же никому не нужна в свои тридцать с хвостом! Думаешь, очередь выстроится? Да я тебя подобрал, отмыл, человеком сделал! А Наташа… Наташа, если хочешь знать, никогда бы меня так не унизила. Она бы поняла. Она бы промолчала. Она мудрая женщина!
— Так и живи с мудрой женщиной, — Ольга перешагнула через валяющуюся на полу тефтелю, стараясь не наступить в жир. — Звони ей прямо сейчас. Пусть приезжает и подтирает за тобой соус. И с зеркала, и с твоей жизни.
— Ты пожалеешь! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. Его лицо перекосилось от бешенства, вены на шее вздулись. — Ты сейчас выйдешь за эту дверь, и назад дороги не будет! Я тебе этого не прощу! Я завтра же позвоню Наташе! Слышишь? Завтра же! Мы с ней будем счастливы, а ты сдохнешь от зависти в своей одинокой конуре!
Дмитрий схватил с вешалки её шарф, который она забыла надеть, и швырнул в неё. Шарф мягко ударился о её плечо и упал к ногам.
— Забирай свои тряпки и проваливай! — он тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. В воздухе висел тяжелый запах мясного чеснока, пота и дешевой агрессии. — Чтобы духу твоего здесь не было! Я устал от твоего кислого лица! Я хочу нормальной жизни! С нормальной бабой, которая ценит мать, ценит мужа и умеет готовить, а не качает права!
Ольга подняла шарф. Медленно, с достоинством. Отряхнула его, хотя он не успел испачкаться. Она посмотрела на жирные пятна на обоях, на растерзанный контейнер, на красное, потное лицо мужа. Ей стало смешно. Горько, страшно, но смешно. Этот человек всерьез считал, что наказывает её своим отвержением.
— Ты прав, Дима, — сказала она ровным, лишенным эмоций голосом. — Назад дороги не будет. Потому что возвращаться в это болото — значит не уважать себя. Приятного аппетита. Не подавись.
Она повернулась к двери, взялась за холодный металл ручки и нажала вниз. Замок щелкнул. Этот звук прозвучал как выстрел стартового пистолета, дающий начало её новой жизни.
Щелчок замка прозвучал как выстрел, но дверь открылась не на свободу, а в холодный, прокуренный тамбур подъезда. Ольга шагнула через порог, но уйти ей не дали. Тяжелая рука Дмитрия упала на её плечо, грубо разворачивая обратно, лицом к квартире, пропитанной запахом чужих котлет и скандала. Он не собирался отпускать её просто так. Его эго, раненное её спокойствием, требовало крови. Ему нужно было не вернуть её, а растоптать, чтобы её уход выглядел не бегством из тюрьмы, а изгнанием с позором.
— Стоять! — рявкнул он, и его голос сорвался на фальцет. Лицо Дмитрия пошло красными пятнами, губы блестели от жира, а в глазах плескалась та самая темная, нутряная ненависть, которая рождается только между очень близкими людьми. — Ключи! Ключи положи на тумбочку! Я не собираюсь менять замки после того, как ты решишь вернуться и обчистить квартиру, пока я буду на работе!
Ольга посмотрела на него с брезгливостью, какую испытывают при виде раздавленного на асфальте насекомого. Она медленно достала связку ключей из кармана пальто. Металл звякнул, блеснув в тусклом свете прихожей.
— Обчистить? — переспросила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Дима, в этой квартире нет ничего моего, кроме потраченных нервов. Твой телевизор, твой диван, твои ковры, которые выбирала твоя мама. Я забираю только себя. И поверь, это самый ценный актив, который был в этом доме.
— Да кому ты нужна! — заорал он, брызгая слюной. Ему хотелось ударить её словами побольнее. — Ты пустая! Ты холодная, как рыба! Наташа была права, когда шепнула мне на кухне: «Димка, как ты с ней живешь? Она же высасывает из тебя жизнь!». Видишь? Даже люди со стороны замечают! Ты вампир, Оля! Ты душила меня своей идеальностью, своими требованиями! А я живой человек!
Дмитрий схватил со столика контейнер с остатками тефтелей, словно ища в нем поддержку, и ткнул им в сторону жены.
— Вот настоящая забота! — орал он, тряся пластиковой коробкой. — Простая, человеческая еда! А не твои диетические паровые брокколи! Я мужик, мне нужно мясо! Мне нужна баба, которая пахнет борщом и уютом, а не офисом и дорогими духами! Вали! Вали к своей мамочке, плачься ей в жилетку! А я завтра же приведу сюда Наташу! Мы будем жить, радоваться, а ты сгниешь в одиночестве!
Ольга взвесила связку ключей на ладони. Ей вдруг стало невыносимо смешно. Перед ней стоял взрослый, тридцатипятилетний мужчина, который размахивал судком с едой, приготовленной бывшей любовницей, и угрожал привести её в дом, как ребенок угрожает привести новую собаку, если старая надоела.
— Ты правда думаешь, что Наташа пришла к тебе из-за большой любви? — спросила Ольга тихо, но так четко, что каждое слово впечатывалось в воздух. — Дима, очнись. Она пришла не к тебе. Она пришла к твоей маме. Они две сапога пара. Им нужен кто-то, кем можно управлять. Кто-то, кому можно говорить, какую рубашку надеть и что есть на ужин. Ты для них не мужчина, ты — удобный, мягкий пластилин.
Она сделала шаг вперед, и Дмитрий невольно отшатнулся, прижимая к груди контейнер.
— Ты сказал, что чувствовал себя трофеем? — продолжила она, глядя ему прямо в зрачки. — Ты не трофей, милый. Ты эстафетная палочка. Я пронесла тебя пять лет, устала и теперь передаю следующему бегуну. Наташа давно стоит на старте с протянутой рукой. Беги к ней. Пусть она вытирает тебе сопли, пусть твоя мама выбирает вам шторы в спальню, пусть они обсуждают меня за воскресными обедами. Я дарю тебе эту «свободу».
С этими словами Ольга разжала пальцы. Ключи не упали на тумбочку. Она прицельно, с холодным расчетом, разжала ладонь прямо над открытым контейнером, который Дмитрий все еще прижимал к себе. Тяжелая связка ключей с влажным чваканьем шлепнулась прямо в густой, оранжевый соус, забрызгав белую рубашку Дмитрия жирными каплями.
Дмитрий застыл, глядя на расплывающиеся пятна на своей груди, потом на ключи, утонувшие в тефтелях. Его рот открылся, но звука не последовало.
— Вот теперь комплект полный, — сказала Ольга, отряхивая руки, словно испачкалась. — Ключи от твоего рая в твоем любимом соусе. Наслаждайся. Пусть Наташа облизывает их, когда будет въезжать.
Она развернулась и вышла на лестничную площадку, нажимая кнопку вызова лифта.
— Сука! — наконец прорвало Дмитрия. Он выскочил на порог, красный, взбешенный, с пятнами жира на рубашке. — Тварь! Да чтоб ты сдохла под забором! Я проклинаю тот день, когда встретил тебя! Ты еще приползешь! Ты будешь умолять меня пустить тебя обратно, но я даже дверь не открою! Слышишь?!
Ольга стояла спиной к нему, глядя на цифры этажей, сменяющиеся на табло. Она не обернулась. Её спина была прямой, плечи расправлены. Она чувствовала, как с каждым его криком, с каждым грязным словом, летящим ей в спину, с неё спадает огромная, невыносимая тяжесть. Тяжесть пяти лет жизни с человеком, который никогда не был её мужем, а был лишь сыном своей матери.
— Я сейчас позвоню маме! — визжал Дмитрий, срываясь на истерику. — Я расскажу ей, какая ты мразь! Она была права насчет тебя! С самого начала права!
Лифт звякнул, двери разъехались. Ольга вошла в кабину, нажала кнопку первого этажа и только тогда повернулась. Дмитрий стоял в дверном проеме, жалкий, испачканный, с перекошенным от злобы лицом, сжимая в руках проклятый контейнер с едой и ключами.
— Прощай, маменькин сынок, — сказала она, глядя, как двери лифта начинают смыкаться, отрезая его крик, его запах и его убогий мирок от её новой жизни.
Металлические створки сомкнулись, поглотив искаженное лицо мужа. Ольга прислонилась лбом к холодному зеркалу лифта и впервые за этот вечер глубоко вдохнула. Воздух пах машинным маслом и старой пылью, но для неё это был самый чистый запах свободы. Внизу её ждало такси, пустая квартира подруги и жизнь, в которой больше никогда не будет места для «любимых доченек» и тефтелей с привкусом предательства…
