— Твой отец называет меня криворуким нищебродом каждый раз, когда я берусь за молоток! Он выкинул мои инструменты с балкона, потому что у меня, видите ли, всё не так! А ты смеешься и говоришь, что у папы просто «сложный характер»?! Я не нанимался в мальчики для битья к твоему папаше-тирану! Я съезжаю, а ты оставайся в своем дворце! — Игорь произнес это спокойно, застегивая молнию на старой спортивной сумке. Звук замка прозвучал сухо и окончательно, словно кто-то перерезал натянутую леску.
Он не смотрел на жену. Его взгляд был прикован к своим рукам — широким, мозолистым ладоням, на которых еще остались следы машинного масла. Эти руки кормили их последние три года, пока Лена искала себя на бесконечных курсах по саморазвитию, оплачиваемых, разумеется, папой. Игорь аккуратно уложил последнюю стопку футболок. Он не бросал вещи, не комкал их в приступе истерики. Он собирался так, как собираются на вахту: методично, без лишних эмоций, оставляя только пустоту на полках шкафа из красного дерева.
Лена стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к тяжелому дубовому косяку. В одной руке она держала бокал с красным вином, в другой — телефон, в котором лениво листала ленту соцсетей. Она даже не потрудилась выпрямиться. Халат из натурального шелка, подаренный ей на прошлый день рождения, струился по телу, подчеркивая её расслабленность и полное непонимание ситуации. Для неё это был очередной каприз мужа, маленькая буря в стакане элитного алкоголя.
— Игорь, ну прекрати этот детский сад, — она сделала глоток, поморщившись от танинов. — Ты ведешь себя как обиженная институтка. Папа просто хотел помочь. Он перфекционист, ты же знаешь. Ему важно, чтобы всё было идеально. А твой ящик с инструментами стоял в коридоре и портил вид. Это, между прочим, итальянская плитка, а не гаражный бетон.
— Помочь? — Игорь наконец поднял голову. В его глазах не было привычной усталости или попытки оправдаться. Там был лед. — Он сбросил с восьмого этажа мой шуруповерт, набор ключей и перфоратор. Ты хоть слышала, с каким звуком они ударились об асфальт? Это не просто «ящик». Это пятьдесят тысяч рублей, Лена. Это мой заработок. И он сделал это не потому, что ящик мешал. А потому, что я посмел начать чинить розетку без его высочайшего разрешения.
— Ну купишь новые, подумаешь, трагедия, — фыркнула она, закатывая глаза. — Папа даст денег. Он всегда дает, если нормально попросить, а не бычиться, как ты. Ты просто не умеешь находить к нему подход. Тебе нужно быть гибче. Он пожилой человек, заслуженный строитель, он эти дома строил, когда ты еще пешком под стол ходил. Конечно, его раздражает, когда кто-то делает работу тяп-ляп.
Игорь подошел к окну. Внизу, на идеально ровном асфальте элитного двора, уже не было видно обломков его инструментов — дворники здесь работали быстрее, чем скорая помощь. Но он помнил этот момент: тяжелое дыхание тестя за спиной, его мясистое лицо, налившееся кровью, и короткий, пренебрежительный жест, которым тот отправил тяжелый кейс в полет через перила лоджии. «Убери это говно с моих глаз, пока не научишься держать отвертку как мужик, а не как баба», — прохрипел тогда Борис Петрович. А Лена, стоявшая рядом, хихикнула. Тонко так, прикрыв рот ладошкой.
— Я не буду просить у него денег на то, что он уничтожил, — тихо сказал Игорь, поворачиваясь к ней спиной и глядя на серый московский небосвод. — И гибче я тоже не буду. Я не гимнаст в цирке, чтобы прогибаться под каждый его чих. Ты ведь даже не спустилась посмотреть. Ты просто налила себе вина и пошла смотреть сериал. Тебе плевать, Лена. Тебе удобно. Тебе тепло, сыто и богато. А то, что твоего мужа смешивают с грязью — это так, издержки производства. Плата за проживание в «дворце».
— Ой, ну началось, — Лена отлепилась от косяка и прошла в комнату, цокая каблуками домашних тапочек с пушком. Она села на кровать, прямо рядом с его сумкой, и демонстративно вздохнула. — Ты опять завел свою шарманку про гордость. Игорь, мы живем в центре Москвы, в трешке с потолками три двадцать. У нас консьерж, паркинг и вид на Кремль. Ты правда готов променять это на свою съемную конуру в Бирюлево только из-за того, что папа немного вспылил? Ты эгоист. Ты думаешь только о своем уязвленном самолюбии.
Игорь посмотрел на неё как на незнакомку. Красивая, ухоженная, пахнущая дорогим парфюмом, она сидела на покрывале за сто тысяч рублей и искренне не понимала, о чем он говорит. Для неё вещи имели цену, а люди — функции. Отец был функцией «обеспечение и статус», Игорь — функцией «муж для галочки и мелкого ремонта». И сейчас одна функция сбоила, конфликтуя с главной системой.
— Это не вспышка гнева, Лена. Это система. — Он взял сумку за ручки. — Он ломает всё, к чему я прикасаюсь. Помнишь полку в ванной? Я повесил её по уровню. Идеально. А он ночью открутил один болт, чтобы утром при гостях она рухнула, когда я поставил на неё шампунь. И ты смеялась громче всех, когда я собирал осколки. Ты сказала: «Игорь, ну у тебя руки правда не из того места». А я видел отвертку у него в кармане халата.
Лена замерла с бокалом у губ. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, но она тут же задавила это чувство привычным цинизмом. Признать правоту мужа означало признать, что её отец — монстр, а она — его приспешница. Это было слишком некомфортно для вечера вторника.
— Ты параноик, — отрезала она холодно. — Тебе лечиться надо. Папа — уважаемый человек. Зачем ему заниматься такой ерундой? Просто признай, что ты неудачник, который не может даже гвоздь забить в стену этого дома, чтобы не испортить штукатурку.
Игорь кивнул, словно получил окончательное подтверждение диагноза. Он перекинул ремень сумки через плечо. Тяжесть поклажи была приятной, она заземляла.
— Ты права. Я не могу забить гвоздь в эти стены. Потому что эти стены гнилые, Лена. И штукатурка здесь держится только на папином гоноре. Я ухожу. Ключи оставлю в прихожей.
Он шагнул к двери, обойдя жену так, словно она была предметом мебели — красивым, дорогим, но абсолютно бесполезным креслом, которое стоит не на своем месте. Лена не шелохнулась. Она лишь отпила вина и крикнула ему в спину, стараясь, чтобы голос звучал скучающе, а не испуганно:
— Ну и вали! Только когда деньги кончатся, не приползай проситься обратно. Папа второй раз такое ничтожество на порог не пустит!
Игорь не ответил. Он вышел в длинный, полутемный коридор квартиры, который больше напоминал музейный зал, заставленный антикварными шкафами. Впереди, из кухни, доносился запах жареного мяса и звон тяжелых столовых приборов. Хозяин жизни ужинал, и аудиенция была неизбежна.
Кухня встретила Игоря запахом жареного мяса и тяжелым, влажным духом дорогого одеколона, который, казалось, въелся в мраморные столешницы. Это помещение было сердцем империи Бориса Петровича — просторное, заставленное техникой, которой никто не умел пользоваться, кроме Игоря, и сверкающее хромом, как операционная. За массивным столом из массива дуба, напоминавшим скорее плаху, восседал хозяин квартиры.
Борис Петрович не просто ужинал. Он совершал акт насыщения. Перед ним на широком блюде лежал огромный стейк, истекающий розоватым соком. Тесть не пользовался ножом и вилкой. Он держал кусок мяса в руке, вгрызаясь в него с жадностью хищника, который давно не видел добычи. Жир стекал по его тяжелому подбородку, капал на майку-алкоголичку, натянутую на необъятном животе, но его это совершенно не волновало. Увидев Игоря с сумкой, он на секунду замер, но жевать не перестал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки маслянисто блеснули.
— Далеко собрался, мастер-ломастер? — прочавкал он, отрывая очередной кусок волокнистой говядины. Голос его звучал гулко и насмешливо, словно он разговаривал с нашкодившим котом, а не с взрослым мужчиной. — Пойдешь собирать свои железки с асфальта? Я там видел, бомжи уже заинтересовались твоим хламом. Поспеши, а то и на бутылку сдать не успеешь.
Игорь остановился у дверного проема. Ему захотелось швырнуть сумку на пол, подойти и высказать всё, что копилось три года. Сказать про унижения, про бесконечные придирки, про то, как этот «заслуженный строитель» не знает разницы между фазой и нулем. Но он сдержался. Гнев внутри перегорел, оставив после себя холодную, звенящую пустоту.
— Я ухожу, Борис Петрович. Насовсем, — спокойно произнес он. — Ключи на тумбочке. Можете поменять замки, хотя вряд ли я когда-нибудь захочу сюда вернуться.
Тесть громко рыгнул, вытер жирные пальцы о белоснежную скатерть — жест, который всегда вызывал у Игоря приступ тошноты, — и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул под его весом.
— Насовсем? — переспросил он с наигранным удивлением, хотя в голосе сквозило торжество. — Ой, напугал ежа голой задницей. Давно пора. Я, честно говоря, думал, ты еще в первый год сбежишь. Хлипкий ты, Игорек. Жидкий. Не мужик, а так… недоразумение в штанах.
Борис Петрович подцепил пальцем кусок мяса, застрявший между зубами, и щелчком отправил его куда-то в сторону раковины.
— Ты думаешь, ты мне одолжение делал, когда тут с молотком бегал? — продолжил он, глядя на зятя в упор. — «Борис Петрович, я починил краны». «Борис Петрович, я собрал шкаф». Да я эти краны мог бы золотыми сделать, если б захотел! Мне не нужен в доме мужик, который считает копейки и трясется над своим шуруповертом как над иконой. Ты посмотри на этот пол!
Он с силой ударил пяткой по паркету.
— Это дуб, мореный! Квадратный метр стоит как вся твоя жизнь. А ты по нему ходишь в своих дешевых носках и думаешь, что ты здесь хозяин. Ты здесь никто, Игорек. Ты — декорация. Приложение к Ленке, чтобы ей скучно не было. Но, видимо, даже как клоун ты не состоялся.
— Я не клоун и не декорация, — голос Игоря стал тверже, в нем прорезались металлические нотки. — Я человек, который три года тащил на себе весь быт в этом музее тщеславия. Пока вы изображали барина, а Лена — принцессу, я менял проводку, которую ваши хваленые «мастера» положили с нарушениями. Я чистил фильтры, о которых вы даже не знали. Я делал этот дом жилым.
— Жилым? — Борис Петрович расхохотался. Его смех был похож на кашель старого мотора. — Ты его своим присутствием только портил! Вонь от твоей дешевой одежды, твои вечные инструменты в коридоре… Ты превратил элитную квартиру в мастерскую сапожника. Знаешь, почему я выкинул твой ящик? Не потому, что он мешал. А потому, что меня тошнит от вида человека, который работает руками за копейки, вместо того чтобы работать головой и зарабатывать миллионы. Ты — неудачник, Игорь. Генетический мусор. И Ленка это наконец поняла.
Он снова потянулся к мясу, всем видом показывая, что разговор окончен. Для него люди делились на два сорта: тех, кого он боялся, и тех, кого можно было сожрать. Игорь давно был в меню, но оказался слишком жилистым и невкусным.
— Вы не просто выкинули ящик, — тихо сказал Игорь, глядя, как жир течет по пальцам тестя. — Вы попытались выкинуть мое самоуважение. Но вы ошиблись этажом, Борис Петрович. Самоуважение не разбивается об асфальт. А вот ваше одиночество… оно уже здесь. Сидит с вами за столом и жрет это мясо.
Глаза тестя сузились. Он медленно поднялся. Его огромная фигура нависла над столом, заслоняя свет люстры. Вены на шее вздулись, лицо побагровело. Это была его любимая тактика — задавить массой, запугать, заставить сжаться в комок.
— Ты мне мораль читать вздумал, щенок? — прохрипел он, брызгая слюной. — В моем доме? Да я тебя сейчас… Вали отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было через минуту! И запомни: ты сюда больше не войдешь. Даже если на коленях приползешь, даже если с голоду подыхать будешь под дверью — я лично охране скажу, чтоб тебя пинками гнали! Ты для нас умер! Понял?
Игорь смотрел на этого человека — потного, злого, упивающегося своей безнаказанностью — и вдруг понял, что ему его не жаль. Совсем. Раньше он пытался найти оправдания: тяжелое детство, сложная работа, возраст. Но сейчас перед ним стоял не сложный человек. Перед ним стояло животное, охраняющее свою нору.
— Я понял, — кивнул Игорь. — Приятного аппетита, Борис Петрович. Не подавитесь. Кости в этом мясе, говорят, острые.
Он развернулся и пошел к прихожей, чувствуя спиной тяжелый, ненавидящий взгляд. Сзади снова послышалось чавканье — монстр вернулся к трапезе, уверенный, что одержал очередную победу. Но Игорь знал: это не победа. Это начало конца их гнилого мирка, который держался только на том, что кто-то соглашался быть жертвой.
Игорь стоял в прихожей, зашнуровывая свои старые, но надежные ботинки. Каждый виток шнурка казался ему символом того, как он затягивает узлы на своем прошлом, отсекая возможность вернуться. Лена вышла следом за ним. Она не плакала, не заламывала руки и не пыталась его остановить. Она просто стояла, прислонившись бедром к дорогой венецианской штукатурке, и крутила в пальцах ножку бокала. В этом жесте было столько же высокомерия, сколько и в чавканье её отца на кухне. Она смотрела на мужа не как на любимого человека, который уходит навсегда, а как на скучное телешоу, которое вот-вот закончится, и можно будет наконец переключить канал.
— Лена, послушай меня в последний раз, — Игорь выпрямился, закидывая сумку на плечо. Вес его вещей был ничтожным по сравнению с тяжестью того, что он собирался сказать. — Я не буду уговаривать тебя любить меня или уважать. Это бесполезно. Но посмотри на него. Послушай, как он там чавкает. Ты ведь понимаешь, что остаешься в клетке? Да, она позолоченная, в ней мягко спать, но это клетка с хищником. Он сожрет тебя так же, как пытался сожрать меня. Только я невкусный, я ухожу. А ты — его плоть и кровь, тебя он будет грызть с особым удовольствием.
— Ты закончил свою проповедь, святой Игорь? — Лена сделала маленький глоток вина, даже не поморщившись. Её глаза были сухими и холодными, как зимнее небо. — Ты так любишь драматизировать. «Клетка», «хищник»… Ты просто слабак, Игорь. Ты не выдержал конкуренции с настоящим мужчиной и теперь пытаешься выставить себя мучеником.
— Конкуренции? — Игорь горько усмехнулся. — Ты называешь это конкуренцией? Когда один человек уничтожает труд другого просто ради забавы? Лена, очнись. Я предлагаю тебе уйти сейчас. Со мной. Да, у меня съемная квартира, да, там нет мрамора и консьержа. Но там никто не будет унижать тебя за то, что ты не так посмотрела или не то сказала. Там мы будем людьми, а не домашними питомцами твоего папы.
Лена рассмеялась. Этот смех был пугающе похож на отцовский — тот же лязгающий, пренебрежительный звук. Она оторвалась от стены и подошла к нему вплотную, обдав запахом дорогого алкоголя и холодного презрения.
— Уйти с тобой? В твою «однушку» на окраине? Ты серьезно? — она покачала головой, словно разговаривала с умалишенным. — Игорь, посмотри вокруг. Посмотри на эту люстру, на эти стены, на этот пол, который ты так боялся поцарапать. Это — уровень. Это — жизнь. А то, что предлагаешь ты — это выживание. Я не для того родилась, чтобы считать копейки и варить пельмени на кухне, где нельзя развернуться вдвоем. Я люблю комфорт. И папа, при всех его закидонах, этот комфорт мне дает. А ты? Что даешь ты, кроме своих амбиций и запаха машинного масла?
— Я давал тебе заботу. Я чинил то, что ломалось. Я был рядом, когда тебе было плохо, — тихо сказал Игорь, глядя в её красивое, но ставшее вдруг чужим лицо.
— Ты был удобным, — жестко перебила она. — Ты был полезной функцией. «Мужчина в доме» — так это называется. Лампочку вкрутить, полку повесить, машину отогнать в сервис. Но знаешь, в чем проблема? Функции можно заменить. Можно нанять мастера, можно вызвать курьера. А вот статус, деньги и власть — это не заменишь. Ты думал, я страдаю от папиного характера? Нет, милый. Я учусь у него. Он сильный. Он построил этот мир под себя. А ты даже ящик с инструментами не смог защитить.
Игорь отступил на шаг. В этот момент он увидел перед собой не жену, с которой прожил три года, а точную копию Бориса Петровича, только в шелковом халате и с идеальным маникюром. Она не была жертвой тирана. Она была его наследницей. Принцессой, которая ждала, когда король одряхлеет, чтобы занять трон. И все её жалобы, все эти «потерпи немного» были лишь игрой, способом удержать прислугу, пока та была нужна.
— Значит, для тебя это просто вопрос цены? — спросил он, уже зная ответ. — Моя гордость стоит дешевле, чем твои новые туфли?
— Твоя гордость вообще ничего не стоит, потому что она не конвертируется в валюту, — отрезала Лена. — Ты называешь отца тираном, но он хотя бы чего-то добился. А ты кто? Мастер на час? Криворукий романтик? Ты даже не представляешь, как жалко ты выглядишь сейчас со своей сумкой. Ты бежишь, поджав хвост, а я остаюсь в своем дворце. Да, пусть здесь иногда штормит, зато корабль надежный. А твоя шлюпка пойдет ко дну при первой же волне.
— Ты ошибаешься, Лена, — голос Игоря звучал глухо, но твердо. — Моя шлюпка, может, и маленькая, но рулю в ней я. А ты на своем корабле — просто пассажир в каюте люкс, которого капитан в любой момент может выбросить за борт, если ему не понравится твое лицо. И поверь мне, однажды ему не понравится. Ты ведь стареешь, Лена. И становишься всё больше похожа на него. А два крокодила в одной болоте редко уживаются.
— Пошел вон, — прошипела она, и её лицо исказила гримаса злобы, уничтожив остатки былой красоты. — Убирайся к своим бомжам и инструментам. И забудь этот адрес.
— С удовольствием, — кивнул Игорь. — Только я не просто уйду. Я оставлю вас наедине с вашей «идеальной» жизнью.
Он положил связку ключей на зеркальный столик. Металл звякнул о стекло холодно и коротко. Этот звук был похож на финальную точку в длинном и бессмысленном предложении. Игорь взялся за дверную ручку. Ему не было больно. Ему было противно, словно он прикоснулся к чему-то липкому и гнилому. Он понял, что все эти три года он жил не с женщиной, а с отражением её отца. Он пытался согреть ледяную статую, не замечая, что сам превращается в лед.
Лена отвернулась и сделала большой глоток вина, даже не глядя ему в спину. Она уже вычеркнула его из своей жизни, как неудачную покупку, которую нельзя вернуть в магазин, но можно просто выбросить. Дверь открылась, впуская в душную, пропитанную злобой квартиру свежий воздух подъезда. Но прежде чем выйти, Игорь обернулся. Ему нужно было сказать одну вещь. Вещь, которая разрушит их иллюзию контроля, хотя бы на минуту.
— Кстати, — сказал он, стоя уже на пороге. — Передай своему папе, что я не просто так возился с проводкой в гостиной на прошлой неделе. Я нашел там то, что «элитные» электрики спрятали за гипсокартоном. И я это не починил. Я просто заизолировал, чтобы не сгорело прямо сейчас. Но без присмотра… удачи вам с вашим «умным домом», который умнее своих хозяев.
Он увидел, как напряглась спина Лены, но не стал ждать ответа. Он шагнул в коридор и закрыл за собой дверь. Мягко. Без хлопка. Щелчок замка прозвучал как выстрел с глушителем, отсекая его от мира дорогих вещей и дешевых людей.
Щелчок замка прозвучал как выстрел, но эхо от него затихло слишком быстро, поглощенное тяжелыми бархатными шторами и коврами. Лена осталась стоять в коридоре одна. Тишина, которая наступила после ухода Игоря, не принесла облегчения. Наоборот, она стала густой, вязкой и угрожающей. Воздух в квартире вдруг показался спертым, словно в склепе, где давно не открывали окна.
Из кухни, тяжело переваливаясь, вышел Борис Петрович. Он все еще жевал, вытирая жирные губы краем рукава домашней рубашки — жест, который он позволял себе только когда не перед кем было красоваться. Его маленькие глазки быстро ощупали пустое пространство, где только что стоял зять, и остановились на дочери. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни отцовского тепла. Там был только холодный расчет и раздражение от того, что привычный порядок вещей нарушен. Громоотвод исчез, и теперь молнии его гнева искали новую цель.
— Ну что, сбежала твоя приживалка? — прохрипел он, ковыряя в зубах ногтем. — Я же говорил. Слабак. Даже дверью хлопнуть по-мужски не смог, уполз как таракан. А ты чего стоишь, как на похоронах? Радоваться надо. Баба с возу — кобыле легче. Или ты теперь рыдать будешь по этому нищеброду?
Лена медленно повернулась к отцу. Вино в бокале дрогнуло, расплескавшись на паркет, но она даже не заметила. Ей вдруг стало страшно. Впервые за много лет она увидела перед собой не «папу-стену», за которой можно спрятаться, а огромную, сытую жабу, которая занимает все пространство их жизни.
— Я не рыдаю, папа, — сказала она тихо, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. — Я просто думаю, что теперь нам придется вызывать мастеров. Он сказал что-то про проводку… Что там опасно.
Борис Петрович побагровел мгновенно. Упоминание о проблемах в его «идеальном» доме действовало на него как красная тряпка. Он сделал шаг к дочери, нависая над ней всей своей массой.
— Проводку?! — рявкнул он так, что хрустальные подвески на люстре жалобно звякнули. — Ты слушаешь бред этого идиота? Он специально это сказал, чтобы нагадить напоследок! Чтобы мы тут тряслись! А ты, дура, уши развесила. Сама виновата! Это ты притащила в мой дом этого криворукого. Я тебе говорил: ищи нормального мужика, с деньгами, со связями. А ты кого привела? Сантехника-философа?
— Я любила его, папа! — Лена вдруг сорвалась на крик. Маска холодной стервы треснула, обнажая истерику одинокой женщины. — И он, между прочим, три года терпел твои издевательства! Он делал все, чтобы тебе угодить, а ты его смешивал с грязью!
— Я?! — Борис Петрович расхохотался, и этот звук был страшнее любого крика. — Я открыл ему глаза на его место в пищевой цепи! А ты… Ты такая же, как твоя мать. Бесхребетная. Пустая. Тебе тридцать пять лет, Лена. У тебя ни детей, ни карьеры, ни мужа. Ты — ноль без палочки. Ты живешь в моей квартире, ешь мою еду, пьешь мое вино и смеешь повышать на меня голос?
Он подошел вплотную, загнав её в угол прихожей. Лена вжалась в стену, чувствуя, как отцовский живот почти касается её шелкового халата. Запах перегара и жареного лука ударил ей в нос, вызывая тошноту.
— Ты думала, мы с тобой — команда? — продолжил он, понизив голос до змеиного шипения. — Нет, доченька. Ты здесь — пока ты меня развлекаешь. Пока ты слушаешься. А теперь, когда твой ручной песик сбежал, кто будет чинить краны? Ты? Или мне на старости лет ползать под раковиной? Ты — бесполезная инвестиция, Лена. Я вкладывал в тебя миллионы: образование, шмотки, курорты. А на выходе получил стареющую истеричку с бокалом дешевого пойла в руке.
— Не смей так со мной разговаривать! — взвизгнула она, швырнув бокал на пол. Красное пятно расплылось по дубовому паркету, как кровь, а осколки брызнули во все стороны. — Я твоя дочь! Я осталась с тобой, когда мама ушла! Я пожертвовала личной жизнью ради того, чтобы тебе не было одиноко!
Борис Петрович посмотрел на осколки, потом на пятно. Его лицо исказилось от ярости, но он не ударил её. Он ударил словами, которые бьют больнее кулака.
— Ты осталась не ради меня. Ты осталась ради комфорта. Ради этой квартиры, ради денег, ради того, чтобы не работать. Ты пиявка, Лена. Присосалась и думаешь, что это любовь. Мать твоя ушла, потому что у неё была гордость, хоть капля. А у тебя нет ничего. Ты пуста. И теперь мы останемся здесь вдвоем. Я буду смотреть, как ты стареешь и дурнеешь, а ты будешь ненавидеть меня и ждать моей смерти, чтобы получить наследство. Но я тебя разочарую: я проживу еще долго. Очень долго. И каждый день я буду напоминать тебе, кто ты есть на самом деле.
Лена сползла по стене, закрыв лицо руками. Она не плакала — слез не было. Была только сухая, выжигающая ненависть. Она поняла, что Игорь был прав. Это не дворец. Это склеп. И она сама захлопнула крышку, когда позволила мужу уйти.
Борис Петрович, тяжело дыша, развернулся и пошел обратно на кухню.
— Убери это дерьмо с пола! — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — И чтобы через пять минут здесь было чисто. Иначе вылетишь вслед за своим нищебродом.
Он скрылся в проеме. Лена осталась сидеть на полу среди осколков и красной лужи. Вдруг свет в прихожей мигнул. Раз, другой. Послышался тихий, зловещий треск где-то под потолком, там, где проходила скрытая проводка. Игорь не соврал.
Лена подняла голову и посмотрела на мигающую лампочку. Впервые за вечер на её лице появилась улыбка — кривая, безумная улыбка человека, которому больше нечего терять.
— Гори оно все огнем, — прошептала она в пустоту.
Из кухни донеслось громыхание кастрюль и недовольное бурчание отца. Скандал закончился, но война в этом доме только начиналась. И в этой войне пленных брать не собирались. Они остались вдвоем в своей роскошной тюрьме, два паука в одной банке, готовые жрать друг друга вечно…
