— Твой брат не будет жить в детской! Мне всё равно, что его выгнали из общаги за пьянку! Это комната для нашего будущего ребёнка, а не для здорового лба, который будет жрать мои продукты и играть в компьютер сутками! Пусть идёт работать и снимает угол! Если ты сейчас же не выставишь его сумку за дверь, я вызову полицию и скажу, что здесь посторонний!
Наталья стояла в узком коридоре, уперев одну руку в стену, а другую в косяк двери, ведущей в жилую зону, создавая собой живой, непробиваемый шлагбаум. Её голос не срывался на визг, в нём не было истеричных ноток, свойственных базарным скандалам. Это был тон человека, который видит, как в его стерильную операционную пытаются занести ведро с помоями. Она смотрела не на мужа, а на клетчатую, раздувшуюся от барахла китайскую сумку, которую Денис только что опустил на её идеально чистый, светло-бежевый керамогранит.
Сумка выглядела омерзительно. Углы её были стёрты до дыр, молния расходилась, являя миру серый, застиранный носок, а от самой ткани разило смесью плацкартного вагона, дешёвого табака и прокисшего пива. Этот запах мгновенно начал заполнять пространство прихожей, вытесняя легкий аромат диффузора с запахом хлопка, который Наталья выбирала два часа в магазине декора.
Денис, всё ещё в уличной куртке, переминался с ноги на ногу. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что он знает, что неправ, но уже ввязался в драку и отступать не намерен. За его спиной, привалившись плечом к входной двери, стоял Паша. Виновник торжества выглядел помятым, словно его жевали, но не проглотили. Под глазами у него залегли синюшные тени, волосы, давно не знавшие шампуня, торчали сальными сосульками, а на губах играла ленивая, слегка кривая ухмылка человека, которому абсолютно плевать на происходящее.
— Наташ, не начинай с порога, — процедил Денис, пытаясь ногой незаметно пододвинуть сумку глубже в квартиру, подальше от коврика. — Человеку идти некуда. Ты предлагаешь мне его на вокзале бросить? Зима на дворе, вообще-то. Он брат мне, а не собака бродячая.
— Бродячие собаки хотя бы благодарны, когда их кормят, и не гадят там, где спят, — отрезала Наталья, глядя, как с ботинка Паши на пол стекает грязная жижа из реагентов и уличной слякоти. — Убери ногу с плитки. Стой на коврике. Ты что, не видишь, что у меня здесь чисто?
Паша демонстративно шаркнул подошвой, размазывая грязь ещё сильнее, и наконец подал голос. Голос у него был хриплый, прокуренный, с той самой интонацией вечного студента-неудачника, который считает, что мир ему задолжал.
— Ден, скажи своей, чтоб расслабилась. Я ж не навсегда. Неделя, две, найду хату и свалю. Чего кипиш поднимать? Подумаешь, плитка. Тряпкой протрёшь, не развалишься.
Наталья медленно перевела взгляд на деверя. Внутри у неё начала подниматься холодная, тяжелая волна ярости. Не та горячая злость, от которой бьют тарелки, а ледяное бешенство, когда хочется взять тяжелый предмет и методично объяснить человеку правила общежития.
— Тряпкой протрёшь? — переспросила она тихо. — Ты, кажется, не понял. Ты сюда не зайдёшь. Денис, я предупреждала тебя ещё год назад, когда мы только въехали: никаких родственников с ночёвкой. Ни моих, ни твоих. Мы брали ипотеку, чтобы жить вдвоём, а не устраивать здесь перевалочный пункт для отчисленных алкоголиков.
— Он не алкоголик, просто оступился! — рявкнул Денис, теряя терпение. Он резко наклонился, расшнуровывая ботинки, всем своим видом показывая, что решение уже принято и обсуждению не подлежит. — С кем не бывает? Парню двадцать лет, загулял, с сессией не вышло. Я помогу ему восстановиться. А пока он поживёт в маленькой комнате. Она всё равно пустая стоит. Обои там поклеены, диван старый я туда перетащил. Что тебе, жалко? Места убудет?
— Это не «маленькая комната», Денис. Это детская, — Наталья чеканила каждое слово. — Я только неделю назад закончила там ремонт. Я выбирала эти обои, я заказывала шторы. Там стерильная чистота. Там должен стоять комод с пелёнками, а не вот это убожество с перегаром. Ты хочешь поселить туда человека, который пропил оплату за семестр? Деньги, которые, кстати, ты ему давал из нашего бюджета!
— Да нет у нас пока никакого ребёнка! — выпалил Денис и тут же осёкся, поняв, что ляпнул лишнее. — Ну, в смысле… когда будет, тогда и будем говорить. А сейчас там просто склад воздуха. Пашка на полу поспит, если надо. Он тихий, ты его даже не заметишь.
Паша в это время, не дожидаясь приглашения и игнорируя заслон Натальи, начал стягивать с себя куртку. Дешёвый пуховик, местами прожженный сигаретами, зашуршал синтетикой.
— Да пусти ты, ну реально, в туалет охота, сил нет, — проворчал он, пытаясь протиснуться мимо Натальи. От него пахнуло такой волной несвежего тела и вчерашнего веселья, что Наталью слегка замутило.
Она не сдвинулась ни на миллиметр. Её рука, упёртая в косяк, напряглась, побелели костяшки пальцев.
— Стоять, — сказала она так, что Паша на секунду замер. — Денис, у тебя есть выбор. Или ты сейчас берёшь эту вонючую сумку, этого «тихого» родственника и везёшь его в хостел, который оплачиваешь со своих личных карманных денег. Или вы уходите вместе. Но в эту квартиру, в комнату, которую я готовила для нашего сына или дочери, это чучело не войдёт.
Денис выпрямился. В его глазах появилась злая решимость. Он устал быть между молотом и наковальней, устал оправдываться перед женой за брата и перед матерью за то, что «подкаблучник». Сейчас, когда брат смотрел на него, ожидая защиты, мужская гордость взыграла в нём сильнее здравого смысла.
— Это и моя квартира тоже, Наталья, — произнёс он глухо, глядя ей прямо в глаза. — Я плачу ипотеку наравне с тобой. И я имею право привести сюда гостя. Брат остаётся.
Он грубо оттолкнул руку Натальи от косяка и шагнул в коридор, таща за собой грязную сумку. Колёсико сумки заклинило, и оно с противным скрежетом прочертило чёрную полосу по светлому полу, оставляя на идеальной поверхности глубокую царапину. Наталья смотрела на этот след, и в её голове что-то щёлкнуло. Предохранитель перегорел.
— Ты слышал, что я сказала? Или у тебя уши грязью заросли, как и всё остальное? — голос Натальи был ровным, но в нём звенела сталь, о которую можно было порезаться. Она смотрела, как Денис, пыхтя, волочет сумку по коридору, оставляя на ламинате влажный след от подтаявшего снега. Паша, хмыкнув и подмигнув ей, словно они были сообщниками в какой-то глупой шалости, протиснулся следом за братом.
Он шёл по квартире так, будто это был вокзальный зал ожидания, а не чужой дом. Его тяжёлые зимние ботинки даже не скрипнули — он и не подумал их снять. Грязная подошва уверенно печатала серые рифлёные следы на светлом ковролине, который начинался сразу за прихожей. Наталья с ужасом увидела, как куски уличной слякоти втаптываются в ворс, который она пылесосила сегодня утром. Но Пашу это совершенно не волновало. Он огляделся, оценивая обстановку с видом ревизора, которому глубоко наплевать на результаты проверки, лишь бы накормили.
— Норм хата, Денчик, — протянул он, стягивая с себя пуховик прямо на ходу. Куртка была отвратительной: засаленная на манжетах до черноты, с прожжённой дыркой на груди, из которой торчал синтепон, и пахла она так, словно в ней коптили рыбу, а потом использовали как пепельницу. — Тесновато, конечно, не хоромы, но перекантоваться пойдёт. А где тут у вас пожрать? А то я с поезда, живот к спине прилип.
Он шагнул в гостиную. Это была любимая комната Натальи. Здесь всё дышало её вкусом и трудом: пастельные тона, много света, живые цветы на подоконниках. В углу стояло её гордость — глубокое, обитое дорогим жемчужно-серым велюром кресло. Она любила сидеть в нём по вечерам с книгой, укутавшись в плед. Это было её личное пространство, её маленький островок уюта.
Паша, не прекращая жевать жвачку, размахнулся и небрежным движением швырнул свой грязный, мокрый от растаявшего снега пуховик прямо на это кресло. Ткань глухо шлёпнулась на нежный велюр. Грязный рукав свесился с подлокотника, капая талой водой на пол, а жирное пятно на спине куртки тут же начало впитываться в обивку.
Наталья замерла. Время для неё словно остановилось. Она видела не просто куртку на кресле. Она видела плевок в душу. Этот жест был манифестом: «Я здесь, и мне плевать на твои правила, на твой уют, на твои старания». Это было вторжение варвара в храм.
— Убери, — тихо сказала она.
— Да ладно тебе, Натаха, чё ты начинаешь? — Паша плюхнулся на диван, закинув ногу на ногу, не снимая ботинок. — Высохнет — уберу. Не на пол же кидать, там дует. Ден, ну скажи ей, пусть мозг не выносит. Реально, дай пожрать, а?
Денис, который только что поставил сумку у стены, виновато посмотрел на жену, но тут же нацепил маску усталого миротворца.
— Наташ, ну правда. Человек с дороги, устал. Сейчас он поест, помоется, и мы всё уберём. Не делай трагедию из ерунды. Химчистку вызовем, если что, я оплачу.
Это стало последней каплей. Спичка, поднесенная к бензину, вспыхнула. Наталья молча, не говоря ни слова, подошла к креслу. Её движения были четкими и резкими, как у робота. Она двумя пальцами, брезгливо, словно дохлую крысу, подцепила куртку за воротник. Ткань была влажной и липкой на ощупь.
— Э, ты чё удумала? — Паша перестал жевать жвачку и привстал с дивана, но было уже поздно.
Наталья развернулась и быстрым шагом направилась к входной двери. Она распахнула её настежь. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо. Она размахнулась и с силой швырнула куртку в пролёт лестничной клетки. Пуховик пролетел пару метров, ударился о перила и мешком свалился на грязный бетонный пол этажом ниже.
— Ты что творишь, дура?! — заорал Денис, бросаясь к двери. Он вылетел на площадку, чуть не сбив Наталью с ног, и помчался вниз по ступенькам спасать имущество брата.
Наталья осталась стоять в дверях, скрестив руки на груди. Её сердце колотилось где-то в горле, но внешне она оставалась ледяной статуей. Паша, сидя на диване, вытаращил глаза. Его наглая ухмылка сползла, сменившись выражением тупого недоумения.
— Ты больная, что ли? — крикнул он ей из гостиной. — Там же телефон во внутреннем кармане!
Денис взбежал обратно по лестнице, прижимая к груди грязную куртку, как раненого товарища. Его лицо перекосило от злости. Он ворвался в квартиру и захлопнул дверь ногой так, что штукатурка посыпалась с потолка.
— Ты совсем с катушек съехала?! — он орал ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Это вещь! Там документы, деньги! Ты понимаешь, что ты делаешь? Это мой брат! Моя кровь! А ты его как собаку?!
— Собаку я бы пожалела, — Наталья смотрела на мужа и не узнавала его. Этот красный, потный, орущий мужчина был ей чужим. — Собака не гадит на моё кресло. Я тебе сказала русским языком: здесь не ночлежка. Я не нанималась в служанки, чтобы отстирывать велюр от уличной грязи и дышать этим смрадом.
— Да причём тут служанки?! — Денис швырнул куртку обратно брату, который поспешно начал ощупывать карманы. — Родню не бросают! У нас так не принято! Если у человека беда, ему помогают, а не выкидывают на мороз! Ты эгоистка, Наталья! Ты думаешь только о своих тряпках и своём ремонте!
— Беда? — переспросила она, повышая голос, перекрывая его крик. — Беда — это болезнь. Беда — это пожар. А то, что твой брат пропил место в общежитии и вылетел из института — это не беда. Это распущенность и тупость. И я не собираюсь за это платить своим комфортом.
— Да каким комфортом?! — взревел Денис. — Мы живём в трёшке! Одна комната пустует! От тебя убудет, если он там поспит пару недель?
— Убудет! — Наталья шагнула к нему, глядя в глаза. — Убудет, потому что «пару недель» с такими, как он, превращаются в годы. Потому что я не хочу находить в своей ванной чужие волосы и грязные трусы. Потому что я не хочу готовить на троих, когда я прихожу с работы уставшая. Я не твоя мама, Денис, и не его нянька.
— Ты моя жена! — гаркнул он, словно это объясняло всё. — И ты должна принимать мою семью!
— Я жена, а не обслуживающий персонал для твоих родственников-паразитов! — отрезала Наталья. — Или он уходит сейчас, сию минуту, вместе со своей вонючей сумкой, или я собираю вещи. Я не шучу, Денис. Я подам на раздел имущества, мы продадим эту квартиру, и живите вы хоть в подвале, хоть на теплотрассе, мне плевать. Но в моём доме этого хамства не будет.
— Ден, телефон цел, — подал голос Паша, проверяя экран мобильника. — Слышь, братан, она у тебя реально бешеная. Может, втащить ей, чтоб успокоилась? А то берегов не видит.
Денис замер. Он посмотрел на брата, потом на жену. В воздухе повисло тяжелое, наэлектризованное напряжение. Наталья не отступила ни на шаг. Она ждала. Ждала, кого он выберет сейчас: хамоватого тунеядца, предложившего ударить её, или женщину, с которой он строил эту жизнь. Но Денис молчал, тяжело дыша, и в его взгляде Наталья с ужасом увидела не осуждение брата, а злобу на неё — за то, что она посмела открыть рот.
— Слышь, Ден, у тебя жена реально дикая, — буркнул Паша, словно речь шла не о хозяйке квартиры, а о соседской дворняге, которая облаяла прохожего. Он потерял интерес к конфликту так же быстро, как и к своей куртке. Поправив задравшуюся футболку, обнажившую дряблый живот, он развернулся и, не разуваясь, пошаркал в сторону кухни. — Жрать охота, сил нет. У меня с утра маковой росинки во рту не было, только чипсы в поезде.
Наталья наблюдала за этим сюрреалистичным парадом наглости, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно цепенеет. Её трясло, но не от страха, а от омерзения. Она видела, как грязные ботинки деверя оставляют на ламинате новые, жирные отпечатки, ведущие в святая святых любой хозяйки — на кухню. Туда, где она поддерживала идеальную чистоту, где каждая баночка со специями стояла этикеткой вперёд, где на столе не было ни крошки.
— Стой! — крикнула она, но Паша уже скрылся за поворотом коридора.
Послышался характерный звук присасывающейся резинки холодильника, а затем звон стеклянных контейнеров. Наталья рванула следом, едва не сбив с ног Дениса, который всё ещё стоял в прихожей, сжимая кулаки и тяжело дыша, пытаясь переварить только что прозвучавшую угрозу развода.
На кухне царил хаос. Паша, распахнув дверцу встроенного холодильника, уже успел вытащить оттуда контейнер с запеченной бужениной, которую Наталья готовила вчера полвечера для бутербродов на работу. Он стоял, опираясь одной рукой о столешницу из искусственного камня, а другой, прямо грязными пальцами, с черными ободками под ногтями, выуживал куски мяса и запихивал их в рот, даже не потрудившись найти тарелку или вилку.
— М-м-м, нормально, — чавкая, выдал он, пережёвывая кусок. Жир тёк по его подбородку. — Суховато только, майонеза бы. Ден, где у вас майонез?
Наталья подлетела к нему и с силой захлопнула дверцу холодильника прямо перед его носом. Удар был такой силы, что магнитики с видами европейских столиц посыпались на пол.
— Положи на место, — прошипела она, вырывая контейнер из его рук.
Паша от неожиданности выронил кусок мяса. Жирный ломоть шлёпнулся на пол, прямо на стык плитки, и оставил маслянистое пятно.
— Ты чё, совсем больная? — возмутился он, глядя на упавшую еду с искренним сожалением. — Еды жалко? Я ж брат мужа твоего, не бомж с улицы!
В дверях кухни появился Денис. Вид у него был затравленный, но агрессивный. Он увидел брата, жующего украденное мясо, и жену, прижимающую к груди контейнер, словно это была ампула с противоядием.
— Наташа, дай ему поесть! — заорал Денис, и его голос сорвался на визг. — Ты совсем уже мелочная стала? Куска мяса для родного человека пожалела? Мы что, голодаем? Я зарабатываю достаточно, чтобы накормить брата!
Наталья медленно поставила контейнер на стол. Её взгляд стал тяжелым, как могильная плита. Она повернулась к мужу, и в её глазах Денис увидел то, чего боялся больше всего — презрение. Абсолютное, холодное презрение женщины, которая вдруг поняла, что живёт с неудачником.
— Ты зарабатываешь? — переспросила она тихо, но каждое слово падало в тишину кухни, как камень. — Давай посчитаем, кормилец. В прошлом месяце мы отправили твоей маме пятнадцать тысяч, потому что «у Пашеньки проблемы». Два месяца назад ты перевёл ему тридцать тысяч на «закрытие сессии», чтобы его не отчислили. И где эти деньги, Денис? Где диплом? Где учёба?
Она ткнула пальцем в сторону Паши, который, не обращая внимания на разборки, уже тянулся к хлебнице.
— Этот «родной человек» прожрал и пропил наши деньги! Твои и мои! Мы откладывали на отпуск, а спустили всё в унитаз его развлечений. А теперь он стоит здесь, в моей кухне, в грязной обуви, жрёт мою еду и смеет открывать рот?
— Это были мои деньги! — побагровел Денис. — Я имею право тратить их на семью!
— Твои? — Наталья рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — А квартплату кто платил последние три месяца, пока ты машину чинил? А продукты кто покупает? Я! Ты всё спускаешь на них! На этот бесконечный цирк с конями! Ты не брат ему, Денис. Ты просто дойная корова. А он — паразит.
Паша перестал жевать. Слова про паразита, кажется, наконец пробились сквозь его алкогольно-пофигистическую броню.
— Слышь, ты за языком следи, — он сделал шаг к Наталье, нависая над ней. От него несло перегаром так сильно, что казалось, воздух сейчас воспламенится. — Я не паразит. Я ищу себя. А ты, крыса, сидишь тут в тепле и куски считаешь. Ден, ты мужик или кто? Уйми свою бабу, пока я ей не втащил. Реально бесит.
— Только попробуй, — Наталья не отступила. Она схватила со столешницы тяжелую деревянную доску для разделки мяса. — Только тронь меня. Я тебе эту доску об голову сломаю, и мне плевать, что меня посадят.
Денис метнулся между ними, выставив руки вперёд.
— Так, всё! Заткнулись оба! — заорал он, пытаясь перекричать собственный страх. Ситуация выходила из-под контроля, превращаясь в грязный базарный скандал. — Паша, сядь! Наташа, убери доску!
— Я не сяду, пока не поем, — упёрся Паша, принципиально открывая хлебницу и доставая батон. Он отломил горбушку рукой и запихнул в рот целиком. — И жить я буду здесь. Ден сказал — комната свободна. Значит, свободна. А ты, если такая жадная, можешь сама валить. Квартира общая, у Дена тут половина. Значит, и я на его половине имею право находиться.
Наталья посмотрела на мужа. Она ждала, что он сейчас, наконец, прозреет. Что он увидит это хамское, жующее лицо, услышит эти оскорбления в адрес жены и скажет: «Вон». Но Денис отвёл глаза. Он смотрел в пол, на жирное пятно от упавшего мяса.
— Паша прав, — выдавил он из себя, не поднимая головы. — Юридически я имею право приглашать гостей. Он мой гость. Он поживёт в детской. А ты… ты просто истеричка, Наталья. Из-за куска колбасы устроила ад. Мне стыдно за тебя.
— Тебе стыдно? — переспросила она, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Последняя нить, связывающая их, лопнула с сухим треском. — Хорошо. Пусть будет стыдно. Но кормить этого борова я не буду. И убирать за ним не буду. Хочешь быть хорошим братом? Вперёд. Тряпка под раковиной.
Она резко развернулась к плите, схватила кастрюлю с борщом, который варила сегодня утром, надеясь на уютный семейный ужин. Пятилитровая кастрюля, полная густого, наваристого супа.
— Э, ты чё делать собралась? — насторожился Паша, увидев её решительный жест.
Наталья молча прошла мимо них к раковине. Она наклонила кастрюлю.
— Нет! — крикнул Денис, понимая, что сейчас произойдёт.
Тяжелая багровая струя борща с кусками мяса, картошки и капусты хлынула в сливное отверстие. Наталья выливала ужин. Методично, безжалостно. Брызги летели на её чистый фартук, на стерильную столешницу, но она не останавливалась.
— Жри, — сказала она, вытряхивая остатки гущи в раковину, которая моментально засорилась. — Вот тебе ужин. Приятного аппетита.
Она швырнула пустую кастрюлю в мойку с таким грохотом, словно это был гонг, объявляющий начало последнего раунда. Паша смотрел на пустую кастрюлю с искренним ужасом голодного человека, у которого только что отняли миску. Денис смотрел на жену с ненавистью.
— Ты… ты тварь, — прошептал он. — Ты просто мразь. Продукты переводить…
— Я перевожу свои продукты, — спокойно ответила Наталья, вытирая руки полотенцем. — А теперь пошли вон из моей кухни. Оба.
Скандал достиг той точки кипения, когда слова уже не имели значения. Оставалась только голая, звериная злоба и желание сделать другому как можно больнее. И в этой кухне, провонявшей перегаром и ненавистью, места для семьи больше не было.
— Ну что, съела? — Денис победно, с каким-то мстительным удовольствием посмотрел на пустую кастрюлю в мойке, а потом на жену. В его взгляде больше не было ни капли тепла, только холодное, колючее торжество человека, который наконец-то решил переломить ситуацию силой. — Борщ вылила? Молодец. Гордись собой. А теперь отойди с дороги. Паша будет жить в комнате. И это не обсуждается.
Он резко развернулся на пятках, так, что подошвы скрипнули по плитке, и рванул в коридор. Наталья слышала, как он с остервенением пинает мешающуюся обувь, как хватает ручки той самой злосчастной клетчатой сумки. Скрежет сломанного колесика по ламинату возобновился — звук, похожий на ножом по стеклу, раздирающий тишину квартиры.
Паша, вытирая губы рукавом и всё ещё дожёвывая кусок хлеба, с ухмылкой подмигнул Наталье.
— Ну, извини, хозяйка. Не мы такие, жизнь такая. Денчик сказал — Денчик сделал. Мужик. А ты это… проще будь. Нервные клетки не восстанавливаются.
Он, шаркая, поплелся за братом, на ходу рыгая и почесывая живот. Наталья осталась стоять у раковины. Её руки дрожали, но не от слабости, а от переизбытка адреналина, который требовал выхода. Она медленно вытерла ладони о кухонное полотенце, аккуратно повесила его на крючок. Внутри неё, там, где ещё час назад жили планы на уютный вечер, теперь была выжженная пустыня.
Она вышла в коридор как раз в тот момент, когда Денис с пинка распахнул дверь в «маленькую комнату». Дверь ударилась об ограничитель с глухим стуком, эхом отдавшимся в висках.
Наталья подошла к порогу и замерла. Это была её любимая комната. Светлые обои с ненавязчивым геометрическим узором, пушистый ковер цвета топлёного молока, легкий тюль, пропускающий максимум света. Здесь пахло свежестью, ремонтом и надеждой. Здесь она часами сидела на полу, листая каталоги детской мебели, представляя, где встанет кроватка, а где — пеленальный столик.
И теперь посреди этой стерильной чистоты стояла грязная, вонючая сумка. Денис швырнул её прямо на центр ковра. Черная уличная грязь с колес мгновенно впечаталась в светлый ворс.
— Располагайся, брат, — громко, нарочито бодро сказал Денис, широким жестом обводя пространство. — Диван разложим. Шкаф пока пустой, твои шмотки влезут. Живи сколько надо.
Паша зашел внутрь, не разуваясь. Он прошелся по комнате, оставляя за собой цепочку грязных следов, подошел к окну и дернул за белоснежный тюль, проверяя ткань на прочность.
— Ничё так, светло, — оценил он. — Только занавески бабские какие-то. Надо бы плотные повесить, а то солнце с утра в морду светить будет, спать мешать. Слышь, Ден, у нас пиво осталось? Отметить новоселье надо.
Наталья смотрела на это осквернение. Она видела, как грязная куртка Паши, которую он притащил с собой в руках, летит на спинку нового дивана. Как он по-хозяйски плюхается на него, поднимая облако пыли со своей одежды. Эта комната, это сакральное место для её нерожденного ребенка, превращалась в притон на глазах.
— Убирайся, — тихо сказала она.
— Что? — Денис обернулся. Его лицо было красным, вены на шее вздулись. — Ты опять? Я тебе сказал: рот закрой! Это мой дом! И мой брат будет здесь жить! А если тебе не нравится — дверь там!
— Это не дом, — голос Натальи стал мертвым. — Это хлев. И вы оба — свиньи.
Она развернулась и пошла в ванную. Денис что-то кричал ей вслед про истеричку и про то, что она «доиграется», но Наталья уже не слушала. Она зашла в санузел, открыла шкафчик под раковиной. Её рука нащупала тяжелую бутылку с профессиональным средством для чистки труб — едкой щелочью, способной растворить органику за считанные минуты. Рядом стояла литровая бутылка «Белизны».
Она взяла обе.
Когда она вернулась в комнату, Паша уже растянулся на диване, закинув ноги в ботинках на подлокотник, и что-то тыкал в телефоне. Денис стоял к ней спиной, разбирая вторую сумку брата.
— Я предупреждала, — сказала Наталья.
Денис обернулся, но среагировать не успел. Наталья резким движением открутила крышку «Белизны» и с размаху плеснула содержимое бутылки прямо на сумку, стоящую на ковре, и на ноги Паши.
Едкий запах хлора мгновенно ударил в нос, перекрывая вонь перегара. Жидкость темными пятнами растеклась по джинсам Паши, по ковру, заливая вещи в открытой сумке.
— Ты чё творишь, сука?! — взвизгнул Паша, подскакивая как ошпаренный. Хлор уже начал разъедать дешевую ткань его штанов, а запах выедал глаза.
— Это дезинфекция, — спокойно ответила Наталья. — Я вывожу паразитов.
Денис бросился к ней, пытаясь вырвать бутылку, но Наталья отступила на шаг и подняла вторую емкость — с едкой щелочью.
— Только подойди, — прошипела она, и в её глазах было столько безумия, что Денис замер. — Я вылью это тебе в лицо. Я клянусь, Денис. Мне уже всё равно. Ты хотел грязи? Получай.
Она перевернула бутылку со средством для труб над диваном. Густой гель плюхнулся на обивку, на оставленную куртку, на подушки. Химический запах стал невыносимым. В комнате стало невозможно дышать.
— Мои шмотки! — орал Паша, пытаясь спасти из лужи хлорки свои пожитки, но только размазывал едкую жижу по рукам. — Ден, она мне джинсы испортила! Она больная! Вызови ментов!
— Вызывай! — закричала Наталья, и этот крик был страшнее любого скандала. Это был вой раненого зверя. — Вызывай полицию! Пусть они видят, как вы уничтожили мою жизнь! Пусть видят, во что ты превратил наш дом! Ты променял нашу семью, нашего будущего ребенка на этого ублюдка! Так живите с ним! В этой вони, в этой грязи! Это теперь ваш уровень!
Она швырнула пустые бутылки на пол. Пластик гулко стукнул о залитый химией ковролин.
— Наташа, ты… ты ненормальная… — прошептал Денис, кашляя от едких испарений. Он смотрел на испорченный ковер, на пятна на диване, на брата, который тряс мокрыми штанами, и понимал, что пути назад нет.
— Я нормальная, — Наталья выпрямилась. Её лицо было белым, как мел. — Я просто прозрела. Этой комнаты больше нет, Денис. И «нас» больше нет. Ты хотел, чтобы брат жил в детской? Поздравляю, мечты сбываются. Теперь это не детская. Это помойка. Как раз для него.
Она прошла мимо мужа, задев его плечом, словно он был пустым местом.
— Куда ты пошла? Мы не закончили! — крикнул Денис, пытаясь сохранить остатки авторитета, хотя понимал, что проиграл всё.
Наталья остановилась в дверях спальни. Она не обернулась.
— Я иду спать в свою комнату. А вы оставайтесь здесь. Дышите этим. Наслаждайтесь. И только попробуйте зайти ко мне. Я буду спать с ножом под подушкой. Спокойной ночи, родственнички.
Дверь спальни захлопнулась, и щелчок замка прозвучал как выстрел в голову их браку.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь кашлем Паши и шипением химии, въедающейся в ворс ковра. Запах хлора и разрушенной жизни заполнял каждый уголок квартиры, проникая в легкие, отравляя воздух, которым они теперь вынуждены были дышать вместе, ненавидя друг друга каждой клеткой своего тела. В этой квартире больше не было места ни любви, ни будущему ребенку, ни прощению. Остались только трое чужих людей в бетонной коробке, пропитанной ядом…
