Я стояла у плиты с самого утра, и кухня давно пропиталась запахом чеснока, свежей зелени и топлёного масла — тем особым, уютным духом, который бывает только тогда, когда готовишь не по обязанности, а с душой. За окном решило показаться мартовское солнце наконец-то — не зимнее, блёклое, а живое, с первым намёком на тепло. Хороший знак, подумала я и прибавила огонь под сковородой.
— Лена, ты не переусердствуй, — сказал Антон, заглядывая в кухню. Он был в рубашке, уже причёсан, и от него пахло одеколоном. — Мама всё равно найдёт к чему придраться. Не трать нервы заранее.
— Я готовлю не для неё, — ответила я, не отрываясь от разделочной доски. — Я готовлю для гостей. И для тебя. И, если честно, немного для себя.
Он подошёл сзади, обнял за плечи, поцеловал в шею.
— Спасибо, что согласилась. Я понимаю, как это тяжело.
Я промолчала. «Тяжело» — мягко сказано. Когда Антон попросил меня на Восьмое марта установить перемирие с его матерью — хотя бы на один день, хотя бы ради праздника, — я чуть не отказала. Потому что знала: Валентина Григорьевна не умеет прекращать войну. Она умеет только делать вид, что войны нет, пока не находит повод её возобновить. И повод всегда находится.
Наши отношения со свекровью не задались с первого же знакомства. Я тогда ещё не была женой Антона, просто подругой — и уже тогда она смотрела на меня как на помеху. Похоже, что она сразу решила: эта девушка не та, что нужна её сыну. Слишком самостоятельная. Слишком уверенная. Всегда имеет своё мнение и не боится возражать.
За годы совместной жизни мы с ней переговорили обо всём — о том, как я веду хозяйство, как воспитываю детей, как трачу деньги, как одеваюсь, как разговариваю с мужем. Каждый наш разговор был либо скрытым упрёком, либо открытым. Антон всегда оказывался посередине — несчастный, виноватый перед обеими и не знающий, как успокоить ни ту, ни другую.
На этот раз он попросил по-настоящему. Серьёзно. Сел, взял мои руки в свои и сказал: «Лена, пожалуйста. Один день. Просто один день без конфликта. Накрой стол, позови всех — и пусть будет праздник. Ты умеешь готовить лучше всех, кого я знаю. Покажи это».
Я согласилась. Не ради свекрови. Ради него.
К полудню стол был почти готов. Я сделала всё, что умею и люблю: холодец с хреном и горчицей, нежный салат с печёными овощами и рукколой, фаршированные яйца с красной икрой, селёдка под шубой — но не та казённая, слоями из банки, а моя, с копчёной свёклой и яблоком. И, конечно, говяжьи отбивные — мой коронный номер. Мясо я отбивала ещё с вечера, мариновала в луке и тимьяне, жарила на хорошо разогретой чугунной сковороде до золотистой корочки, потом доводила в духовке. Они получались мягкими внутри и хрустящими снаружи — такими, что первый кусок всегда съедался молча, потому что слов не находилось.
Гости начали приходить около двух. Подруга Марина с мужем Серёжей, коллега Антона Вадим с женой Таней, соседка Нина Петровна — тихая женщина за семьдесят, которая всегда приносила с собой пирог с капустой и хорошее настроение. Пришли ещё несколько человек — всего собралось около двенадцати.
Валентина Григорьевна появилась последней. Она всегда так делала — входила, когда все уже на месте, чтобы её появление стало событием. Шуба, кофта с жемчужными пуговицами, волосы уложены. Она осмотрела прихожую, кивнула Антону, чмокнула его в щёку и прошла в зал, где уже гудели гости.
— О, как накрыто, — произнесла она тем особым тоном, который мог одновременно быть и комплиментом и полной его противоположностью. — Старалась.
— Добрый день, Валентина Григорьевна, — сказала я ровно. — Проходите, садитесь.
Первые полчаса всё шло хорошо. Люди наливали, чокались, смеялись. Марина попробовала салат и закатила глаза: «Лена, это что-то невероятное, дай рецепт». Вадим немедленно взялся за холодец и потребовал добавки. Нина Петровна тихо сказала мне: «Деточка, у тебя руки золотые», — и я почувствовала что-то тёплое в груди.
Свекровь сидела на своём месте и ела молча. Я видела краем глаза, как она берёт немного того, немного другого, жуёт задумчиво — и что-то в её лице говорило, что внутри она ищет слабое место. Перебирает блюда, как карты в колоде, в надежде найти нужную.
— Холодец немного пресный, — произнесла она наконец, когда пауза затянулась. — Соли мало.
— Мне кажется, в самый раз, — отозвался Серёжа, накладывая себе третью порцию.
Свекровь поджала губы.
Потом настала очередь салата.
— Руккола горчит. Нужно было взять обычный листовой.
— Руккола и должна горчить, — сказала Таня, смеясь. — Это её вкус. Мне очень нравится.
Валентина Григорьевна промолчала, но взгляд её стал острее. Я видела, как она напрягается с каждым комплиментом, который достаётся моим блюдам. Будто каждое доброе слово в мой адрес — это гвоздь, который вбивают куда-то в неё.
Антон изредка смотрел на меня — тревожно, просяще. Я чуть улыбалась ему в ответ: всё хорошо, держусь.
Потом я принесла отбивные.
Блюдо большое, красивое — мясо румяное, с веточками розмарина, рядом запечённые дольки картошки с чесноком. Я поставила его в центр стола, и несколько человек сразу потянулись.
— О! — Вадим даже привстал. — Вот это красота. Лена, ты кулинарная фея.
— Пахнет потрясающе, — сказала Марина.
Я раскладывала куски по тарелкам, и разговор за столом на секунду притих — воцарилась тишина, которая бывает, когда еда говорит сама за себя.
Свекровь взяла кусок. Медленно разрезала. Поднесла вилку ко рту.
Все уже переключились, разговаривали, смеялись. Только я краем глаза следила за ней — потому что знала: что-то будет.
— Резиновые, — произнесла она негромко, но в паузу между разговорами — так, чтобы услышали все.
За столом стало чуть тише.
— Говядину нужно уметь готовить, — продолжила Валентина Григорьевна, откладывая вилку. — Это не курица.
— По мне, так очень мягко, — тут же сказала Нина Петровна, и в её голосе была настоящая мягкость, без желания спорить. — Я даже не помню, когда последний раз ела такое нежное мясо.
— Да, — согласилась Таня. — Лена, это правда, очень хорошо получилось.
Свекровь молчала. Жевала. Смотрела в тарелку.
И тут — я видела, как это происходит, как в замедленном темпе — она отложила нож и вилку. Встала. Взяла блюдо с оставшимися отбивными обеими руками.
— Мама… — начал Антон.
Но она уже шла к кухне. Медленно, с достоинством, как будто делала что-то само собой разумеющееся. Я смотрела на неё, не понимая — или понимая, но отказываясь верить.
Она подошла к мусорному ведру. Открыла крышку.
— Твои отбивные, как подошва, — произнесла она громко и отчётливо, повернувшись так, чтобы все слышали, — тут им и место!
И наклонила блюдо.
Во мне поднялись — не злость, не обида. Что-то другое. Что-то очень спокойное и очень твёрдое, как кость, которую не согнёшь.
Я встала из-за стола.
В комнате стояла мёртвая тишина. Марина держала бокал на полпути ко рту и не двигалась. Вадим смотрел в скатерть. Антон побледнел.
Я прошла на кухню. Встала напротив свекрови.
— Поставьте блюдо на стол, — сказала я тихо.
Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я знала хорошо — смесь превосходства и ожидания, что я сейчас начну оправдываться, извиняться, краснеть.
— Лена, я просто…
— Поставьте блюдо, — повторила я. Так же тихо. Так же ровно.
Она поставила. Медленно, как будто это было её собственное решение.
Я посмотрела ей в глаза.
— Валентина Григорьевна, это мой дом. Вы сейчас оскорбили меня перед моими гостями. Я прошу вас уйти.
Она не ожидала этого. Я видела, как что-то изменилось в её лице — то привычное, непробиваемое, всегда готовое к атаке выражение вдруг пропало. Она моргнула. Открыла рот.
— Антон… — начала она, поворачиваясь в сторону зала.
Антон стоял в дверях кухни. Он смотрел на мать. Долго. Потом покачал головой.
— Мама, — сказал он тихо. — Лена права.
Это был, наверное, первый раз за все наши годы, когда он сказал это вслух. Просто и без оговорок. Лена права.
Свекровь снова посмотрела на меня. В её глазах было что-то такое, чего я раньше не видела — не злость, не презрение. Что-то похожее на растерянность человека, который всю жизнь знал правила игры и вдруг обнаружил, что правила изменились.
— Я прошу вас уйти, — повторила я в третий раз. Голос мой не дрогнул.
Она ушла.
Взяла сумку из прихожей, накинула шубу, вышла — не хлопнув дверью, а прикрыв её тихо, почти бесшумно. Это было хуже, чем хлопок, — в этой тишине было что-то окончательное.
Я вернулась к столу.
Все смотрели на меня. Нина Петровна — с тихим одобрением. Марина — с выражением «я всегда знала, что ты так можешь». Вадим — с нескрываемым облегчением. Таня тихонько кивнула.
— Простите, что испортила праздник, — сказала я.
— Ты ничего не испортила, — ответила Марина немедленно. — Совсем наоборот.
— Лена, — произнесла Нина Петровна, и в её голосе была такая теплота, что у меня перехватило дыхание, — ты всё сделала правильно. Именно так и нужно.
Поздно вечером, когда гости разошлись и мы с Антоном убирали со стола, он сказал:
— Я должен был сделать это давно. Встать на твою сторону. Извини, что так долго.
— Не нужно ничего делить на «твою» и «мою» сторону, — ответила я, собирая тарелки. — Нужно просто говорить правду.
Он помолчал.
— Ты злишься?
Я подумала. По-настоящему подумала — не чтобы успокоить его, а чтобы самой понять.
— Нет. Я не злюсь. Я просто… устала притворяться, что всё нормально, когда это не нормально. И, знаешь, — я обернулась к нему, — мне сейчас хорошо. Правда хорошо. Первый раз за долгое время после её прихода у меня хорошо на душе.
Он кивнул медленно.
— Мне тоже.
За окном была мартовская ночь. Снег уже почти сошёл, и в воздухе чувствовалось что-то обещающее — не весна ещё, но уже не зима. Что-то промежуточное, оживающее на пороге перемен.
Я домыла посуду, сняла фартук и вышла в зал. Села на диван, накрылась пледом.
Антон принёс чай.
Мы сидели молча — и это молчание было хорошим. Не тем напряжённым, которое бывает после ссоры, и не тем усталым, которое бывает после тяжёлого дня. Тихим, как молчание между людьми, которым не нужно заполнять тишину словами, чтобы чувствовать себя вместе.
Я не знала, что будет дальше со свекровью. Позвонит ли она завтра, захочет ли говорить, изменится ли что-то между нами. Может быть, ничего не изменится. Может быть, она обидится надолго и будет молчать месяцами. Может быть — и в это я почти не верила, но допускала — что-то в ней сдвинется.
Но я знала одно: я больше не буду молчать, когда нужно говорить. Не потому что хочу войны. А потому что уважение к себе — это не агрессия. Это просто честность. И дом, в котором я живу, — это мой дом. Не поле битвы. Не испытательный полигон. Мой дом, где пахнет тимьяном и жареным мясом, где смеются друзья, где гостям хорошо, — и где я имею право сказать «уходите», когда это необходимо.
Я сделала глоток чая. Он был горячим и чуть сладким.
За окном светила луна.
Восьмое марта получилось хорошим.
