— Ты, Ирочка, не о метрах сейчас думай, а о душе. Рождество на пороге, а у Маришки ни угла своего, ни уверенности. Разве это по-людски? — Елена Ивановна с грохотом поставила на стол тяжелое блюдо с запеченной уткой. — Мы же семья. Впишешь её в долю, и всем спокойнее станет.
Ирина замерла с салатницей в руках. В уютной гостиной, украшенной гирляндами, вдруг стало нечем дышать. Хвойный аромат ели перемешался с запахом жареного жира и липкого, тягучего страха, который всегда охватывал её при разговорах о «семейном единстве».
— Мама, мы это уже обсуждали, — подал голос Андрей, муж Ирины, стараясь не смотреть жене в глаза. Он сосредоточенно ковырял вилкой скатерть. — Марине действительно тяжело. Съемная квартира съедает всю зарплату.
— Вот именно! — подхватила золовка, тридцатилетняя Марина, сидевшая напротив. Она демонстративно вытерла глаза салфеткой, хотя слез там не было и в помине. — Ира, тебе жалко, что ли? Квартира-то большая, трехкомнатная. Что тебе от того кусочка? А мне — старт в жизни.
Ирина медленно опустилась на стул. Внутри всё закипало. Обида жгла изнутри, подступая к горлу горьким комом. Она смотрела на этих людей, которые за последние пять лет стали ей родными, и не узнавала их. Или, наоборот, наконец-то увидела их настоящие лица?
Десять лет назад, когда Ирина еще не знала о существовании Андрея и его напористой родни, в её жизни случилась большая потеря — не стало бабушки, Клавдии Петровны. Бабушка была человеком суровым, но справедливым. Она оставила внучке старый дом в пригороде и небольшое накопление на сберегательной книжке.
— Иришка, — говорила тогда мать, — не вздумай тратить эти деньги на ерунду. Это твой фундамент.
Ирина и не тратила. Она работала на двух работах, откладывала каждую копейку, а потом, собравшись с духом, продала бабушкино наследство. Денег как раз хватило на просторную «трешку» в хорошем районе. Квартира была её крепостью, её личной победой. Она сама выбирала обои, сама следила за тем, как рабочие кладут плитку в ванной. Каждый сантиметр здесь дышал её трудом.
С Андреем они познакомились через два года после покупки. Он пришел к ней в отдел логистики новым сотрудником — обаятельный, внимательный, умеющий слушать. Роман развивался стремительно. Когда дело дошло до свадьбы, Елена Ивановна, будущая свекровь, казалась воплощением доброты.
— Главное, дети, чтобы любовь была, — ворковала она на помолвке. — А остальное приложится.
Ирина верила. Она пустила Андрея в свой дом, позволила ему чувствовать себя хозяином. Он привез свои вещи, переставил кресло, повесил свои полки. Ира была не против — она хотела настоящую семью. Она не стала оформлять брачный контракт, считая это проявлением недоверия. Ведь квартира была куплена до брака, юридически она была в безопасности. Так ей казалось.
Проблемы начались, когда Марина, младшая любимица Елены Ивановны, в третий раз развелась и вернулась в родительский дом. В двухкомнатной хрущевке стало тесно. Свекровь начала «прощупывать почву» сначала намеками, потом жалобами на здоровье, а теперь — вот так, в лоб, за праздничным столом.
— Юридически, Елена Ивановна, это невозможно, — голос Ирины прозвучал неожиданно твердо, хотя руки под столом мелко дрожали.
— Что значит «невозможно»? — Свекровь нахмурилась, её благостное выражение лица моментально сменилось маской ледяного недовольства. — В МФЦ сходите, заявление напишете. Дарение или как там у вас, грамотных, называется. Было бы желание сестре помочь.
— Марин, ты же понимаешь, что это моя квартира? — Ирина перевела взгляд на золовку. — Я её купила на деньги от продажи бабушкиного дома. Еще до встречи с Андреем.
— Ну и что? — Марина фыркнула, откидываясь на спинку стула. — Теперь-то вы муж и жена. У вас всё общее должно быть. Или ты Андрея за человека не считаешь? Хочешь сказать, он тут на птичьих правах живет? Пять лет ковры топчет, а случись что — на выход с вещами?
Андрей поперхнулся морсом. — Марин, ну зачем ты так…
— А как? — взвилась свекровь. — Ирина, ты пойми, мы же не чужие люди. В Рождество принято делиться. Бог велел помогать ближнему. Мы с отцом Андрею на машину добавляли, помнишь? А ведь могли себе ремонт сделать. Мы вкладывались в вашу семью! А ты сейчас за кусок бетона цепляешься.
Ирина почувствовала, как в груди разливается холодная ярость. «Вкладывались»? Пятьдесят тысяч рублей на подержанный седан, который Андрей разбил через полгода? Это ли цена её квартиры, стоившей миллионы?
— Елена Ивановна, я очень ценю вашу заботу об Андрее, — Ирина старалась говорить медленно. — Но квартира — это не подарок. Это мое наследство. Я не собираюсь никого туда вписывать. Ни Марину, ни кого-либо еще.
В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как за окном завывает ветер, бросая пригоршни снега в стекло. Андрей сидел, уставившись в тарелку, словно там был написан ответ на главный вопрос его жизни.
— Вот значит как, — процедила Елена Ивановна. — Значит, ты у нас единоличница. Мы к тебе с открытым сердцем, с пирогами, с душой… А ты за спиной у мужа активы прячешь. Андрей, ты слышишь? Ты для неё просто квартирант.
— Мам, перестань, — глухо отозвался Андрей. — Ира, ну может, правда… Хотя бы временную регистрацию ей сделаем? Для работы надо. А там посмотрим…
— Нет, Андрей. Никаких «посмотрим», — Ирина встала. — Вы все забыли один маленький нюанс. Очень важный.
Свекровь прищурилась: — Какой еще нюанс? Что ты еще придумала?
— Когда мы оформляли сделку, мой юрист настоял на подробном отслеживании цепочки денег. У меня есть все документы: договор продажи бабушкиного дома, выписки со счетов, подтверждающие, что именно эти средства пошли на оплату данной квартиры. Даже если вы попытаетесь через суд доказать, что Андрей вкладывался в ремонт и тем самым увеличил стоимость жилья — у вас ничего не выйдет. Чеки на все крупные покупки, включая плитку и паркет, выписаны на мою девичью фамилию. Я платила за всё сама.
Ирина перевела дыхание. Марина смотрела на неё с нескрываемой ненавистью.
— Ты всё просчитала, да? — выплюнула золовка. — Заранее готовилась к разводу?
— Я готовилась к жизни, Марина. К жизни, в которой я хочу чувствовать себя защищенной. И если ваше «семейное единство» строится только на требовании отдать мою собственность, то грош цена такой семье.
Елена Ивановна медленно встала. Её лицо пошло красными пятнами. — Ноги моей больше не будет в этом доме. Пойдем, Марина. Пойдем, доченька. Нас здесь не ждут. Здесь только квадратные метры ценят, а не людей.
Они ушли стремительно, даже не дотронувшись до горячего. Хлопнула входная дверь, оставив в квартире звенящую пустоту. Андрей остался сидеть за столом.
— Ира, зачем ты так резко? — тихо спросил он. — Можно же было мягче… Мама пожилой человек, она просто переживает за Марину.
Ирина посмотрела на мужа. На человека, с которым планировала прожить до старости. И вдруг ясно осознала: он не защитил её. Ни разу за весь вечер. Он сидел и ждал, пока она сдастся под напором его матери.
— Знаешь, Андрей, — сказала она, глядя в окно на праздничные огни города. — Самое грустное в этой ситуации не то, что твоя мать хотела забрать мою квартиру. А то, что ты был готов ей в этом помочь.
Она не стала плакать. Не сейчас. Она подошла к столу, взяла бутылку вина и налила себе полный бокал. Рождество продолжалось, но это было уже совсем другое Рождество. Без иллюзий.
Прошло два дня. Андрей уехал к матери «остыть», и Ирина наслаждалась тишиной. Она знала, что этот разговор — только начало. Будут еще звонки, будут обвинения в жадности, будут попытки манипулировать через чувство вины.
Раздался звонок в дверь. Ирина вздрогнула, ожидая увидеть на пороге разъяренную Марину или скорбную Елену Ивановну. Но за дверью стояла только свекровь. Одна. Без привычного боевого раскраса и высокомерного взгляда.
— Можно войти? — голос её звучал глухо.
Ирина молча отступила, пропуская её в прихожую. Елена Ивановна прошла в кухню, села на тот же стул, где сидела в праздник.
— Я тут подумала… — начала она, не поднимая глаз. — Андрей мне всё рассказал. Как ты ту квартиру выбивала, как на двух работах жила, пока бабушка болела. Он раньше молчал, только о себе рассказывал, какой он добытчик.
Ирина молчала, прислонившись к косяку.
— Ты прости меня, Ира, — вдруг сказала свекровь. — Наглость это была. Бес попутал. У Маришки правда всё наперекосяк, вот я и решила… за твой счет её проблемы решить. Думала, ты мягкая, прогнешься ради мира в доме. А ты кремень.
Елена Ивановна подняла взгляд, и Ирина увидела в её глазах не раскаяние, а какое-то странное, горькое уважение.
— Правильно ты сделала, что не вписала. Своё беречь надо. Это я теперь понимаю. Только Андрею моему теперь тяжело будет. Он ведь привык, что всё само в руки падает.
— Он взрослый человек, Елена Ивановна, — ответила Ирина. — Пора отвыкать.
Свекровь кивнула, тяжело поднялась и направилась к выходу. У самой двери она обернулась.
— Ты только… не гони его сразу. Дай ему шанс понять, что он мужчина, а не просто приложение к квартире. Если сможешь.
Дверь закрылась. Ирина вернулась в комнату. На столе всё еще стояла та самая утка, которую никто не ел. Она взяла блюдо и решительно отправила его содержимое в мусорное ведро. Вместе с остатками прежней жизни.
Она подошла к окну. Внизу, во дворе, Андрей парковал свою машину. Он долго сидел в салоне, не выходя, глядя на её окна. Ирина знала: теперь правила игры изменились. Навсегда. И дело было вовсе не в документах или праве собственности. Дело было в том, что она наконец-то научилась говорить «нет» там, где раньше шептала «хорошо».
В эту ночь в квартире было удивительно тихо. И впервые за долгое время Ирина спала спокойно, зная, что её дом — это только её территория. И вход сюда теперь открыт только тем, кто ценит её саму, а не то, что ей принадлежит. Справедливость — это не всегда прощение. Иногда это просто вовремя закрытая дверь.
