Оксана появилась у нас в воскресенье вечером — с двумя чемоданами, опухшими глазами и видом мученицы, которую только что вывели на костёр. Она позвонила в дверь, и я открыла, ещё не зная, что открываю не просто дверь, а целую главу своей жизни — долгую, утомительную, пропитанную чужими духами и маленькими предательствами.
— Антон меня бросил, — сообщила она, входя в прихожую так, словно прихожая принадлежала ей с рождения. — Лёня, ты знаешь, что твой друг — редкостный эгоист?
Лёня, мой муж, тут же бросился её утешать. Он всегда так делал с сестрой — кидался, как спасатель в воду, ещё до того, как успевал понять, тонет ли она вообще или просто делает вид. Оксана была младше его на несколько лет, и родители с детства внушили ему, что сестра — существо хрупкое, нервное, с тонкой душевной организацией, и беречь её — дело чести каждого порядочного члена семьи.
Я поставила чайник и молча наблюдала, как Оксана располагается на диване, поджав ноги в белых носочках, и рассказывает о своей трагедии. Антон оказался нечутким. Антон не понимал её. Антон слишком много работал и слишком мало думал о её переживаниях. В конце концов они поругались, и она, конечно же, не могла оставаться в той квартире ни минуты, потому что её нервная система этого просто не вынесла бы.
— Поживу у вас немного, — сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как объявление расписания.
Лёня посмотрел на меня. Я посмотрела на Лёню. Потом я посмотрела на два чемодана в прихожей.
— Конечно, — сказал Лёня.
Первые несколько дней прошли терпимо. Оксана спала до полудня, потом долго завтракала, смотрела что-то на телефоне, изредка плакала — красиво, аккуратно, с трагическим выражением лица, которое она явно отрабатывала перед зеркалом. Я ходила на работу, возвращалась, готовила ужин. Оксана иногда говорила «спасибо», иногда нет. А я убеждала себя, что это временно.
Потом я заметила, что мой крем убывает быстрее обычного.
Хороший крем, который я покупала себе в подарок — на который пришлось откладывать, выбирать, читать отзывы, ехать в специальный магазин. Крем в тяжёлой стеклянной баночке с золотистой крышкой, которая приятно щёлкала при закрытии. Я наносила его вечером, чуть-чуть, и баночки мне хватало надолго.
Но в этот раз она убывала заметно быстрее.
Я не сразу сказала об этом вслух. Думала — показалось. Потом думала — скажу деликатно, без обвинений. В конце концов подошла к Оксане вечером, когда та красила ногти, сидя на нашем диване, и попросила — спокойно, даже ласково — не брать мою косметику без спроса.
Оксана подняла голову.
— Что? — спросила она таким тоном, каким обычно говорят «ты серьёзно?»
— Крем, — сказала я. — Я замечаю, что его становится меньше.
— Тоня, — произнесла она медленно, будто разговаривала с человеком, который не очень хорошо понимает по-русски. — Я взяла совсем чуть-чуть. Буквально на кончике пальца. У меня сухая кожа, мне нужен хороший крем, а сейчас у меня финансово сложный период. Ты же понимаешь?
— Понимаю, — сказала я. — Но, пожалуйста, не бери без спроса.
— Боже, какая трагедия из-за крема, — вздохнула она и снова занялась ногтями.
Я вышла из комнаты, потому что иначе я бы сказала что-то, о чём потом пожалела бы. Или не пожалела бы. Это был бы интересный эксперимент, но я от него воздержалась.
Прошло несколько дней. Я нашла свою помаду в ванной на другом месте — крышка была закрыта не до конца, и было видно, что кто-то ею пользовался. Там же я нашла свои тени открытыми — кто-то явно трогал их, потому что на поверхности остался глубокий след. Тональный крем тоже был переставлен на другую полку.
Я снова подошла к Оксане. На этот раз уже менее деликатно.
— Оксана, я уже говорила. Не трогай мою косметику.
Она посмотрела на меня с таким видом, как будто я обвинила её в краже со взломом.
— Во-первых, я ничего не беру, — сказала она. — Во-вторых, если ты подразумеваешь тот раз с кремом — я же объяснила. У меня чувствительная кожа, и мне нужно чем-то ухаживать за ней. Твой крем мне подходит. Неужели тебе сложно поделиться?
— Не сложно поделиться, если попросить.
— Хорошо, можно я возьму немного твоего крема?
— Нет.
Она смотрела на меня долгую секунду.
— Ты серьёзно? — спросила она наконец.
— Серьёзно.
— Тоня, — позвала она уже немного другим голосом — тем, которым обычно предшествовал разговор о её тонкой организации. — Ты понимаешь, что я сейчас в очень уязвимом состоянии? Мне приходится переживать расставание, жить на чужой территории, ещё и ты…
— Ты живёшь не на чужой территории, а у своего брата, — перебила я. — И я не прошу многого. Только не трогать мои вещи.
Она ушла в комнату и через несколько минут оттуда послышались приглушённые всхлипы. Лёня тихо спросил меня за ужином, нельзя ли было помягче. Я сказала, что куда уж мягче.
На следующий день я обнаружила, что баночка с кремом снова стала чуть легче.
Вот тогда во мне появилась не злость — нет. Скорее ледяное спокойствие человека, который принял решение.
Я пошла в ванную и достала с нижней полки шкафчика пустую баночку — точно такую же, с золотистой крышкой. Крем в ней закончился ещё на прошлой неделе, но я всё никак не могла её выбросить: уж слишком красивой она была, слишком приятно лежала в руке. Теперь я была рада, что не выбросила.
Я достала из хозяйственного шкафа самый дешёвый крем, который когда-то купила попробовать и забросила в самый угол — он был безвредный, просто совершенно неэффективный, такой, что годится только для увлажнения. Переложила его в красивую баночку. Потом немного подумала.
Потом пошла на кухню и достала красный молотый перец.
Совсем немного. Перемешала. Закрыла золотистую крышку — щёлк.
Поставила баночку на свою полку в ванной. Свой настоящий крем убрала в ящик стола в спальне, под документы.
Потом подошла к Оксане ещё раз.
— Оксана, — сказала я. — Я прошу тебя последний раз: не трогай мою косметику. Пожалуйста.
— Хорошо-хорошо, — сказала она, не отрывая взгляда от телефона.
Я кивнула и ушла спать.
На следующий день у Оксаны было свидание.
Она сообщила об этом за завтраком с видом человека, который только что получил Нобелевскую премию. Оказывается, пока она жила у нас, успела познакомиться с кем-то в интернете, и сегодня они встречаются впервые. Она весь вечер думала, что надеть, долго листала что-то на телефоне, примеряла одно, второе, третье. Лёня смотрел на неё с умилением человека, которому нравится, что сестра снова улыбается. Я пила чай и ни о чём не думала.
Оксана ушла в ванную готовиться.
Я мыла посуду на кухне.
Я слышала, как она включила воду, потом выключила. Я знала каждый звук нашей ванной — знала, как скрипит вторая полка, если её потянуть, знала, как звучит золотистая крышка, когда её открывают.
Щёлк.
Я домыла тарелку и поставила её сушиться.
Прошло минут десять. Потом двадцать. Потом Оксана появилась на кухне.
Я подняла на неё взгляд — и с трудом удержала лицо.
Лицо у неё было красным. Не нежно-розовым, не слегка разрумяненным — а по-настоящему красным, пятнами, которые расползлись по щекам, лбу и подбородку с таким энтузиазмом, словно торопились занять всё доступное пространство. Глаза блестели — пока ещё от растерянности, но я чувствовала, что это ненадолго.
— У меня лицо, — сказала она.
— Что? — спросила я.
— Лицо! — она ткнула пальцем в щёку. — Посмотри! Что это такое?
Я посмотрела.
— Покраснение какое-то, — сказала я осторожно. — Ты ничего нового не ела?
— Я ничего не ела! — в её голосе появились знакомые нотки нарастающего скандала. — Я просто нанесла крем и всё! Вот это началось! У меня свидание через час, Тоня!
— Может, аллергия?
— Какая аллергия?! — она уже кричала. — Я пользовалась этим кремом сто раз, никакой аллергии не было! Это ты! Ты меня сглазила!
Я тихо поставила кружку на стол.
— Что?
— Я сказала — сглазила! — Оксана стояла посреди кухни, красная, взволнованная, с размазанной тушью, которую она уже успела нанести до того, как всё началось. — Ты всегда меня не любила! Ты завидуешь, что я молодая, что я красивая, что у меня вся жизнь впереди! Ты специально!
— Оксана, — сказал Лёня, появившись в дверях. — Успокойся.
— Не говори мне успокойся! Посмотри на меня! У меня свидание! Это она сделала, я знаю!
Я смотрела на неё и думала о том, что перца я всё-таки положила слишком много. Надо было поменьше. Но с другой стороны — результат был именно тот, который нужен.
— Я тебя не сглазила, — сказала я ровно. — Это физически невозможно.
— Ты завидуешь моей коже! Ты всегда говорила, что у меня прекрасная кожа, а у тебя нет, и вот — нате! Дождалась!
— Я никогда не говорила, что у меня плохая кожа.
— Ты подсыпала что-то в крем! — выпалила она.
Повисла тишина.
Я ждала. Лёня смотрел на Оксану. Оксана смотрела на меня. Кажется, она сама испугалась того, что сказала — потому что если это правда, то получается, что она брала чужой крем. А она только что в очередной раз клялась, что ничего не берёт.
— Откуда ты знаешь, это мой крем? — спросила я тихо.
Оксана открыла рот. Закрыла.
— Я… я имею в виду…
— Ты сказала, что нанесла крем, — сказал я. — У тебя есть свой крем?
Молчание.
— Оксана, — начал Лёня.
— Это не честно! — снова взорвалась она, и я поняла, что этим криком она пытается перекрыть логику, которая начала складываться против неё. — Я живу здесь, я в стрессе, у меня расставание, у меня психологически сложный период, а вы оба — против меня! Тоня меня не любит с первого дня, она не хотела, чтобы я жила здесь, она специально создаёт мне проблемы!
— Тоня создаёт тебе проблемы тем, что не разрешает брать её вещи? — спросил Лёня.
Это был неожиданный поворот. Я посмотрела на мужа. Он стоял в дверях, и на его лице было что-то, чего я раньше не видела в разговорах про сестру — какое-то усталое, трезвое выражение человека, который наконец-то разрешил себе посмотреть на происходящее без розовых очков.
— Лёня, у меня проблемы со здоровьем, ты же знаешь, мне нельзя нервничать, — сразу же переключилась Оксана, почувствовав опасность.
— Оксана, у всех есть проблемы со здоровьем, — сказал он. — И у всех бывают стрессы. Это не означает, что можно брать чужие вещи.
— Я не брала!
— Тогда откуда покраснение от крема, которого у тебя нет?
Снова тишина.
За окном шёл мелкий февральский снег. Где-то внизу проехала машина. Оксана стояла посреди кухни, красивая даже в этих нелепых красных пятнах, молодая, привыкшая к тому, что мир прогибается под её настроение — и впервые, кажется, понимала, что здесь этот фокус не работает.
— Вы оба против меня, — сказала она наконец. Тихо уже, без крика. — Я позвоню маме.
— Позвони, — сказал Лёня.
Она позвонила маме.
Я слышала разговор через стенку — сначала Оксанин голос, высокий, обиженный, потом паузы, потом снова Оксанин голос, но уже другой — озадаченный, немного растерянный. Лёня, кажется, тоже успел написать маме что-то своё.
Потом Оксана вышла из комнаты. Лицо у неё было уже менее красным — то ли перец перестал действовать, то ли она умылась. Вид у неё был такой, как у человека, которому только что объяснили что-то неприятное, но справедливое.
— Мама сказала, что мне надо съехать, — произнесла она, и в этой фразе было столько достоинства, сколько бывает у людей, когда они хотят сделать вид, что решение принято ими самими.
— Куда? — спросила я.
— К подруге. — Пауза. — Наверное, помирюсь с Антоном.
Лёня кивнул. Я кивнула.
— Свидание сегодня отменится, — добавила она, словно это должно было нас огорчить.
— Жаль, — сказала я.
Она посмотрела на меня внимательно — пытаясь понять, издеваюсь ли я. Я смотрела на неё совершенно серьёзно.
Она собиралась долго.
Два чемодана паковались несколько часов, потому что Оксана обнаруживала то одно, то другое — то свитер, который завалился за диван, то зарядку, которую она оставила на кухне, то книгу, которую так и не открыла. Лёня помогал ей таскать вещи. Я приготовила ужин — просто потому что было время ужина.
Когда она наконец стояла в прихожей, одетая, с чемоданами, со следами туши под глазами и слегка порозовевшими щеками, она посмотрела на меня.
— Ты сделала это специально, — сказала она. Не обвиняя уже, а скорее констатируя.
Я помолчала секунду.
— Я просила тебя не брать мои вещи, — сказала я. — Несколько раз.
— Это был всего лишь крем.
— Да. Мой крем.
Она смотрела на меня ещё немного. Потом — и это было неожиданно — кивнула. Один раз, едва заметно, как будто что-то внутри неё согласилось с тем, что она не хотела признавать вслух.
— Пока, Тоня.
— Пока, Оксана. Береги себя.
Лёня вышел проводить её до такси. Я убрала со стола и вымыла посуду. Потом прошла в ванную, взяла красивую баночку с золотистой крышкой и выбросила её в мусор. Достала из ящика стола свой настоящий крем, принесла в ванную и поставила на полку.
Провела пальцем по холодному стеклу.
Щёлк.
Лёня вернулся минут через двадцать. Разулся в прихожей, прошёл на кухню, сел за стол. Я налила ему чай.
— Ты положила что-то в крем, — сказал он. Не спрашивая.
Я поставила перед ним кружку.
— Я просила её несколько раз.
— Я знаю.
Он обхватил кружку ладонями. За окном было темно, и в тёмном стекле отражалась наша наша кухня.
— Мама будет недовольна, — сказал он.
— Вероятно.
— Оксана, конечно, не права была. Брать без спроса — это нехорошо.
— Да.
— Но ты… — он помолчал, подбирая слово.
— Эффективно, — подсказала я.
Лёня поднял на меня взгляд. Потом, несмотря на то что явно пытался держать серьёзное лицо, в уголках его глаз появились морщинки.
— Это был перец? — спросил он.
— Самую щепотку, — сказала я. — Не опасно. Только неприятно.
Он посмотрел в кружку. Потом снова на меня. Потом всё-таки засмеялся — тихо, в ладонь, как смеются, когда знают, что смеяться не следует, но не смеяться нет сил.
— Ты ужасная женщина, — сказал он.
— Я предупреждала, — ответила я.
Прошло несколько недель.
Оксана действительно помирилась с Антоном. Потом они снова поругались — я узнала об этом от Лёни, который узнал от мамы. Потом, кажется, снова помирились. Жизнь у неё шла своим чередом.
Как-то раз, уже весной, мы были у родителей на семейном обеде. Оксана тоже была — в новом платье, в хорошем настроении, с Антоном, который выглядел немного усталым, но держался. За столом было шумно, мама раскладывала еду, папа рассказывал что-то про дачу.
Оксана сидела напротив меня.
Один раз она поймала мой взгляд — и я увидела в её глазах что-то такое, что сложно было назвать одним словом. Не злость. Не обида. Скорее уважение, смешанное с осторожностью. Взгляд человека, который встретил кого-то, кто не прогнулся.
Она чуть приподняла бровь.
Я чуть приподняла бровь в ответ.
Мы обе потянулись за салатом.
Больше про крем мы не говорили.
Иногда Лёня, когда я покупаю новую косметику, смотрит на баночку с таким выражением, как будто хочет что-то сказать и не говорит. Я делаю вид, что не замечаю. Это наша маленькая тайна — тихая, с красивой золотистой крышкой, и самую малость пахнущая перцем.
