— Пока он в душе… — прошептала Катя и взяла телефон.
Шум воды за стеной был для Кати единственным мерилом безопасности. Пока в ванной гудели трубы и с характерным жестяным звуком билась о чугунное дно тугая струя, она могла дышать. Андрей мылся долго, основательно, словно смывал с себя не просто дорожную пыль, а само присутствие внешнего мира, который он так ненавидел. Катя знала: у неё есть ровно двенадцать минут. Максимум пятнадцать, если он решит побриться.
Она выскользнула на застекленную лоджию, плотно притворив за собой балконную дверь, и, вжавшись в холодный угол между старым шкафом и стеклопакетом, дрожащими пальцами набрала номер сестры. Гудки казались бесконечно длинными, тягучими, как патока.
— Да? Катюш, ты? — голос Лены звучал звонко, по-домашнему уютно, и от этого контраста у Кати защипало в носу.
— Лен, привет, — она говорила почти одними губами, прикрывая микрофон ладонью. — Я на секунду. Просто голос услышать. Не могу долго, он в душе.
— Опять началось? — тон сестры мгновенно сменился на обеспокоенный. — Он снова заставил тебя отчет по чекам писать? Кать, это ненормально, ты же понимаешь? Мама вчера звонила, плакала, говорит, ты трубку не берешь третий день.
— Я не могла, Лен, мы были… заняты, — Катя нервно оглянулась на дверь лоджии. Сквозь тюль просвечивал темный проем коридора. Пусто. Вода шумела. — Скажи маме, что всё хорошо. Просто Андрей считает, что мы слишком много времени тратим на пустые разговоры. Он называет это «информационным шумом». Я сейчас быстро договорю и удалю вызов из журнала.
— Катя, какой шум?! Ты — живой человек! — возмутилась сестра, и её голос стал громче. — Ты не в армии и не в тюрьме! Приезжай к нам в субботу. Просто возьми и приедь. Плевать на его разрешения!
Катя хотела ответить, хотела сказать, что для Андрея её поездка к родным приравнивается к государственной измене, но слова застряли в горле. Шум воды стих. Внезапно. Резко. Как будто кто-то перекрыл вентиль одним рывком.
Тишина, навалившаяся на квартиру, была плотной и вязкой. Катя замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар и срывается в бешеный галоп. Она судорожно ткнула пальцем в экран, пытаясь сбросить вызов, но влажные от волнения руки не слушались. Телефон выскользнул, ударился о пластиковый подоконник, и в этой гробовой тишине звук показался оглушительным выстрелом.
Дверь на лоджию распахнулась не сразу. Сначала она увидела, как медленно, зловеще поворачивается ручка. Катя вжалась в стену, мечтая слиться с обоями, исчезнуть, раствориться в морозном воздухе.
Андрей стоял в проеме. На бедрах — белое махровое полотенце, с мокрых волос на широкие плечи стекали капли, оставляя темные дорожки на коже. От него пахло гелем для душа с резким ментоловым запахом и какой-то звериной, холодной яростью. Он был спокоен. Пугающе, неестественно спокоен.
— С кем ты трепалась по телефону полчаса? С мамочкой своей? Кости мне перемывали?! Я запретил тебе жаловаться! Ты моя жена, и твоя семья теперь я! Отдай телефон!
— Нет, Андрей, это по работе, там срочный вопрос… — соврала Катя, понимая, насколько жалко и неубедительно это звучит. Её взгляд метался между его лицом и телефоном, который предательски светился на подоконнике.
— По работе? В девять вечера? В халате, прячась на балконе, как нашкодившая школьница? — он ухмыльнулся, но глаза оставались ледяными. — Я же запретил тебе жаловаться. Ты моя жена, и твоя семья теперь — я. Или ты забыла?
Он сделал резкий выпад, быстрый и точный, как у коршуна. Катя даже не успела дернуться. Смартфон оказался в его руке. Андрей поднес гаджет к лицу, разблокировал экран — он знал её пароль, он требовал знать все её пароли — и увидел последний набранный номер.
— «Леночка», — прочитал он с брезгливостью, словно пробовал на вкус тухлятину. — Стукачка. Значит, сестре докладываем? Я тебя кормлю, пою, одеваю, а ты меня грязью поливаешь за моей спиной?
— Андрей, отдай, пожалуйста! — Катя вцепилась в его локоть, пытаясь вернуть телефон. — Мы просто говорили о мамином здоровье! Я ничего плохого не сказала!
— Не сказала? А глаза бегают. А ручки трясутся, — он легко, одной рукой, отшвырнул её от себя. Катя налетела спиной на сушилку для белья, металлические прутья больно впились в лопатки. — Отдай телефон? Тебе он больше не нужен. Ты не умеешь им пользоваться во благо семьи. Ты используешь его как оружие против мужа.
Он поднял руку с зажатым в ней тонким корпусом смартфона. Катя увидела, как побелели костяшки его пальцев. В его движениях не было аффекта, только холодный расчет и наслаждение моментом власти.
— Нет! — крикнула она, понимая, что сейчас произойдет.
Андрей с размаху, с чудовищной силой опустил руку. Смартфон встретился с острым углом стола, на котором хранились инструменты. Звук был отвратительным — хруст дорогого стекла, смешанный с треском ломающегося пластика и глухим ударом чего-то живого, что умирает в одно мгновение.
Гаджет отскочил и, кувыркаясь, упал на кафельный пол. Андрей наступил на него босой ногой и с силой провернул пятку, вдавливая осколки экрана в микросхемы. Послышался жалобный скрип.
— Вот и всё, — сказал он, поднимая с пола то, что осталось от телефона. Корпус был изогнут буквой «Г», экран превратился в паутину из стеклянной крошки, изнутри торчали разноцветные проводки. — Лавочка закрыта.
Он подошел к мусорному ведру, стоявшему в углу, и брезгливо стряхнул туда обломки.
— Теперь ты выходишь из дома только со мной, — он повернулся к ней, и на его губах играла улыбка победителя. — Ключи я забрал. Интернет отключил. Будешь сидеть в четырех стенах и думать над своим поведением, пока не научишься ценить мужа. А чтобы тебе лучше думалось, мы сейчас проведем ревизию всего, что связывает тебя с этим гнилым миром сплетен.
Катя сползла по стене на пол. Она смотрела на мусорное ведро, где среди картофельных очистков лежала её связь с реальностью, и понимала: это не просто скандал. Это тюрьма. И надзирателем в ней был человек, которому она когда-то клялась в любви.
Андрей вышел с балкона, даже не взглянув на жену, которая всё ещё сжимала в руках пустоту там, где минуту назад был её телефон. Он двигался по квартире с пугающей, хищной деловитостью, словно спецназовец, зачищающий территорию от вражеских элементов. Катя, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, побрела за ним, боясь отстать и боясь приблизиться одновременно. В воздухе висело электрическое напряжение, от которого, казалось, вот-вот начнут лопаться лампочки.
Он остановился в прихожей, возле комода, где приветливо подмигивал зелеными огоньками wi-fi роутер. Для Кати эти огоньки были последней ниточкой, связывающей её с реальностью, с нормальной жизнью, где люди обмениваются сообщениями, читают новости и смотрят смешные видео с котами. Андрей смотрел на устройство с нескрываемым отвращением, как на гнездо тараканов.
— Что ты делаешь? — голос Кати дрогнул, когда он протянул руку к проводам. — Андрей, пожалуйста, не надо. Мне же нужно работать! У меня отчеты, у меня почта…
— Работать? — он хмыкнул, не оборачиваясь. — Ты называешь работой пересылку тупых картинок своим подружкам? Или бесконечное листание ленты, где все такие успешные и счастливые? Это не работа, Катя. Это зависимость. И я тебя от неё вылечу.
Он резко, с хрустом, выдернул интернет-кабель из гнезда. Зеленые огоньки погасли. Затем он вытащил блок питания из розетки и смотал провода в тугой узел, словно душил змею. Роутер полетел на полку шкафа, куда Катя не могла дотянуться без стремянки.
— Это называется «цифровой детокс», дорогая, — Андрей повернулся к ней, и в его глазах светилось фанатичное убеждение в собственной правоте. — Ты даже не представляешь, сколько мусора у тебя в голове. Ты не слышишь меня, не видишь наш дом, потому что постоянно торчишь в этом виртуальном болоте. Теперь будет чисто. Тихо и чисто.
— Ты не имеешь права! — Катя почувствовала, как страх сменяется отчаянием. Она шагнула к нему, пытаясь заглянуть в глаза, найти там того Андрея, за которого выходила замуж. — Это моя жизнь! Там мои контакты, мои документы! Ты изолируешь меня, как преступницу!
— Я изолирую тебя от грязи! — рявкнул он, и Катя инстинктивно отшатнулась. — Я возвращаю себе жену! Живую женщину, а не зомби с телефоном в руках! Ты должна благодарить меня за заботу, а не истерить.
Он прошел в гостиную, где на журнальном столике лежал её ноутбук. Серебристый, тонкий, купленный на её премию. Андрей захлопнул крышку так, что экран едва не треснул, и зажал компьютер под мышкой.
— Андрей, это уже перебор… — прошептала Катя, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Отдай ноутбук. Я обещаю, я не буду звонить Лене. Я не буду заходить в соцсети. Мне просто нужно закончить проект…
— Проект «Как разрушить семью»? — перебил он, направляясь к сейфу, встроенному в стену за картиной в спальне. — Нет уж. Хватит полумер. Ты не умеешь контролировать себя. Значит, контролировать буду я. Пока ты не научишься уважать мужа и ценить реальное общение, никакой техники.
Он набрал код на сейфе, сунул туда ноутбук и захлопнул тяжелую дверцу. Металлический лязг прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба. Теперь в квартире воцарилась звенящая, неестественная тишина. Не гудел кулер ноутбука, не вибрировал телефон, не мигал роутер. Квартира, которая раньше была их крепостью, на глазах превращалась в бетонный бункер.
Андрей вернулся в прихожую. Катя стояла посреди коридора, обхватив себя руками за плечи, её трясло от холода, который шел не от стен, а изнутри. Он подошел к входной двери. В замке торчал ключ. Андрей медленно, демонстративно повернул его два раза.
— Щелк. Щелк.
Два сухих металлических звука отрезали путь к отступлению.
— Что… что ты делаешь? — Катя смотрела на его руки, как завороженная.
Он вытащил ключи из скважины, взвесил связку на ладони, позвякивая металлом, и опустил их в глубокий карман своих домашних брюк.
— Карантин, — спокойно объявил он. — Пока дурь из головы не выветрится. Ты слишком подвержена чужому влиянию, Катя. Тебе нужно побыть наедине с семьей. Со мной. Подумать над своим поведением.
— Ты запираешь меня? — она не могла поверить в происходящее. — Андрей, это… это незаконно! Ты не можешь просто так запереть человека! Мне нужно завтра в офис!
— Какой офис? — он скривился. — Позвонишь… ах да, позвонить ты не можешь. Ну ничего, я сам позвоню твоему начальнику завтра с рабочего. Скажу, что ты заболела. Нервный срыв. И это будет чистой правдой. Посмотри на себя — ты же невменяемая. Трясешься, глаза бешеные. Тебе нужен покой. И муж рядом.
Он подошел к ней вплотную, взял за подбородок и заставил поднять голову. Его пальцы были жесткими и сухими.
— Ты пойми, глупая, — сказал он почти ласково, но от этой ласки веяло могильным холодом. — Там, за этой дверью, никому до тебя нет дела. Твоя сестра, твои коллеги — они все лицемеры. Только я желаю тебе добра. Только я знаю, что тебе нужно. А тебе нужна дисциплина.
Он отпустил её лицо и направился на кухню.
— А теперь, раз уж мы избавились от всех отвлекающих факторов, займись делом. Приготовь ужин. Что-нибудь особенное. У нас ведь сегодня начало новой жизни.
Катя осталась стоять в коридоре, глядя на запертую дверь. Она толкнула ручку — бесполезно. Стальной засов надежно удерживал её внутри этого кошмара. Стены квартиры внезапно показались ей невероятно близкими, давящими, словно они сжимались с каждой секундой, вытесняя из помещения весь воздух. Она оказалась в ловушке, в идеально убранной клетке, где даже дышать теперь можно было только с разрешения хозяина ключей.
На кухне повисла атмосфера стерильной операционной, где вместо скальпеля в руках у Кати был кухонный нож, а пациентом — её собственная жизнь, которую сейчас препарировали без наркоза. Она стояла у столешницы, механически нарезая огурец. Нож стучал о деревянную доску — тук, тук, тук. Этот монотонный, ритмичный звук был единственным, что удерживало её от истерики. Она сосредоточилась на зеленых кружочках: они должны быть идеальными, тонкими, прозрачными. Любое отклонение от нормы могло стать поводом.
Андрей сидел сзади, за обеденным столом. Катя спиной чувствовала его тяжелый, липкий взгляд. Он не читал, не смотрел в окно — он смотрел на неё. Она слышала, как он барабанит пальцами по клеенке, выбивая какой-то рваный, нервный ритм.
— Ты слишком толсто режешь, — его голос прозвучал так близко, что Катя вздрогнула. Он подошел неслышно, как кошка перед прыжком. — Куда ты торопишься? У нас вся ночь впереди. Или ты опять мыслями там, со своей «святой» семейкой?
Катя сжала рукоятку ножа так, что пальцы побелели. «Молчи, — приказала она себе. — Просто молчи. Не давай ему топлива». Она замедлила движения, стараясь делать срезы тоньше, почти просвечивающими.
— Молчишь? — Андрей усмехнулся и, протянув руку через её плечо, взял ломтик огурца. Он поднес его к свету лампы, прищурился, словно ювелир, оценивающий фальшивый бриллиант. — Знаешь, почему твоя сестра так печется о тебе? Думаешь, она тебя любит? Глупости. Зависть, Катя. Банальная бабская зависть. У неё мужика нормального нет, вот она и бесится, что ты пристроена. Ей нужно, чтобы ты была такой же несчастной разведенкой, как она. Чтобы было с кем по вечерам вино хлестать и на жизнь жаловаться.
Он отправил огурец в рот и громко, с хрустом, разжевал его прямо над её ухом.
— А мать твоя? — продолжал он, не уходя, его дыхание щекотало ей шею, вызывая отвращение. — Она же энергетический вампир. Ты после разговоров с ней ходишь как выжатый лимон. Я же вижу. Я тебя спасаю от них, дурочка. Я строю вокруг нас стену, чтобы эта гниль не просачивалась в наш дом. А ты… ты смотришь на меня как на врага.
— Я не смотрю, я готовлю, — тихо, почти беззвучно произнесла Катя, не поднимая глаз от разделочной доски.
— Ты огрызаешься? — тон Андрея мгновенно изменился. В голосе появились те самые металлические нотки, предвещающие бурю. Он резко развернул её к себе за плечо. Нож со звоном упал на столешницу. — Посмотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Я для кого тут распинаюсь? Для стен?
Катя подняла глаза. Взгляд мужа был сухим и колючим. В нём не было любви, только жажда контроля и болезненное удовлетворение от того, что она сейчас полностью в его власти.
— Я слушаю тебя, Андрей, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я всё понимаю. Ты хочешь как лучше.
— Вот именно! — он довольно кивнул, словно дрессировщик, добившийся от зверя нужного трюка. — Садись. Хватит возиться. Еды достаточно. У нас праздник воссоединения семьи.
Он буквально усадил её на стул, придвинул тарелку. На столе стоял наспех нарезанный салат, куски хлеба и бутылка дорогого коньяка, которую он берег для особого случая. Видимо, этот случай настал. Тюремный ужин при свечах.
Андрей разлил янтарную жидкость по бокалам.
— Пей, — скомандовал он. — Расслабься. Ты вся зажатая, как деревянная. Сними этот блок. Мы дома, мы одни, никто нам не мешает. Разве это не счастье?
Катя взяла бокал. Рука предательски дрогнула, жидкость плеснулась на край. Она сделала глоток — обжигающая горечь прокатилась по горлу, но тепла не принесла. Только тошноту. Ей казалось, что она пьет яд.
— Давай за нас, — Андрей чокнулся своим бокалом о её, издав чистый, мелодичный звон, который в этой тишине показался погребальным колоколом. — За то, что мы наконец-то отсекли всё лишнее. За чистоту отношений.
Он выпил залпом, с шумом выдохнул и принялся за еду. Катя сидела неподвижно. Кусок не лез в горло. Она смотрела, как он ест — жадно, быстро, словно боясь, что еду отберут. Он накалывал мясо на вилку с такой силой, что зубья скрежетали по фарфору. Этот звук — скрип металла о тарелку — ввинчивался в мозг, причиняя почти физическую боль.
— Почему не ешь? — он остановился с набитым ртом, глядя на неё исподлобья. — Невкусно? Или брезгуешь? Я купил эти продукты на свои деньги. Я работаю, чтобы ты могла жрать нормальную еду, а ты нос воротишь?
— Я не голодна, Андрей, правда… меня мутит немного, — попыталась оправдаться она.
— Ешь! — он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула солонка. — Не смей портить мне вечер своей кислой физиономией! Я стараюсь, я создаю уют, я учу тебя жизни, а ты сидишь тут как на поминках! Жри, я сказал!
Катя вздрогнула и, повинуясь инстинкту самосохранения, подцепила вилкой кусочек помидора. Она жевала его, не чувствуя вкуса, словно это была бумага. Слёзы подступили к горлу, но она знала: плакать нельзя. Слёзы его разозлят. Он назовет это манипуляцией.
— Вот умница, — Андрей снова улыбнулся, и эта улыбка была страшнее его крика. — Видишь? Можешь же быть послушной, когда захочешь. Теперь мы будем так ужинать каждый вечер. Без телефонов, без телевизора. Только ты и я. Разговоры по душам. Я расскажу тебе, как правильно жить, и со временем ты поймешь, какая ты была дура, что сопротивлялась.
Он потянулся через стол и накрыл её руку своей ладонью. Его ладонь была горячей и влажной. Кате захотелось выдернуть руку, убежать, спрятаться в ванной, но она сидела, пригвожденная к стулу страхом, и чувствовала, как стены кухни медленно, но неумолимо сдвигаются, выдавливая из неё остатки воли. Это был не ужин. Это была демонстрация силы, в которой ей отвели роль безмолвного декора.
Тишину, плотную и вязкую, как застывающий бетон, разорвал резкий, пронзительный звук домофона. В пустой квартире, лишенной привычного фонового шума работающего телевизора или гудения компьютера, этот звонок прозвучал как сирена воздушной тревоги. Катя вздрогнула всем телом, вилка звякнула о край тарелки. Её сердце, казалось, остановилось на секунду, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, кто это. Лена. Сестра не могла просто так оставить оборванный разговор, она чувствовала беду.
Катя инстинктивно дернулась со стула, её ноги сами, повинуясь рефлексу надежды, понесли её в прихожую.
— Сидеть! — рявкнул Андрей. Его голос хлестнул по ней, как кнут. Он не кричал, он выстрелил этим словом, не отрываясь от бокала с коньяком. — Куда собралась? К спасителям?
— Андрей, это Лена… она волнуется, она сейчас полицию вызовет, если мы не ответим! — Катя застыла в дверном проеме кухни, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. В её глазах стояли слезы отчаяния. — Пожалуйста, дай мне просто сказать ей, что всё в порядке!
Домофон замолчал, но через минуту в дверь начали настойчиво, требовательно стучать. Глухие удары кулаком по металлической обшивке эхом разносились по коридору.
Андрей медленно, с пугающей грацией хищника, поднялся из-за стола. Он допил коньяк одним глотком, с грохотом поставил бокал на стол и направился к жене. В его глазах не было страха перед разоблачением, там плескалась темная, густая ярость. Он прошел мимо Кати, задев её плечом так сильно, что она отшатнулась к стене, и подошел к двери. Но не открыл. Он прильнул к глазку.
— Явилась, — прошипел он с ненавистью. — Стоит, высматривает. И подружку с собой притащила. Группа захвата. Ты посмотри на них, Катя. Подойди.
Он схвил её за руку выше локтя и рывком подтащил к двери.
— Смотри! — он ткнул её лицом в глазок. — Видишь? Они пришли разрушить наш вечер. Они не дают нам жить. Они считают, что имеют право врываться в мой дом, когда им вздумается!
Катя увидела искаженное «рыбьим глазом» лицо сестры. Лена что-то кричала, била ладонью в дверь. Кате захотелось закричать в ответ: «Я здесь! Помоги!», но горло сковал спазм. Андрей стоял сзади, его дыхание обжигало затылок, его рука сжимала её плечо, как стальной капкан.
— Андрей, открой… — прошептала она, сползая по двери. — Прошу тебя… они уйдут, если увидят меня…
— Никто никуда не уйдет, — он резко отдернул её от двери и швырнул в сторону вешалки. Катя ударилась бедром об обувную полку, боль пронзила ногу, но она даже не вскрикнула. — Ты не понимаешь? Это война. И ты сама привела врага к нашим воротам. Ты, своей болтовней, своими жалобами! Ты предала меня, Катя!
Стук в дверь прекратился. Послышались приглушенные голоса на лестничной площадке, потом звук удаляющихся шагов и шум лифта. Они ушли. Катя поняла это с ужасающей ясностью. Они решили, что дома никого нет, или побоялись ломиться дальше. Её последний шанс растворился в тишине подъезда.
Андрей стоял посреди коридора, тяжело дыша. Его лицо пошло красными пятнами. Он подошел к настенной трубке домофона, которая висела, как напоминание о связи с внешним миром.
— Они думают, что могут контролировать меня? — тихо спросил он, обращаясь скорее к самому себе. — Думают, что я позволю им лезть в мою семью?
Он схватил пластиковую трубку обеими руками и с рычанием рванул её на себя. Пластик треснул, крепления вылетели из стены вместе с кусками штукатурки. Тонкие проводки лопнули с жалобным звуком. Андрей швырнул бесполезный кусок пластмассы на пол и с остервенением растоптал его, превращая в крошево, так же, как час назад он уничтожил её телефон.
— Всё! — заорал он, поворачиваясь к Кате. Теперь он не сдерживался. Его лицо было маской безумия. — Теперь ты довольна?! Ты этого добилась?! Мы в осаде! Из-за тебя я вынужден превращать наш дом в крепость! Ты вынудила меня!
— Я просто хотела поговорить с сестрой… — прорыдала Катя, закрывая голову руками, ожидая удара. Она сидела на полу среди грязной обуви и обломков домофона, маленькая, раздавленная, уничтоженная.
Андрей навис над ней. Он не ударил. Он сделал хуже. Он наклонился и заговорил тем самым жутким, спокойным тоном, от которого стыла кровь.
— Ты больше не будешь с ней говорить. Никогда. Ты умерла для них. Ты слышишь меня? Для того мира тебя больше нет. Есть только я. Я — твой отец, твоя мать, твоя сестра и твой бог. Ты будешь сидеть здесь, в этих стенах, пока не поймешь, какое это счастье — быть ЗА мужем. Пока не научишься быть благодарной.
Он выпрямился, поправил домашнюю футболку, словно стряхивая с себя грязь этого скандала.
— Встань, — приказал он брезгливо. — Хватит валяться в пыли. Иди в спальню. Свет не включать. Будешь сидеть в темноте и думать. Думать о том, как ты разрушила этот вечер. Как ты предала человека, который тебя любит.
Катя медленно поднялась. Ноги не слушались, тело было ватным, чужим. Она посмотрела на дверь — запертую на два оборота, без ключей, без глазка, который Андрей залепил жевательной резинкой, вытащенной из кармана. Это была не квартира. Это был склеп.
Она побрела в спальню, чувствуя спиной его тяжелый, прожигающий взгляд.
— И не вздумай спать, — донеслось ей вслед. — Я приду проверять. Мы будем разговаривать всю ночь. Пока ты не признаешь свою вину. Пока не попросишь прощения искренне.
Катя вошла в темную комнату и опустилась на край кровати. За окном горели огни большого города, ездили машины, ходили люди, но для неё этот мир перестал существовать. Она осталась одна в черной дыре, наедине с чудовищем, которое считало себя её спасителем. И самое страшное было в том, что она понимала: никто не придет. Она теперь собственность. Вещь без права голоса, запертая в бетонной коробке на двадцать пятом этаже…
