— Это просто жесть!
Виктор влетел в прихожую первым, едва не споткнувшись о порог, и с силой швырнул ключи на тумбочку. Связка проехала по лакированной поверхности и с противным звоном упала на пол, но он даже не обернулся. Его спина, обтянутая дорогой, но уже влажной от пота рубашкой, выражала смесь обиды и негодования. Он дышал тяжело, с присвистом, словно только что убегал от погони, хотя они всего лишь поднялись на лифте на седьмой этаж.
Полина вошла следом, спокойно закрыла дверь на оба оборота и медленно сняла туфли. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, разрастался холодный, тяжелый ком. Это было не раздражение и даже не злость, а пугающая ясность, с которой она вдруг увидела человека, прожившего с ней под одной крышей пять лет. Она смотрела на мужа, нервно расхаживающего по узкому коридору съемной двушки, и видела не партнера, а испуганного ребенка, которого лишили сладкого.
— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Виктор наконец развернулся к ней. Его лицо пошло красными пятнами, а руки мелко тряслись. — Мы полгода искали этот вариант! Полгода, Полина! Центр, сталинка, потолки три метра! А ты устроила базарную сцену из-за какой-то бумажки! Перед уважаемым человеком, перед Сергеем Юрьевичем! Мне было стыдно сидеть рядом с тобой! Стыдно!
Он выплюнул это слово так, будто оно имело физический вес. Полина прошла в кухню, налила стакан воды. Руки её не дрожали. Адреналин, бушевавший в крови последние два часа, уступил место ледяному спокойствию хирурга, который только что вскрыл гнойник.
— Стыдно? — переспросила она, глядя на мужа поверх стакана. — Тебе было стыдно, когда я попросила объяснить пункт 12.4 договора? Или когда я спросила, почему собственник квартиры, «находящийся в длительной командировке», не может выйти на видеосвязь даже на пять минут? Витя, ты вообще читал, что нам подсунули?
— Да какая разница, что там написано мелким шрифтом! — Виктор всплеснул руками, его голос сорвался на визг. — Сергей Юрьевич объяснил же: это типовой договор, рыба! Секретарша забыла убрать старый пункт про обременение! Это просто опечатка! Человек нам навстречу пошел, цену скинул на полмиллиона, кофе угощал, а ты смотрела на него как на уголовника! Ты видела его лицо? Он чуть не заплакал от обиды! Ты растоптала его профессиональную гордость!
Полина поставила стакан на стол с глухим стуком. Звук получился громче, чем она рассчитывала, и Виктор вздрогнул, на секунду замолчав.
— Его профессиональная гордость? — тихо, но четко произнесла она. — Витя, в пункте про обременение было сказано, что в квартире зарегистрирован гражданин, отбывающий наказание в местах лишения свободы, который сохраняет право пользования жильем после освобождения. Это не опечатка. Это схема. Мы бы купили квартиру с зэком в придачу. И знаешь, что самое страшное? Ты это видел. Я видела, как ты пробежал глазами этот абзац. Ты видел, но промолчал.
Виктор отвёл взгляд, начав теребить пуговицу на манжете. Его агрессия мгновенно сменилась той самой жалкой защитной позицией, которую он занимал каждый раз, когда жизнь требовала жестких решений.
— Ну и что? — пробурчал он, глядя в пол. — Ну, был там этот пункт. Сергей Юрьевич сказал бы потом, что это ошибка. Мы бы подписали допсоглашение. Нельзя же так сразу на людей кидаться. Он же старался, подбирал варианты, время на нас тратил. А ты начала требовать документы, звонить в реестр… Это неприлично, Полина! Мы выглядели как параноики! Я сидел там и молился, чтобы ты просто замолчала.
— Да, я помню, как ты молился, — Полина сделала шаг к нему, и Виктор инстинктивно вжался спиной в дверной косяк. — Я помню, как ты наклонился ко мне, когда я начала задавать вопросы про доверенность, выданную в другом регионе три дня назад. Ты сжал мой локоть под столом так, что у меня до сих пор синяк, и зашипел мне в ухо.
Она сделала паузу, давая словам повиснуть в душном воздухе кухни.
— «Риелтор пытался обмануть нас на сделке, подсунув левый договор, а ты сидел и кивал, боясь показаться недоверчивым. Ты шептал мне: «Подпиши, неудобно же, человек старался!»». Ты был готов отдать пятнадцать миллионов, из которых десять — это наследство моей бабушки, просто чтобы не обидеть дяденьку в дешевом костюме. Если бы я не вырвала ручку у тебя из рук, мы бы остались на улице. Ты понимаешь это, Витя? Ты опасен для нашей семьи своей мягкотелостью. Вали отсюда, пока я сама тебя не вышвырнула.
— Ты преувеличиваешь! — воскликнул он, пытаясь вернуть себе уверенность, но выходило жалко. — Никто бы нас не выгнал. Сейчас цивилизованное время, все вопросы решаются. Ты просто вечно ищешь подвох, тебе везде мерещатся враги. С тобой невозможно жить, ты душишь своим контролем! Я мужчина, я глава семьи, я должен был вести переговоры, а ты влезла и всё испортила! Теперь этот вариант ушел!
— Вариант ушел? — Полина горько усмехнулась. — Витя, этот вариант был капканом. А ты добровольно совал туда ногу, лишь бы казаться «хорошим парнем». Ты не глава семьи. Ты балласт, который тянет на дно при первом же шторме.
Она прошла мимо него в гостиную, где на диване лежали разбросанные каталоги мебели и цветовые палитры — они планировали ремонт в новой квартире. Теперь эти глянцевые бумажки казались насмешкой. Виктор поплелся за ней, продолжая бубнить что-то про этикет, доверие и то, что нельзя судить людей по первому впечатлению.
Он так и не понял. Он искренне считал, что грубость по отношению к мошеннику — это больший грех, чем потеря единственного жилья. Полина смотрела на его сутулую спину, на то, как он нервно потирает потные ладони, и чувствовала, как внутри неё перегорает последний предохранитель. Она больше не могла слышать этот жалеющий себя голос.
— Собирай вещи, — сказала она ровным тоном, не допускающим возражений.
— Что? — Виктор замер с открытым ртом. — Ты шутишь? Из-за сорванной сделки? Полина, ну давай остынем, закажем пиццу…
— Я не шучу. Я не могу спать в одной постели с человеком, который готов продать нашу безопасность за вежливую улыбку.
Полина прошла в спальню, где в углу, за дверью, стоял огромный синий чемодан. Они купили его неделю назад специально для переезда, предвкушая, как сложат туда вещи, чтобы перевезти их в собственную просторную квартиру. Теперь этот кусок пластика на колесиках казался ей насмешкой судьбы, реквизитом в дурной пьесе, который сменил жанр с семейной комедии на бытовую драму. Она рывком выкатила его на середину комнаты. Колеса глухо прогрохотали по ламинату, и этот звук в тишине квартиры прозвучал как выстрел.
Виктор стоял в дверном проеме, наблюдая за ней с выражением брезгливого недоверия. Он всё ещё не верил. Для него происходящее было «женской истерикой», гормональным сбоем, чем угодно, но только не закономерным итогом его трусости.
— Ты серьезно сейчас? — он нервно хмыкнул, скрестив руки на груди. — Из-за того, что я не стал хамить человеку, ты выгоняешь мужа из дома? Полина, тебе лечиться надо. У тебя паранойя. Ты видишь врагов там, где их нет.
Полина не ответила. Она открыла шкаф и начала методично доставать его рубашки. Она не швыряла их, не комкала. Наоборот, она складывала их пугающе аккуратно, разглаживая воротнички. Эта спокойная, механическая работа пугала Виктора больше, чем если бы она начала бить тарелки. В этом было что-то окончательное.
— Врагов? — переспросила она, укладывая стопку футболок на дно чемодана. — Витя, в той квартире был прописан человек, осужденный по сто пятой статье. Убийство. Срок — двенадцать лет. И в договоре было черным по белому написано: «Лицо сохраняет право пользования жилым помещением после отбытия наказания». Ты хоть понимаешь, что это значит? Мы бы купили квартиру с соседом-убийцей, который вернулся бы через пару лет и законно поселился бы в нашей детской.
— Да это старая «рыба» договора! — снова взвился Виктор, входя в комнату и пытаясь закрыть чемодан. — Сергей Юрьевич же объяснил! Секретарша взяла шаблон от другой сделки! Он извинялся! Он взрослый мужчина, у него седина на висках, а ты его отчитывала как мальчишку! Мне было физически больно на это смотреть. Ты унижала человека, который просто пытался заработать свой хлеб.
Полина выпрямилась и посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Она словно впервые разглядела его лицо: мягкий подбородок, бегающие глаза, вечно виноватую улыбку, которую он сейчас пытался сменить на маску оскорбленного достоинства.
— Ты называешь это «унижала»? — тихо спросила она. — Я спасала наши деньги. Наши жизни, Витя. А ты сидел рядом, вжав голову в плечи, и кивал. Ты видел этот пункт. Я знаю, что ты его видел. Когда я перевернула страницу, твой взгляд задержался на этом абзаце. Ты побледнел. У тебя на лбу испарина выступила. Но ты промолчал. Почему?
Виктор отшатнулся, словно от пощечины. Его уши начали наливаться краской.
— Я… я думал, что спрошу потом. Наедине. Чтобы не ставить его в неловкое положение при всех. Там же были люди, нотариус заходил… Зачем устраивать сцену? Можно же цивилизованно отозвать его в сторону и уточнить.
— Уточнить? — Полина горько рассмеялась. — «Извините, а вы точно не пытаетесь впарить нам квартиру с уголовником? Ой, простите за бестактность!» Так ты хотел спросить? Витя, ты болен. У тебя патологическое желание быть хорошим для всех, кроме своей семьи. Ты готов рискнуть моим будущим, лишь бы чужой дядя не подумал, что ты невежливый.
Она снова наклонилась к чемодану, укладывая джинсы.
— Помнишь, как ты купил ту страховку на машину у агента в торговом центре? Ту, которая оказалась филькиной грамотой? Ты тогда сказал: «Ну, девушка так старалась, так улыбалась, мне было неудобно отказать». А когда у нас прорвало трубу, ты заплатил сантехнику из ЖЭКа пять тысяч за замену прокладки, которая стоит тридцать рублей. Потому что «мужик устал, у него работа тяжелая». Ты не добрый, Витя. Ты просто слабый. Тебя доят все, кому не лень, а я устала быть твоим цепным псом, который отгавкивается от мошенников, пока ты строишь из себя аристократа.
— Хватит! — рявкнул Виктор. Это был не крик силы, а визг загнанной в угол крысы. — Ты всё перекручиваешь! Я просто человечный! Я верю людям! А ты превратилась в мегеру, которая везде ищет подвох. С тобой невозможно расслабиться! Ты вечно в напряжении, вечно контролируешь! Да если бы не я, ты бы со всеми переругалась и жила бы в лесу в землянке! Общество держится на доверии, Полина!
— Общество держится на законах и здравом смысле, — отрезала она, захлопывая крышку чемодана. Звук молнии прозвучал как звук закрывающегося гроба их брака. — А твое доверие — это просто способ не брать на себя ответственность. Тебе проще подписать бумажку не глядя, чем вступить в конфликт. Тебе проще отдать деньги, чем задать неудобный вопрос. Ты называешь это интеллигентностью, а на самом деле ты просто трус.
Виктор смотрел на собранный чемодан. До него наконец начало доходить, что это не игра. Что она не ждет извинений, не ждет цветов. Она просто вырезает его из своей жизни, как опухоль.
— И куда я пойду? — спросил он растерянно, и в его голосе прорезались детские, плаксивые нотки. — На ночь глядя? У меня завтра совещание. Полина, ну хватит. Давай просто ляжем спать. Я устал. Этот день вымотал нас обоих. Ну ошиблись с риелтором, ну бывает. Найдем другого. Чего ты начинаешь?
Он сделал шаг к ней, пытаясь обнять, привычно сгладить, замазать проблему тактильностью и нытьем. Но Полина выставила руку вперед, жестко уперевшись ладонью ему в грудь.
— Нет, Витя. Ты пойдешь туда, где тебе будут рады. К маме, к друзьям, в гостиницу. Мне все равно. Я больше не чувствую себя в безопасности рядом с тобой. И дело не в квартире. Дело в том, что если завтра в подворотне на нас нападут, ты будешь извиняться перед грабителем за то, что у нас мало наличных, пока он будет бить меня по голове.
Виктор замер. Его лицо исказилось от бессильной злобы. Он понял, что привычные манипуляции не работают. «Хороший парень» исчез, уступив место обиженному эгоисту.
— Ах вот как мы заговорили? — процедил он, сузив глаза. — Значит, я слабак? А кто тебя терпел пять лет с твоими закидонами? Кто молчал, когда твоя мамаша нас учила жизни? Да я святой, что жил с такой душной бабой!
Полина молча подкатила чемодан к выходу из спальни. Ей было даже не больно. Ей было противно, как бывает противно, когда наступаешь в грязь в новых туфлях. Грязь можно отмыть, но ощущение брезгливости остается надолго.
Виктор преградил ей путь в прихожую. Его лицо, обычно мягкое и даже немного женственное, сейчас исказила гримаса отчаяния, смешанного с яростью. Он растопырил руки, упираясь ладонями в стены узкого коридора, словно Самсон, пытающийся обрушить храм на головы неверных. Только рушить было нечего — храм их семьи уже лежал в руинах, и пыль от этого обрушения забивала легкие, мешая дышать.
— Ты не выйдешь отсюда, пока мы не поговорим нормально! — выкрикнул он, и его голос сорвался на фальцет. — Ты ведешь себя как сумасшедшая! Из-за какой-то бумажки, из-за бюрократической ерунды ты готова перечеркнуть пять лет жизни? Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты рушишь семью из-за своей гордыни! Тебе просто нравится унижать меня, нравится чувствовать свое превосходство!
Полина остановилась. Она стояла в метре от него, держась рукой за выдвижную ручку чемодана. Её пальцы побелели от напряжения, но лицо оставалось пугающе спокойным. Это спокойствие бесило Виктора больше всего. Он привыкли видеть её уступчивой, мягкой, готовой сгладить углы. Но сейчас перед ним стояла незнакомка.
— Гордыни? — переспросила она тихо. — Витя, ты называешь инстинкт самосохранения гордыней? Ты правда не понимаешь? Или ты настолько боишься признать свою ошибку, что готов поверить в собственную ложь?
— Какую ошибку?! — заорал он, брызгая слюной. — Я просто хотел купить нам квартиру! Я хотел, чтобы у нас был свой дом! А ты устроила спектакль! Ты начала копаться в запятых, требовать оригиналы, звонить юристам… Ты видела глаза риелтора? Он смотрел на нас как на идиотов! Мне хотелось провалиться сквозь землю!
— Вот именно, — кивнула Полина. — Тебе хотелось провалиться сквозь землю от стыда. А мне хотелось выжить.
Она отпустила ручку чемодана и сделала шаг к мужу. В её глазах не было ни любви, ни жалости — только холодная, хирургическая точность диагноза.
— Давай я напомню тебе, как это было, Витя. В деталях. Потому что у тебя, кажется, избирательная амнезия. Мы сидели в душном кабинете. Риелтор, у которого бегали глаза, подсунул нам договор. Я начала читать. Я нашла пункт о прописанном уголовнике. Я нашла ошибку в паспортных данных продавца. Я спросила про справки из психдиспансера, которых не было. И что сделал ты?
Виктор молчал, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном под потной рубашкой.
— Ты не спросил риелтора: «Какого черта?». Ты не встал на мою сторону. Ты начал извиняться перед ним за мою дотошность. Ты, мой муж, мой защитник, сидел и лепетал что-то про то, что у меня «сложный характер». А потом… — Полина набрала в грудь воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. — Потом ты сделал то, что я никогда тебе не прощу.
Она подошла к нему вплотную. Виктор невольно отшатнулся, вжавшись лопатками в стену.
— Риелтор начал давить. Он сказал, что у него очередь из клиентов, что цена действительна только сейчас. Он торопил нас. И в этот момент, когда я держала ручку над бумагой, сомневаясь, проверяя, ты наклонился ко мне. Помнишь, что ты сказал?
В квартире повисла звенящая тишина. Было слышно, как гудит холодильник на кухне и как тикают часы в гостиной — те самые часы, которые они выбирали вместе три года назад.
— Ты не помнишь, — утвердительно сказала Полина. — А я помню каждое слово.
— Да что ты там помнить можешь? Ты же…
— Риелтор пытался обмануть нас на сделке, подсунув левый договор, а ты сидел и кивал, боясь показаться недоверчивым! Ты шептал мне: «Подпиши, неудобно же, человек старался»! Если бы я не вырвала ручку у тебя из рук, мы бы остались на улице! Ты опасен для нашей семьи своей мягкотелостью! Вали отсюда, пока я сама тебя не вышвырнула!
Лицо Виктора побледнело, став цвета несвежей простыни. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука.
— Неудобно… — повторила она с отвращением. — Тебе было неудобно перед мошенником. Тебе было плевать, что мы отдадим все наши деньги за воздух. Тебе было плевать, что я буду выплачивать ипотеку за квартиру, в которой мы не сможем жить. Главное для тебя было — не показаться невежливым. Не расстроить дяденьку.
Полина вдруг резко схватила его за руку и дернула на себя, заставив посмотреть ей в глаза.
— Если бы я не вырвала ручку у тебя из рук, мы бы остались на улице, ведь так? Так! Мы бы стали бомжами, Витя! Из-за твоего страха конфликтов! Ты понимаешь это? Ты был готов подписать нам смертный приговор, лишь бы не вступать в спор.
Она оттолкнула его руку, словно прикоснулась к чему-то липкому и грязному.
— Ты опасен для нашей семьи своей мягкотелостью. Ты не добрый, Витя. Ты — трус. И этот трус живет с мыслью, что если он будет удобным для всех, мир его не тронет. Но мир тебя сожрет. И меня вместе с тобой, если я останусь.
— Я… я не знал про уголовника, — прошептал Виктор. Его голос дрожал, а в глазах стояли слезы обиды. — Я думал, это просто формальность. Я хотел как лучше… Я хотел, чтобы сделка состоялась… Я думал, мы справимся…
— Ты думал, что я все решу, — жестко перебила его Полина. — Ты привык, что я решаю проблемы с ЖЭКом, с банками, с ремонтом машины. Ты привык быть хорошим мальчиком, пока «злая жена» лает на окружающих, защищая твои интересы. Но сегодня ты перешел черту. Ты встал на сторону врага. Ты предал меня в тот момент, когда прошептал «подпиши».
Виктор сполз по стене, закрыв лицо руками. Он выглядел жалким, раздавленным, но Полина знала: это не раскаяние. Это жалость к себе. Он жалел не о том, что чуть не лишил их жилья, а о том, что его комфортный мир, где за него все решают, рушится.
— Вали отсюда, пока я сама тебя не вышвырнула, — сказала она тихо, но в её голосе звенела сталь. — Забирай свой чемодан и уходи. Я не хочу видеть тебя в этой квартире ни минуты больше.
— Это и моя квартира! — взвизгнул он сквозь пальцы, пытаясь уцепиться за последнюю соломинку. — Мы снимаем её вместе! Я плачу половину аренды! Ты не имеешь права меня выгонять!
Полина усмехнулась. Это была страшная усмешка, от которой у Виктора по спине побежали мурашки.
— Имею, Витя. Потому что договор аренды на меня. И плачу я со своей карты, а ты мне просто переводишь деньги. И если хозяин узнает, что ты здесь больше не живешь, он только обрадуется — меньше воды утечет. Так что бери вещи и уходи. Или я вызову полицию и скажу, что посторонний мужчина отказывается покидать мое жилье. И поверь, мне будет совсем не «неудобно».
Виктор поднял на неё глаза. В них плескался ужас. Он впервые видел свою жену такой. Не просто рассерженной, а чужой. Непробиваемой.
— Ты… ты чудовище, — прошептал он. — Ты бессердечная стерва. Я любил тебя, а ты… из-за денег… из-за страха…
— Я любила мужчину, — отрезала Полина. — А оказалось, что жила с желе, которое дрожит при любом громком звуке. Разговор окончен.
Она развернулась и ушла на кухню, оставив его одного в коридоре с чемоданом, набитым вещами, которые она сама же ему и сложила. Ей нужно было выпить воды. Горло пересохло так, словно она наглоталась песка.
Виктор вошел на кухню спустя пять минут. Он успел умыться — лицо было мокрым, а волосы приглажены, словно вода могла смыть ту грязь, в которую он окунул их брак пару часов назад. Он выглядел почти спокойным, но это было спокойствие человека, который решил просто игнорировать реальность, пока она не исчезнет сама собой. Он открыл холодильник, достал банку пива, щелкнул ключом и сделал долгий глоток, демонстративно не глядя на жену.
Полина стояла у окна, наблюдая, как внизу, во дворе, паркуются машины. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, о чём он думает. Виктор сейчас выстраивал в голове привычную схему: «Полина перебесится, я потерплю, утром всё будет как раньше». Это была его главная стратегия выживания — переждать бурю в бункере собственного инфантилизма.
— Слушай, Поль, — начал он, ставя банку на стол. Голос звучал нарочито буднично, с нотками усталого примирения. — Ну правда, хватит уже этот цирк устраивать. Я всё понимаю, стресс, нервы, большая сумма денег. Но ты перегибаешь. Давай просто закажем пиццу? Ту, с пепперони, как ты любишь. Поедим, выдохнем, а завтра на свежую голову обсудим, как искать другую квартиру. Нельзя же рушить семью из-за одного неудачного просмотра.
Полина медленно повернулась. В её взгляде не было той ярости, что кипела в коридоре. Там была пустота. Страшная, выжженная пустота, какая бывает на месте дома после пожара, когда уже нечего спасать, а можно только разгребать угли.
— Ты правда думаешь, что дело в квартире? — спросила она тихо. — Витя, ты сейчас предложил мне пиццу. После того, как я час назад собирала твои вещи, потому что поняла, что живу с человеком, который готов меня предать ради социального комфорта. Ты реально считаешь, что пепперони это исправит?
— Да что я такого сделал?! — Виктор грохнул банкой по столу, пиво выплеснулось на скатерть, но он даже не обратил внимания. — Я не изменил тебе! Я не пропил деньги! Я просто не стал скандалить с риелтором! Ты делаешь из мухи слона, чтобы самоутвердиться! Тебе нравится чувствовать себя жертвой, нравится, когда я ползаю перед тобой на коленях!
— Мне нравится быть живой, Витя. И мне нравится быть с деньгами, которые заработали мои родители и я, — отчеканила она. — Ты не пропил деньги только потому, что я вырвала у тебя ручку. Это не твоя заслуга. Это моя реакция. Ты был готов их отдать. Ты уже их отдал мысленно, лишь бы не видеть недовольное лицо того мужика.
Она подошла к столу, взяла тряпку и молча вытерла лужу пива. Это простое действие взбесило Виктора больше, чем любые крики. Оно показывало, что она продолжает жить, наводить порядок, но в этом порядке для него больше нет места.
— Ты ненормальная, — выдохнул он, глядя на неё с ненавистью. — Ты просто холодная, расчетливая стерва. Я старался для нас. Я хотел как лучше. А ты… ты выбрала деньги вместо мужа.
— Я выбрала безопасность, — Полина бросила тряпку в раковину. — И в этой безопасности нет места человеку, который при виде опасности падает на спину и подставляет живот, надеясь, что его почешут. Ты не муж, Витя. Ты — утяжелитель. Ты балласт, который я тащу на себе пять лет, оправдывая это твоей «добротой». Но сегодня я поняла: ты не добрый. Ты просто слабый. А слабый мужчина в критической ситуации — это приговор для всей семьи.
Она прошла в коридор, где сиротливо стоял синий чемодан. Виктор поплелся за ней, всё ещё сжимая банку пива, как некий тотем своей правоты.
— Я никуда не пойду, — заявил он, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. — Это мой дом. Я тут прописан… то есть, зарегистрирован. Ты не можешь меня выгнать на ночь глядя. Это незаконно.
— Договор аренды на мне, — напомнила Полина, открывая входную дверь. С лестничной клетки потянуло холодом и запахом табака. — И если ты сейчас не выйдешь сам, я позвоню хозяину квартиры. А потом твоему отцу. И расскажу им, как ты пытался купить квартиру с уголовником, игнорируя прямые пункты договора. Расскажу, как ты шептал мне «подпиши», когда я нашла ошибку. Хочешь такого разговора? Хочешь, чтобы папа узнал, какой ты «бизнесмен»?
Лицо Виктора перекосилось. Упоминание отца, жесткого и властного человека, который всегда считал сына размазней, подействовало лучше любой угрозы полицией. Он знал, что Полина сделает это. В её глазах больше не было сомнений.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, хватая чемодан. — Ты приползешь ко мне, когда поймешь, что одной бабе в этом мире не выжить. Кому ты нужна со своим характером? Ты умрешь в одиночестве, окруженная своими идеальными договорами!
Он вылетел на лестничную площадку, громко стуча колесиками чемодана по плитке. Полина не стала отвечать. Она не чувствовала желания уколоть его в ответ, не хотела оставлять последнее слово за собой. Всё было сказано там, в офисе риелтора, когда он выбрал сторону чужого человека против своей жены.
Она просто закрыла дверь. Щелкнул замок. Один оборот. Второй.
Этот звук показался ей самым красивым звуком на свете. В квартире повисла тишина. Не тяжелая, не давящая, а чистая и прозрачная. Тишина, в которой больше не нужно быть настороже, ожидая подвоха от того, кто должен прикрывать спину.
Полина прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и закрыла глаза. Сердце билось ровно. Она знала, что завтра будет больно, будет раздел имущества, будут звонки свекрови и попытки Виктора вернуть всё назад нытьем и обещаниями. Но это будет завтра.
А сегодня она спасла себя. Она спасла свое будущее, свои деньги и свое самоуважение. Она подошла к тумбочке, взяла телефон и открыла приложение Госуслуг. Пальцы быстро нашли раздел ЗАГСа. «Подача заявления на расторжение брака». Кнопка «Начать» горела синим, спокойным светом.
Полина нажала на неё без колебаний. Где-то в глубине души она понимала: на самом деле они развелись еще три часа назад, когда он, потея от страха, прошептал ей: «Подпиши, неудобно же». Сейчас она просто оформляла этот факт документально.
Она пошла на кухню, налила себе горячего чая и впервые за вечер глубоко, полноценно вдохнула. Воздух в квартире, казалось, стал чище. Балласт был сброшен. Корабль мог плыть дальше…
