Комната Киры была стерильна. Полицейские в серых перчатках методично выпотрошили ее, упаковали в свои безликие пакеты обрывки ее юной жизни — дневник с глупыми девичьими секретами, ноутбук, несколько фотографий с друзьями, где она смеялась, запрокинув голову.
Теперь этот смех казался чем-то из другой, навсегда потерянной вселенной.
Они ушли, оставив после себя запах казенной безысходности и мятной жвачки следователя. Запах системы, которая ищет, но не способна чувствовать.
Старший следователь Орлов, усталый мужчина лет пятидесяти с глазами цвета выцветших джинсов, протянул мне визитку на прощание. Его движения были медленными, отработанными годами чужого горя. Он видел сотни таких, как я, и для него мое горе было лишь очередным делом в папке.
— Ксения Ростиславовна, если что-то вспомните… Любую, самую незначительную мелочь. Позвоните в любое время.
Я механически кивнула, не глядя на него. Я уже все вспомнила. И это была не мелочь. Это был ключ ко всему.
Когда за последним экспертом-криминалистом закрылась входная дверь, я, шатаясь, вошла в комнату дочери. Воздух был пуст и гулок. Они искали следы борьбы, чужие отпечатки пальцев, волосы, волокна одежды. Идиоты.
Они искали глазами, а нужно было — дышать.
Я закрыла дверь, отрезая себя от остального мира. Медленно, очень медленно, я втянула воздух через ноздри, как я учила своих студентов — фракционно, отсекая верхние, самые летучие ноты.
Пыль, поднятая их ботинками. Пот. Дешевый одеколон Орлова с нотой химозного арбуза. Я пошла вглубь, слой за слоем, пробираясь сквозь обонятельный шум, к самому сердцу аромата ее комнаты.
И там, под защитной мантией ее любимых цитрусовых духов и теплого запаха ванильного лосьона для тела, он был. Едва уловимый, как шепот призрака. Притаившийся, как хищник в засаде.
Базовая нота. Животный, грязноватый мускус кабарги, солоновато-минеральная серая амбра и ядовитая косточка абсолюта горького миндаля.
Композиция, от которой я лично заставила его отказаться много лет назад. Слишком властная. Слишком опасная.
Это был его безошибочный, высокомерный почерк.
— Вы ничего не чувствуете, следователь? — спросила я Орлова еще час назад, когда он стоял у окна.
— Пахнет духами, — пожал он плечами, не отрываясь от своих мыслей. — Комната молодой девушки. Что тут еще может быть?
Я не стала спорить. Как объяснить человеку, который различает только «пахнет» и «воняет», что это не просто духи? Что от моей пропавшей дочери остался лишь тонкий аромат, который был его посланием. Личным посланием. Мне.
Родион Глебович Сухарев. Мой лучший ученик. Моя главная ошибка. Моя тень.
Я помню его глаза, когда он впервые принес мне эту базу. Не просто горящие — пылающие фанатичным, почти безумным огнем.
Он смотрел не на пробирку, он смотрел на меня, и в его взгляде была пугающая смесь восхищения и вызова.
— Этот аромат не просит, Ксения Ростиславовна, — говорил он, и его длинные, тонкие пальцы дрожали над стеклом, — он приказывает. Он подчиняет себе волю. Он — абсолютная власть во флаконе.
— Ты создаешь яд, Родион, а не духи, — ответила я тогда ледяным тоном. — Искусство парфюмера — это соблазн, флирт, намек. Это приглашение в свой мир, а не вторжение. А это — насилие.
Он смотрел на меня так, словно я предала его. В его взгляде смешались обожание и обида. Уже тогда я должна была понять. Его одержимость касалась не только ароматов. Он хотел власти, хотел подчинять, и я, отвергнув его творение, отвергла и его самого.
Я выгнала его из своей школы. Лишила своей рекомендации. Думала, что сломала его, заставила свернуть с этого пути. Но он просто затаился, выжидая момент для удара. И он ударил по самому дорогому.
Он забрал не просто мою дочь. Он забрал живое воплощение света и чистоты, всего того, чего не было в его мрачном мире.
Полиция будет искать свидетелей, проверять звонки, просматривать записи с уличных камер. Они будут идти по остывшему следу из фактов и улик.
Мой след был здесь, в воздухе. Теплый и вибрирующий. Он вел прямо к нему.
Я спустилась в свою лабораторию в подвале дома. Не в ту светлую и просторную, где я создавала коммерческие ароматы для безликих брендов. А в ту, настоящую, скрытую за стальной дверью.
Сотни склянок из темного стекла, колбы, реторты. Эссенции стоимостью в состояние. Здесь была моя сила. И мое оружие.
Он оставил мне послание. Что ж, я отправлю ему свое.
Я взяла с полки флакон с драгоценным маслом удового дерева и пипетку. Он решил сыграть в игру на моем поле. По моим правилам.
Он забыл, кто написал эту игру.
Мой ответ должен был быть коротким и жестоким. Я не стала создавать сложную, многогранную композицию. Мое послание было похоже на удар ножом — прямолинейное и безжалостное.
Я взяла абсолют туберозы — но не ее нежную, сливочную грань, а хищный, почти мясной, индольный аспект. Запах цветка-убийцы, который привлекает ночных бабочек, чтобы отравить их своим дурманом.
К нему я добавила синтетическую молекулу с запахом пороха, едкого и металлического. Запах внезапного выстрела в тишине.
И в самый финал — одну, всего одну каплю стиракса. Это смола, пахнущая выхлопными газами и горячим асфальтом.
Аромат говорил не «я тебя нашла». Он кричал: «Я иду за тобой, и я принесу с собой тот грязный, реальный город, от которого ты так хотел сбежать в свой мир извращенных грёз».
Оставалось лишь доставить его.
Я знала, где он его услышит. Старый, заброшенный особняк на окраине города, принадлежавший когда-то разорившемуся парфюмеру-алхимику.
Мы с Родионом лазили туда, когда он был еще мальчишкой, жадно впитывающим каждое мое слово. Он называл это место «храмом ушедших запахов». Он верил, что стены впитали в себя ароматы старых мастеров.
Ночью, под ледяным светом редких фонарей, я пробралась к заколоченным парадным дверям.
Я не пыталась проникнуть внутрь. Я просто распылила свою смесь на старое, рассохшееся дерево. Молекулы впитались в сухие волокна, как яд в кровь. Он почувствует. Даже на расстоянии. Его нос всегда был почти так же хорош, как мой.
Теперь оставалось ждать.
Два дня прошли в вязком, как патока, оцепенении. Я почти не спала. Я сидела в кресле и дышала.
Каждый запах с улицы казался мне угрозой или насмешкой. Запах шашлыка от соседей, выхлопы проезжающих машин, аромат сирени из-под окна — все они были фальшивы, потому что в них не было его ответа.
Ответ пришел с курьером на третий день.
Безликий парень в форменной куртке протянул мне небольшую коробку без обратного адреса.
— Вам просили передать. Лично в руки.
Мои пальцы заледенели, когда я взяла ее. Коробка ничего не весила. Внутри, на подушке из черного бархата, лежал шелковый платок Киры. Тот самый, что я подарила ей на восемнадцатилетие.
Я поднесла его к лицу.
И едва не задохнулась. Это был ее аромат. Ее любимая «Fleur d’Oranger», которую мы создали вместе. Запах флердоранжа, петитгрейна и нероли. Запах ее смеха, ее кожи, ее безмятежности.
Но он был испорчен. Искалечен. Осквернен.
В самую его душу Родион вплел свою дьявольскую базу — тот самый мускус, амбру и горький миндаль.
Он не просто смешал их. Он препарировал ее аромат, вскрыл его, как грудную клетку, и вживил в него свою раковую опухоль.
Это была не просто угроза. Это было заявление о праве собственности. Он говорил: «Она моя. Я меняю ее суть. Я делаю ее своей».
Меня затрясло. Я схватила телефон и набрала номер Орлова.
— У меня есть вещь дочери, — мой голос срывался. — Ее прислал похититель. Внутри… внутри его запах!
Через час следователь сидел на моей кухне. Он вертел в руках пакет с платком, который я не посмела больше трогать.
— Ксения Ростиславовна, мы проверим его на отпечатки, на ДНК, все, что сможем. Это хорошая улика.
— Дело не в этом! — выкрикнула я, уже теряя терпение. — Дело в запахе! Вы не понимаете, это его сообщение! Он говорит со мной! Его зовут Родион Сухарев!
Орлов посмотрел на меня с плохо скрываемой жалостью. Той самой, которой смотрят на обезумевших от горя матерей.
— Мы проверим вашего Сухарева. Но поймите, Ксения Ростиславовна, я не могу вписать в протокол «похититель оставил свой запах». Мне нужны факты. Доказательства. А пока все, что у нас есть, — это духи на платке.
— Это не духи! Это его подпись!
— Я понимаю, что вы переживаете, — мягко, но настойчиво сказал он. — Мы делаем свою работу. Доверьтесь нам.
Он не верил ни единому моему слову. Для него я была лишь сломленной женщиной на грани истерики. Он действовал по инструкции, а мой мир лежал за гранью его папок и отчетов.
Когда он ушел, я снова осталась одна. Я поняла, что помощи не будет. Он загнал меня в угол. Он отрезал меня от всего мира. Он оставил меня один на один с ним.
Именно этого он и добивался.
На следующий день пришла последняя посылка. Маленький флакон из черного стекла, без единой надписи. Внутри — прозрачная, чуть маслянистая жидкость.
Я знала, что это. Его триумф. Его шедевр.
Мои руки двигались сами, как у автомата. Блоттер. Пипетка. Одна капля.
Я поднесла бумажную полоску к лицу, зажмурившись.
Боже… Это была Кира. Не ее духи, нет. Это была она сама. Запах ее волос после дождя, теплая, чуть сладковатая нота ее кожи на затылке, когда она обнимала меня.
Это был запах ее души, ее самой сокровенной сути. Идеальный, чистый, живой.
Я плакала, вдыхая его. Он смог. Гений, проклятый гений. Он воссоздал ее.
А потом ударило сердце аромата.
Под этой кристальной чистотой проступила тонкая, как игла, нота. Металлическая. Солоноватая.
Запах крови. А за ней — леденящий ужас синтетической молекулы, которую я сама когда-то создала и спрятала.
Я назвала ее «Фобос». Запах чистого, животного страха. Я создала ее, изучая лимбическую систему, и ужаснулась ее эффекту.
И в базе, как спрут, все душила его подпись. Мускус. Амбра. Миндаль.
Послание было простым и чудовищным. «Я владею ее душой. Я слышу ее страх. И я смешиваю его со своим удовольствием».
Что-то во мне оборвалось.
Не горе, не отчаяние. Нет. Все это выгорело дотла. Остался лишь холодный, твердый пепел.
Все. Хватит.
Я больше не жертва в его игре. Я не буду отвечать на его послания. Я не буду пытаться что-то доказать полиции.
Я спущусь в свою лабораторию. Но не как парфюмер.
Как химик.
У каждого парфюмера есть свой сейф. Мой — старый, несгораемый, за потайной панелью.
Там не драгоценные эссенции. Там — мои ошибки и мои самые страшные секреты.
Те самые психоактивные компоненты, от работы с которыми я отказалась много лет назад. Опасные игрушки, способные влиять на сознание.
Я создам не аромат. Я создам оружие.
Я достала бромистый бензил — слезоточивый газ с легким, приятным цветочным запахом.
Диметилсульфоксид, способный проникать сквозь кожу, увлекая за собой любые вещества.
И мою собственную разработку, которую я спрятала много лет назад — тот самый «Фобос», усиленный в десятки раз, нейролептик, вызывающий при вдыхании панические атаки и яркие, чудовищные обонятельные галлюцинации.
Я больше не буду говорить с ним на языке цветов и смол.
Я буду говорить с ним на языке его собственного ужаса.
Ночь была моим союзником. Я вернулась к особняку, но не с пустыми руками. В сумке — два баллона под давлением, плотный респиратор и набор инструментов.
Окно в подвале, которое мы выломали с Родионом двадцать лет назад, теперь было заколочено свежими досками. Он был осторожен. Я потратила почти полчаса, чтобы бесшумно их отогнуть. Я внутри.
Пахло сыростью, гниющим деревом и… им. Его высокомерием. Его базой. Мускус, амбра, миндаль. Он сделал этот дом своим логовом, пропитал его своим эго.
Я нашла его лабораторию в главном зале. На старинном рояле, как на алтаре, были расставлены колбы и реторты. Здесь он творил свое безумие.
Я знала, что он придет. Моя приманка была идеальна.
В небольшую склянку я налила несколько капель абсолюта жасмина самбак из своих личных запасов.
Того самого, с которым Родион работал над своей дипломной композицией. Его первый настоящий успех. Его самая светлая память, которую я собиралась превратить в кошмар.
Я поставила склянку на рояль и подключила к ней свои баллоны через тонкие трубки. Ловушка была готова.
Я нашла Киру в одной из комнат на втором этаже. Дверь была заперта на старый, но хитроумный замок.
Пришлось использовать растворитель, чтобы ослабить механизм. Она спала на кровати, бледная. В воздухе витал слабый запах хлороформа. Он не причинил ей физического вреда.
Он играл со мной, а она была лишь залогом. Я надела на нее запасной респиратор, взвалила на плечо ее обмякшее тело и вынесла через то же окно.
Полиция ждала в нескольких кварталах. Орлов не поверил мне до конца, но что-то в моем голосе заставило его приехать. Я передала ему сонную Киру.
— Дайте мне десять минут, — сказала я ему. — Потом делайте что хотите.
И я вернулась.
Я спряталась в тени, когда услышала его шаги. Родион вошел в зал. Он увидел флакон на рояле и замер. Он узнал его. Конечно, узнал.
Он подошел ближе, его лицо выражало смесь ностальгии и триумфа. Он открыл флакон, поднес к лицу, глубоко вдыхая…
И в этот момент я нажала кнопку на пульте.
С тихим шипением из-под крышки рояля ударили две невидимые струи.
Родион закашлялся, его глаза начали слезиться. Он отшатнулся, но было поздно.
— Что это? — прохрипел он, вглядываясь в темноту. — Ксения Ростиславовна? Это ваш новый… аромат?
— Это эпитафия, Родион, — вышла я из тени. — Специально для тебя.
Его взгляд стал безумным. Он начал озираться по сторонам.
— Почему… почему здесь пахнет гнилью? — закричал он, зажимая нос. — Паленым мясом?
— Это запах твоего таланта, — спокойно ответила я. — Таланта, который ты похоронил под своей гордыней. Помнишь запах жженой бумаги, когда сгорела твоя первая формула? Вдохни его полной грудью.
Он упал на колени, его тело сотрясалось. Его гениальный нос, его дар, стал его проклятием.
Он чувствовал запахи, которых не было. Запахи его самых потаенных страхов.
— Уберите! Уберите этот смрад! — рыдал он.
Я смотрела на него без жалости. На человека, который хотел подчинять волю, но потерял контроль над собственным разумом.
Я оставила его там, в его личном обонятельном аду, и вышла на улицу. Воздух никогда не казался мне таким чистым.
В машине Орлов молча укрыл Киру пледом. Он смотрел на меня по-другому. Уже без жалости. С чем-то похожим на страх и уважение.
Дома, когда Кира, наконец, проснулась, она крепко обняла меня.
— Мам, мне снился такой страшный сон… Пахло чем-то ужасным.
Я прижала ее к себе.
— Все закончилось, милая. Это был просто дурной запах. И я его выветрила.
Эпилог
Прошло полгода.
Осень смыла с города запахи лета и принесла свои — влажную горечь опавших листьев, холодный озон перед дождем и дым от первых костров. Я снова начала различать в них поэзию, а не угрозу.
Кира вернулась в университет.
Она почти ничего не помнила о тех днях. В ее памяти остался лишь смутный страх и ощущение липкой, неприятной сладости в воздухе. Врачи назвали это защитной амнезией. Я назвала это милосердием.
Мы больше не говорили о Родионе. Его имя растворилось, как неудачная нота в композиции.
Дело закрыли.
Официальная версия: Родион Сухарев, гениальный, но нестабильный парфюмер, похитил дочь своего бывшего наставника из-за профессиональной зависти, после чего сошел с ума на фоне острого психоза, вызванного контактом с летучими химическими реагентами.
Его поместили в специализированную клинику закрытого типа, где он, по слухам, до сих пор кричит о несуществующих запахах. Идеальное преступление. Идеальное наказание.
Орлов позвонил мне один раз, спустя месяц после суда.
— Я закрываю дело, Ксения Ростиславовна, — сказал он ровным голосом. — В особняке нашли много интересной химии.
Некоторые компоненты даже не зарегистрированы. Видимо, он сам себя и отравил. Несчастный случай при попытке создать очередной «шедевр».
Он сделал паузу.
— Единственное, что странно… Эксперты так и не смогли идентифицировать состав того газа, что был в баллонах. Какая-то уникальная формула. Ваша школа всегда славилась новаторством.
Он молчал, давая мне возможность ответить. Я тоже молчала.
— Что ж, — вздохнул он. — Берегите дочь.
И повесил трубку. Он все понял. И он сделал свой выбор.
Моя лаборатория изменилась. Коммерческие заказы я передала ассистентам. Теперь я работала над другим.
Я создавала аромат для нашего дома.
В его основе не было ни мускуса, ни амбры. Я взяла за базу запах свежеиспеченного хлеба, чистого хлопка и теплой древесины. Добавила ноты зеленого чая с бергамотом, который так любит Кира, и запах страниц старых книг из нашего шкафа.
Это был аромат покоя. Аромат безопасности.
Я работала над ним медленно, выверяя каждую каплю. И когда он был почти готов, я почувствовала, что чего-то не хватает. Последнего штриха.
Я подошла к своему сейфу. Моя рука на мгновение замерла над флаконом с надписью «Фобос». Нет.
Вместо него я взяла крошечную пробирку с синтезированной мной молекулой.
Она не пахла ничем. Абсолютно. Но ее свойством было усиливать и закреплять другие ароматы, делая их почти вечными. Она была как память. Как якорь.
Я добавила одну каплю в свой новый аромат. Аромат дома.
Теперь он будет вечным. Как и моя решимость защищать его. Я больше не просто создавала красоту.
Я создавала границы. Нерушимые, как стены крепости, и тон
