— Ты чек сохранил? Я же просила брать молоко только по желтому ценнику, там разница в пятнадцать рублей, а нам до аванса еще четыре дня тянуть, — Вероника не оборачивалась, продолжая мешать в кастрюле пустую гречку, которая уже начинала пригорать к тонкому дну.
Матвей сидел, сгорбившись над учебником математики, и старался писать цифры аккуратно, хотя локоть то и дело упирался в сахарницу. Кухня в их однокомнатной квартире была настолько крошечной, что двоим здесь было тесно, а троим — просто нечем дышать. Обои над столом давно отклеились от влажности, но денег на ремонт не предвиделось даже в самой отдаленной перспективе.
— Ой, Вероника, ну что ты заладила со своими копейками! — Антон вошел на кухню, сияя, как начищенный самовар, и распространяя вокруг себя запах улицы и неуместного здесь праздничного возбуждения. — Гуляем сегодня! Я торт купил. «Прагу». Настоящую, фирменную.
Он с грохотом водрузил пластиковую коробку, перевязанную золотистой лентой, прямо на учебник сына. Матвей дернулся, испуганно посмотрел на отца, но промолчал, привычно отодвигая тетрадь на самый край стола.
Вероника медленно повернулась, вытирая мокрые руки о застиранное полотенце. Её взгляд скользнул по золотой ленте, потом по ценнику, который Антон в порыве эйфории забыл отклеить, и наконец остановился на сияющем лице мужа.
— Семьсот рублей? — голос её был тихим и сухим, как наждачная бумага. — Антон, ты купил торт за семьсот рублей? У Матвея кроссовки каши просят, мы их суперклеем латаем раз в неделю, потому что подошва отваливается. Я хожу в куртке, которую носила еще до декрета. Ты в своем уме?
— Да брось ты, один раз живем! — отмахнулся он, снимая пиджак. Вешалка в коридоре была забита их старыми пуховиками, поэтому он небрежно бросил одежду на спинку единственного свободного стула. — Есть повод, понимаешь? Огромный повод! Я сегодня чувствую себя настоящим мужчиной, который способен на поступки.
Ткань пиджака была скользкой, и он медленно пополз вниз. С глухим звуком одежда шлепнулась на пол, и из внутреннего кармана вывалился плотный, пухлый конверт с логотипом известного банка. Резинка лопнула, и содержимое веером рассыпалось по грязному линолеуму: глянцевые буклеты жилого комплекса «Лесная сказка», график платежей на пяти листах и толстый, прошитый нитками договор.
Вероника нахмурилась. Она знала этот банк слишком хорошо — они платили туда ипотеку за эту душную конуру, отдавая половину её зарплаты. Женщина наклонилась, чтобы поднять бумаги, опередив Антона, который вдруг перестал улыбаться и резко дернулся вперед.
— Не трогай! — рявкнул он, но было поздно.
Вероника уже держала в руках верхний лист. Буквы прыгали перед глазами, но смысл доходил до сознания быстро и безжалостно, словно удар хлыста. «Договор ипотечного кредитования… Заемщик: Антон Викторович… Сумма кредита: шесть миллионов рублей… Объект недвижимости: двухкомнатная квартира, 54 кв.м… Собственник: Екатерина Антоновна…».
На кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением старого холодильника. Матвей перестал писать, чувствуя, как сгущается воздух. Вероника перевела взгляд на следующий лист. Потребительский кредит. Еще два миллиона. Ставка — грабительская.
— Ты купил квартиру? — Вероника подняла на мужа глаза. В них не было вопроса, только холодное, страшное осознание. — Кате? Твоей дочери, которая даже не поздравила тебя с днем рождения в прошлом году?
Антон выпрямился, поправил галстук и решил, что лучшая защита — это нападение. Его лицо приняло выражение оскорбленной добродетели.
— Да. Купил. Ей восемнадцать исполнилось неделю назад. Это мой отцовский долг. Девочка должна начинать взрослую жизнь в своем жилье, а не по съемным углам мотаться, как мы в молодости. Я отец или кто? Я обязан обеспечить старт.
Вероника аккуратно положила бумаги на стол, прямо поверх «Праги». Её руки не дрожали.
— Шесть миллионов ипотеки, Антон. И два миллиона потребительского кредита на первоначальный взнос. Откуда ты платил взносы? Откуда деньги на оформление, на страховку?
— Я копил, — буркнул он, отводя взгляд в сторону окна. — Премии откладывал, халтуру брал, на обедах экономил.
— Ты копил… — Вероника кивнула, словно соглашаясь с каким-то своим выводом. — То есть, когда я ходила в рваных сапогах прошлой зимой и лечила бронхит чаем с малиной, потому что лекарства дорогие — ты копил. Когда Матвею нужно было к стоматологу, и мы пошли в бесплатную поликлинику, где ему чуть челюсть не вывернули и поставили цементную пломбу, потому что на платную «денег нет» — ты копил. Когда мы ели пустые макароны по акции полгода — ты, оказывается, копил на первоначальный взнос для своей дочери от первого брака.
— Не смей считать мои деньги! — вспыхнул Антон, его лицо пошло красными пятнами. — Я зарабатываю, я и решаю! Катя — моя плоть и кровь! Ей нужно жить достойно! А мы… мы и так проживем. У нас есть крыша над головой, никто нас не выгоняет.
— Крыша? — переспросила она, обводя рукой обшарпанные стены. — Эта «крыша» у нас тоже в ипотеке. Которую мы платим из моего заработка, потому что твой якобы уходит на «еду и коммуналку». А теперь я вижу график платежей. Ежемесячный платеж — шестьдесят тысяч. Это больше твоей зарплаты, Антон. На что мы будем жить? На что ты собираешься кормить своего сына, который сидит здесь, в полуметре от тебя, и донашивает куртку за сыном соседки?
— Я найду подработку! Я буду таксовать по ночам! — крикнул он, ударив кулаком по косяку двери. — Что ты заладила? Ты должна гордиться, что у тебя муж — ответственный человек, а не алкаш подзаборный! Я сделал большое дело! Я обеспечил будущее ребенку!
Вероника шагнула к нему. Теперь она видела перед собой не мужа, а чужого, опасного человека, который украл у их семьи будущее ради красивого жеста перед бывшей женой.
— Мы живем в однушке в ипотеку, а ты тайком купил квартиру своей старшей дочери на совершеннолетие, оформив кредит на себя! Ты повесил на наш бюджет миллионные долги ради этой недобитой принцессы, а наш сын спит с нами в одной комнате! Ты предал нас ради своих амбиций «хорошего папочки»! Убирайся вон!
Антон опешил. Он ожидал скандала, нудного пиления, но не этого ледяного бешенства.
— Что? — переспросил он растерянно. — Куда я пойду? Это и мой дом тоже!
— Нет, Антон. Твой дом теперь на улице Лесной, дом 4, квартира 28. Я запомнила адрес в договоре. Вот туда и иди. К своей любимой дочери. Пусть она тебя кормит тортом «Прага», пока ты будешь выплачивать за её стены из воздуха.
Она схватила его пиджак с пола и швырнула ему в лицо. Тяжелая папка с документами ударила его по груди.
— Пошла вон из моей жизни, — прошептала она, и это было страшнее любого крика. — И чтобы духу твоего здесь не было через пять минут.
Антон медленно поднял пиджак с пола, стряхнул с него невидимую пыль и посмотрел на жену с тем выражением снисходительного превосходства, которое появляется у людей, уверенных, что их просто не доросли понять. Он не верил, что его действительно выгоняют. Это был бунт на корабле, женская истерика, вызванная усталостью и нехваткой денег, — так он это видел.
— Ты сейчас говоришь эмоциями, Вероника, — произнес он бархатным, увещевающим тоном, от которого у нее сводило скулы. — Ты меряешь всё деньгами, чеками, скидками. А есть вещи выше этого. Есть родная кровь. Катя — моя первая дочь. Ты хоть представляешь, как у неё глаза горели, когда я ей ключи отдал? Она на шею мне бросилась, плакала от счастья! Сказала: «Папа, ты самый лучший, ты настоящий волшебник!». Ради такого момента стоит жить, понимаешь? А ты мне тут про какие-то ботинки…
Вероника слушала его, и ей казалось, что она смотрит дешевый сериал про богатых и успешных, только вот декорации вокруг были из фильма ужасов про нищету.
— Она плакала от счастья, — медленно повторила Вероника, глядя ему прямо в переносицу. — А наш сын, Антон, плакал вчера вечером, потому что ему стыдно идти в школу в брюках, которые ему коротки на три сантиметра. Над ним смеются. Но тебе плевать на слезы Матвея, ведь он не приносит тебе ощущения собственного величия. Он просто требует еды и одежды. Он — расходы. А Катя — это твой пьедестал.
— Не утрируй! — Антон поморщился, словно от зубной боли. — Матвей пацан, ему полезно знать цену деньгам. Вырастет — поймет. Мы семья, Вероника! Мы должны поддерживать друг друга, а не топить. Ну да, придется затянуть пояса. Годик-другой, может, пять лет. Я же не отказываюсь от ответственности! Будем экономить жестче. Откажемся от интернета, перейдем на тариф попроще, ты маникюр сама начнешь делать…
— Я маникюр не делала в салоне уже два года, — тихо, почти шепотом перебила она. — Я сама стригу Матвея машинкой, которую одолжила у соседки. Мы мясо едим только по праздникам, Антон. Куда еще затягивать? На шее?
Она шагнула к кухонному столу, сгребла в кучу документы на квартиру, которые он так опрометчиво вывалил, и сунула их ему в руки вместе с графиком платежей.
— Ты говоришь о благородстве? О том, что ты мужчина? Мужчина, Антон, сначала обеспечивает тех, кого приручил и поселил в этой конуре, а потом уже разбрасывается миллионами на подарки взрослым дочерям. Ты украл у нас не просто деньги. Ты украл у нас спокойствие. Ты украл у Матвея детство без нужды. Ты оформил всё на себя, чтобы Катенька, не дай бог, не напряглась, выплачивая хоть копейку.
Антон прижал бумаги к груди, его лицо начало наливаться злой краской. Ему надоело оправдываться. В конце концов, он совершил поступок! Он герой! А эта женщина пытается смешать его с грязью.
— Да, оформил на себя! Потому что у неё нет кредитной истории! Потому что она студентка! Кто ей даст ипотеку? А я отец! Я должен был это сделать! И если ты такая мелочная, такая черствая, что не можешь порадоваться за девочку, то мне тебя жаль. Ты превратилась в базарную торговку, которая трясется над каждым рублем. Где та Вероника, которую я полюбил? Где легкость? Где поддержка?
— Та Вероника умерла, когда поняла, что её муж — эгоист с манией величия, — отчеканила она. — Ты говоришь, Катя обрадовалась? А она знает, какой ценой достался этот подарок? Ты сказал ей, что её сводный брат спит на раскладном кресле, у которого сломана ножка, и подкладывает под неё книги, потому что папа копил на первый взнос? Ты сказал ей, что её мачеха ходит зимой в осенних ботинках?
— Зачем ей это знать? — искренне удивился Антон. — Это наши внутренние дела. Не надо грузить ребенка взрослыми проблемами. Для неё это должен быть праздник. Чистый, светлый праздник.
В этот момент Матвей, который всё это время сидел тихо, как мышь, вдруг громко шмыгнул носом. Антон скосил на него глаза, но тут же отвернулся. Вид сына в застиранной футболке раздражал его сейчас больше всего — он был живым укором, тем самым «пятном» на сияющем образе щедрого отца.
— Праздник, значит, — Вероника прошла в коридор и открыла шкаф. С верхней полки полетела спортивная сумка. — Собирайся. Прямо сейчас.
— Ты серьезно? — Антон усмехнулся, но в его смешке прозвучала неуверенность. — Куда я пойду на ночь глядя? Прекрати этот цирк. Завтра остынешь, поговорим нормально. Я же зарплату через неделю получу, куплю твоему Матвею кроссовки, заткнешься наконец.
Вероника начала вышвыривать его вещи из шкафа. Рубашки, джинсы, свитера летели на пол бесформенной кучей. Она действовала молча, методично, без истерических всхлипов, и это пугало Антона больше всего.
— Я не остыну, Антон. Ты не понял? Дело не в кроссовках. Дело в том, что ты нас продал. Ты продал нас за улыбку Кати и благодарность своей бывшей. Ты решил быть хорошим там, за наш счет здесь. Так вот, иди туда. Иди в ту квартиру. Ты же её купил! Ты хозяин! Вот и живи там, на полу, на коврике, как верный пес, который принес добычу.
Антон смотрел на гору тряпья на полу. Злость наконец пересилила растерянность. Ах так? Ну и пожалуйста! Он-то не пропадет. У него есть куда идти. У него есть дочь, которая его боготворит, есть бывшая жена, с которой у них в последнее время наладились прекрасные отношения — еще бы, после такого подарка! Они его примут. Они поймут. Там его оценят.
— Хорошо, — он резко наклонился и начал запихивать вещи в сумку, не заботясь о том, что они помнутся. — Я уйду. Но запомни, Вероника: назад дороги не будет. Когда ты приползешь ко мне просить прощения, когда поймешь, что без мужика ты — ноль без палочки, я еще подумаю, возвращаться или нет. Ты сейчас своими руками рушишь семью из-за жадности.
Он застегнул молнию на сумке с таким звуком, будто рвал ткань.
— Ключи, — Вероника протянула ладонь.
— Что?
— Ключи от этой квартиры. Оставь. Это ипотека на мое имя, если ты забыл. Твоего здесь — только долги и грязные носки.
Антон с силой швырнул связку ключей на тумбочку. Металл звякнул, подпрыгнув на поверхности.
— Подавись своей халупой, — бросил он, накидывая куртку. — Я иду в новую жизнь. В просторную квартиру в элитном доме. А вы гните тут спины и считайте копейки на молоко. Счастливо оставаться в вашей нищете!
Он схватил сумку, папку с документами и, даже не взглянув на сына, вышел за дверь. Замок щелкнул.
Вероника стояла посреди коридора, слушая, как удаляются его шаги по лестнице. Она не плакала. Внутри была пустота, звенящая и холодная, но в этой пустоте впервые за многие годы зародилось чувство облегчения. Один огромный, прожорливый рот, вечно требующий восхищения и ресурсов, наконец-то покинул их жизнь.
А Антон, сбегая по ступенькам, уже набирал номер такси. В его голове рисовалась картина: он приезжает к Кате, рассказывает, какая стерва его жена, и его окружают заботой, теплом и ужином. Он ведь заслужил. Он теперь не просто папа, он — инвестор их благополучия.
— Шеф, тормози у того подъезда, где шлагбаум. Да, у высокого, с подсветкой, — скомандовал Антон таксисту, чувствуя, как в груди разливается приятное тепло собственника.
Он расплатился, демонстративно не забрав сдачу, и вышел в прохладный вечерний воздух. Спортивная сумка оттягивала плечо, но эта тяжесть казалась ему не бременем изгнанника, а весом его значимости. Он поднял голову. Окна на шестом этаже светились теплым, манящим светом. Там, в новой квартире жилого комплекса «Комфорт», начиналась его настоящая жизнь. Жизнь, где его ценят. Где дочь смотрит на него с обожанием, а бывшая жена Лена кусает локти, понимая, какого щедрого мужчину она когда-то упустила.
Антон набрал код домофона уверенно, по-хозяйски. «Пи-ли-лик» — отозвалась дверь, впуская его в чистый, пахнущий свежей штукатуркой и дорогим клинингом подъезд. В лифте было зеркало во всю стену. Антон пригладил волосы, поправил воротник куртки и подмигнул своему отражению. «Ну что, Вероника, сиди теперь со своей гречкой. А папа едет на праздник».
Он вышел на этаже и сразу услышал музыку. Не громкую, не долбящую по ушам, а стильный лаунж, пробивающийся сквозь качественную сейф-дверь. Антон улыбнулся. Катька, наверное, подружек позвала, новоселье отмечают. Ну ничего, отец не помешает. Отец сейчас войдет королем.
Он нажал на кнопку звонка. За дверью послышался смех, цокот каблуков по ламинату, и через пару секунд замок мягко щелкнул.
— Ой, доставка, что ли? Мы вроде всё… — дверь распахнулась.
На пороге стояла Лена. Его бывшая жена выглядела так, словно сошла с обложки журнала: укладка, легкое платье, бокал вина в тонкой руке. За её спиной, в глубине коридора, мелькали огни гирлянд и силуэты гостей. Увидев Антона с баулом и папкой документов под мышкой, она застыла. Улыбка медленно сползла с её лица, сменившись выражением брезгливого недоумения.
— Антон? — она даже не отошла в сторону, перекрывая проход своим телом. — Ты что здесь делаешь в десять вечера? Мы никого не ждали.
— Привет, Лен, — Антон попытался изобразить самую обаятельную из своих улыбок, но вышло криво. Он шагнул вперед, намереваясь протиснуться в квартиру, но Лена не сдвинулась ни на миллиметр. — Да вот, решил сюрприз сделать. Поздравить, так сказать, лично. Проконтролировать, как дочка устроилась.
Он поставил сумку на пол, всем видом показывая, что пришел надолго.
— Сюрприз? — Лена приподняла бровь, и в её голосе звякнул металл. — Антон, ты ключи отдал вчера. Сделка закрыта. У Кати сегодня вечеринка для своих. Ты, мягко говоря, не вписываешься в формат молодежной тусовки. И вообще, ты звонить должен перед визитом.
Из комнаты выглянула Катя. В коротком блестящем платье, с айфоном в руке, она выглядела абсолютно счастливой и бесконечно далекой от проблем своего отца. Увидев его, она нахмурилась, словно увидела таракана на кухонном столе.
— Пап? — протянула она капризно. — Ну ты чего? Я же просила: никаких родителей сегодня. У меня друзья, Никита здесь… Ты зачем приехал?
Антон почувствовал, как уверенность начинает трещать по швам. Где объятия? Где «папочка, проходи, садись во главе стола»?
— Катюш, тут такое дело… — он понизил голос, стараясь придать ему трагический оттенок. — Я от Вероники ушел. Точнее, она устроила истерику из-за квартиры. Выгнала меня. Представляешь? Я ей говорю: «Это для дочери, это святое», а она мне вещи в коридор вышвырнула. Так что я к вам. Временно, пока всё не утрясется.
Он ожидал взрыва негодования в адрес злой мачехи. Ожидал, что Лена сейчас всплеснет руками, а Катя бросится утешать. Но вместо этого повисла тяжелая, липкая пауза. Мать и дочь переглянулись. В этом взгляде не было сочувствия. В нем был холодный расчет людей, в чьи планы внезапно вторглась досадная помеха.
— В смысле «к нам»? — медленно переспросила Лена, отпивая вино. — Антон, ты, кажется, перепутал. Это квартира Кати. Ты её подарил. Подарил — это значит отдал и забыл. Здесь нет твоей комнаты. Здесь даже дивана лишнего нет, мы планировали гостиную как зону отдыха, а не как ночлежку для беглых мужей.
— Лен, ты чего несешь? — Антон опешил, его лицо начало наливаться краской. — Я эту квартиру купил! Я за неё плачу! Вот, смотри, график платежей у меня! Я взял кредит на себя, чтобы у Катьки был старт! Я имею право здесь жить, если мне жить негде!
Он потряс папкой с документами перед их лицами, словно это был пропуск в рай.
— Пап, ну не начинай, а? — Катя закатила глаза, и этот жест больно резанул его по самолюбию. — Ты купил — молодец, спасибо. Но мы так не договаривались. У меня тут личная жизнь начинается. Никита останется на ночь. Ты где спать собрался? На коврике в прихожей? Это кринж какой-то, честное слово. Езжай в гостиницу.
— В гостиницу? — Антон поперхнулся воздухом. — У меня денег нет на гостиницу! Я всё вбухал в первоначальный взнос! Я вам ремонт оплатил, мебель эту чертову! Я к вам с душой, я пожертвовал семьей ради этого, а вы мне — «кринж»?
Он попытался оттолкнуть Лену плечом, чтобы войти, но бывшая жена оказалась на удивление сильной. Она уперлась ладонью ему в грудь, останавливая его порыв. От неё пахло дорогими духами «Шанель», и этот запах вдруг показался Антону запахом предательства.
— Так, стоп, — голос Лены стал ледяным. — Не смей распускать руки. Твои жертвы, Антон, — это твой личный выбор. Тебя никто за язык не тянул и никто не умолял покупать эту квартиру. Ты сам захотел поиграть в олигарха. Поиграл? Молодец. А теперь не перекладывай ответственность на ребенка. Катя не виновата, что ты не смог договориться со своей нынешней женой. Это твои проблемы.
— Мои проблемы? — закричал он, уже не сдерживаясь. Музыка в квартире стихла, кто-то из гостей выглянул в коридор. — Да вы офигели обе! Я плачу ипотеку! Я собственник по документам… то есть плательщик! Я сейчас зайду, и вы меня не остановите! Это мой дом!
— Твой дом там, где ты прописан, — жестко отрезала Лена. — А здесь собственник — Екатерина Антоновна. Ты сам так оформил, чтобы Вероника не претендовала при разводе, помнишь? Ты сам хвастался, какой ты хитрый. Ну вот, хитрость сработала. Квартира Катина. И она не хочет жить с папой. Имеет право.
Антон стоял, тяжело дыша. Сумка у ног казалась неподъемной глыбой. Он смотрел на дочь, ради которой он предал Матвея, ради которой влез в кабалу на двадцать лет. Катя стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением скучающего раздражения. Ни капли благодарности. Ни тени любви. Только досада, что старый кошелек вдруг решил заговорить и потребовать внимания.
— Катя, — хрипло произнес он. — Дочка. Я же для тебя… Я же папа. Мне идти некуда. На улице ночь.
Катя переступила с ноги на ногу, поправляя бретельку платья.
— Пап, ну вызови такси, поедь к маме своей. Или к другу. Ну правда, не порть вечер. Ребята ждут, мы суши заказали, сейчас курьер приедет, а тут ты… с чемоданом. Это как-то нелепо.
Она повернулась к матери: — Мам, разберись с ним, пожалуйста. Мне к гостям надо.
И она просто развернулась и ушла в комнату, виляя бедрами. Смех за дверью возобновился почти сразу. Для неё инцидент был исчерпан. Папа — это функция. Функция выполнила задачу и дала сбой. Функцию надо удалить.
Антон остался один на один с Леной, которая смотрела на него, как смотрит врач на безнадежно больного пациента — без жалости, но с профессиональным цинизмом.
— Слышал? — тихо спросила она. — Уходи, Антон. Не позорься перед соседями. Ты здесь никто. Просто кошелек на ножках, который вдруг возомнил себя человеком.
— Я платить перестану, — выдохнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я банку не буду платить! Квартиру заберут!
Лена рассмеялась. Коротко, лающе. — Не перестанешь. Ты трус, Антоша. Ты побоишься испортить себе кредитную историю и прослыть неудачником. Ты будешь платить и скрипеть зубами, потому что иначе ты признаешь, что ты лох. А ты ведь у нас гордый.
Она взялась за ручку двери.
— Вали отсюда. И сумку свою забери. Она интерьер портит.
— Ты что, глухой? Я сказала: вон отсюда, пока я охрану не вызвала, — Лена понизила голос до свистящего шепота, в котором угрозы было больше, чем в любом крике. — Квартира — это подарок, а ты нам тут не нужен, у нас своя жизнь. И захлопывать дверь перед твоим носом я буду с чистой совестью.
Антон уперся плечом в косяк, не давая закрыть тяжелую металлическую створку. В его глазах плескалась паника пополам с бешенством. Он, мужчина, который только что пожертвовал благополучием одной семьи ради другой, вдруг оказался мусором, который пытаются вымести веником за порог.
— Какой подарок, Лена?! — заорал он, и эхо его голоса разнеслось по стерильно чистому подъезду. — Это ипотека! На двадцать лет! Я могу перестать платить завтра же! Я могу отозвать дарственную, или как там это делается… Я вас по судам затаскаю! Вы у меня на улице окажетесь!
Из глубины квартиры, из праздничного шума и смеха, снова выглянула Катя. В одной руке у неё был ролл «Филадельфия», в другой — бокал. На лице — гримаса брезгливости, словно она наступила в грязь новыми туфлями.
— Мам, ну сколько можно? — протянула она капризно, даже не глядя на отца. — Никита спрашивает, что за бомж там орет. Это реально стремно. Пап, ты можешь просто исчезнуть? Ты подарил квартиру — спасибо, ты крутой. Но жить с тобой я не подписывалась. Ты храпишь, ты будешь учить меня жизни, ты будешь ныть про экономию. Мне это не надо. Я хочу жить одна. Ты сам этого хотел для меня, разве нет?
Антон задохнулся. Слова дочери били точнее и больнее, чем любые аргументы бывшей жены. «Бомж». Она назвала его бомжом в квартире, за которую он отдал всё.
— Катя… — прохрипел он, протягивая к ней руку. — Я же ради тебя… Я сына своего куска хлеба лишил, чтобы ты суши ела. У меня в кармане триста рублей до зарплаты. Мне ночевать негде!
— Это твои проблемы, Антон, — жестко перебила Лена, с силой толкая его в грудь. — Ты взрослый мужик. Сними койку в хостеле. Займи у друзей. Но сюда не лезь. Ты выполнил свою функцию — обеспечил ребенка жильем. На этом твоя миссия закончена. Ты же хотел быть «хорошим папочкой»? Поздравляю, ты им стал. На бумаге. А в жизни ты просто навязчивый бывший, который не понимает слова «нет».
Антон попытался ухватиться за дверную ручку, но Лена, изловчившись, пнула его тяжелую спортивную сумку ногой. Сумка отлетела к лифту, завалившись на бок. Антон инстинктивно дернулся за вещами, и в этот момент Лена с силой захлопнула дверь.
Щелкнул замок. Один оборот, второй. Лязгнула задвижка.
Антон остался стоять перед глухой, темно-серой поверхностью дорогой сейф-двери. Он ударил по ней кулаком. Один раз. Второй.
— Откройте! — заорал он, срывая голос. — Откройте, твари! Я плачу за эти стены! Пустите меня!
За дверью стало тихо. Музыка стихла. Потом послышался приглушенный голос Кати: «Мам, вруби музыку громче, пусть проорется и свалит». И снова заиграл бит, заглушая его жалкие попытки достучаться.
Антон прижался лбом к холодному металлу. В висках стучала кровь. Он медленно сполз вниз, сев на корточки прямо на грязном коврике у порога. В кармане пиджака вибрировал телефон. Он достал его дрожащими руками. На экране светилось уведомление от банка: «Напоминаем, что через три дня списание по кредиту. Сумма: 62 400 рублей. Пожалуйста, обеспечьте наличие средств на счете».
Он посмотрел на эти цифры, и ему захотелось выть. Смех за дверью стал громче — видимо, пришел курьер, или кто-то рассказал смешную шутку. Там была жизнь. Яркая, сытая, обеспеченная им жизнь. А здесь, на лестничной клетке, был только он, его сумка и долги.
Вдруг в голове мелькнула спасительная мысль. Вероника. Она добрая. Она отходчивая. Она просто погорячилась. Она же любит его. Столько лет вместе. Она не сможет его бросить в такой ситуации. Надо просто надавить на жалость. Сказать, что ошибся. Что его обманули.
Он набрал её номер. Гудки шли долго, бесконечно долго. Наконец, трубку сняли.
— Вероника! — выдохнул он, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Вероника, милая, послушай… Они меня выгнали. Представляешь? Эти твари… Я к ним с душой, а они… Мне некуда идти, Ника. Я сейчас приеду, ладно? Я всё понял. Ты была права. Мы это решим. Я перепишу кредит, я что-нибудь придумаю…
В трубке висело молчание. Не было слышно ни дыхания, ни всхлипов. Только фоновый шум работающего телевизора — наверное, мультики, которые смотрел Матвей.
— Антон, — голос жены был абсолютно чужим. Спокойным, как у патологоанатома. — Ты не приедешь. Я сменила замки. Слесарь только что ушел. Твои вещи, которые ты забыл — зимние ботинки и инструменты — я выставила в подъезд, их уже, кажется, забрали соседи.
— Как сменила? — Антон опешил. — Ты не имеешь права! Это моя квартира тоже!
— Нет, Антон. Ты сделал свой выбор сегодня вечером. Ты выбрал быть «хорошим папочкой» для Кати. Вот и будь им. А у нас с Матвеем теперь своя жизнь. Бедная, трудная, но без крысы в доме.
— Ника, не дури! — закричал он в трубку. — Я же пропаду! У меня долг шесть миллионов! Если я не буду платить, банк придет к нам!
— Пусть приходит, — равнодушно ответила Вероника. — Квартира в залоге у банка? Пусть забирают Катину квартиру. А нашу однушку не тронут, это единственное жилье, и я докажу, что кредиты ты брал без моего согласия, на свои личные цели. Я уже проконсультировалась. Ты останешься ни с чем, Антон. Совсем ни с чем.
— Ты не сделаешь этого… Ты же любишь меня…
— Я любила мужа, который заботился о семье. А человека, который украл у моего сына детство ради понтов, я презираю. Прощай, меценат.
Короткие гудки ударили по ушам больнее, чем пощечина.
Антон выронил телефон. Он ударился об пол, экран пошел трещиной, но продолжал светиться. Антон сидел на коврике перед дверью дочери, которая его выгнала, слушая гудки от жены, которая его прокляла. Слева валялась сумка с мятыми рубашками. Справа лежала папка с графиком платежей на двадцать лет.
Из-за двери снова послышался взрыв хохота. Катя смеялась звонко, заливисто. У неё было всё: квартира, молодость, друзья и оплаченное будущее. А Антон медленно поднял с пола папку, прижал её к груди и заплакал. Зло, бессильно, беззвучно. Он получил ровно то, что купил. Одиночество в кредит…
