Анастасия проживала в Москве третий год. Третий год, как она уехала из деревни Сосновка, где все друг друга знали с детства, где каждый твой шаг обсуждался за заборами соседками в выцветших платках, где жизнь текла медленно, вязко и абсолютно предсказуемо, как река в жаркий августовский день. Третий год, как она пыталась построить что-то своё, отдельное, независимое от мнений тёток и бабушек. Квартира была небольшая, однокомнатная, на юго-западе Москвы, в панельном доме с облезлыми стенами и скрипучим лифтом. Арендная плата съедала приличную, почти неприличную часть зарплаты, но это была её квартира, её территория, её маленький островок в огромном бушующем море большого города.
Настя работала без выходных — в будни в офисе торговой компании менеджером по продажам, по субботам подрабатывала удалённо для интернет-магазина, по воскресеньям выполняла мелкие фриланс-заказы: тексты, переводы, всё, что попадалось под руку. Деньги уходили быстро, стремительно, как вода сквозь пальцы: аренда, еда, проезд, коммунальные платежи, одежда, непредвиденные расходы. Накопить получалось редко, копейки уходили на чёрный день. Но она не сдавалась, держалась изо всех сил. Главное — встать на ноги, найти твёрдую точку опоры, закрепиться в этом городе, доказать себе и всем, что она может.
Родня из деревни знала об её московской жизни только в самых общих, расплывчатых чертах. Уехала, устроилась, вроде неплохо работает, не пропала. Никаких подробностей. Никто особо не интересовался, сколько она зарабатывает, где именно снимает жильё, с кем дружит, как проводит редкие свободные вечера. Да и Настя сама не рассказывала. Зачем? Чтобы потом слушать бесконечные советы о том, как надо было поступить правильно, как в их время делали? Чтобы выслушивать привычные причитания о том, что в деревне спокойнее, лучше, чище воздух, а в городе только грязь и суета? Нет, спасибо. Молчание — золото.
С бабой Зиной — тёткой покойного отца, женщиной властной, крепко сбитой и непоколебимо убеждённой в собственной правоте во всех вопросах, — у Насти были редкие, предельно формальные разговоры по телефону. Обычно баба Зина звонила раз в два-три месяца, не чаще, спрашивала привычным тоном, жива ли, здорова ли, не замёрзла ли в своей Москве. Настя отвечала коротко, односложно: да, всё нормально, работаю, живу, не жалуюсь. Баба Зина удовлетворённо кивала в трубку, говорила что-нибудь дежурное вроде «ну ладно, главное, чтоб не пропала совсем», и вешала трубку без лишних церемоний. Никакой душевной близости, никаких задушевных долгих бесед за чаем, никаких конкретных планов на встречи или приезды. Так было удобно обеим, и обе это прекрасно понимали.
В тот день Настя возвращалась с работы поздно. Очень поздно, гораздо позже обычного. Плановое совещание с руководством неожиданно затянулось до восьми вечера, потому что начальник никак не мог определиться с направлением развития отдела, потом пришлось в спешке доделывать квартальный отчёт со множеством таблиц и графиков, потому что завтра утром первым делом его ждал директор. Она выбежала из офисного здания без пяти десять вечера, уставшая до звона в ушах, измотанная бесконечными цифрами и претензиями, с тяжёлой кожаной сумкой на плече и единственным пульсирующим желанием — добраться до дома, рухнуть на свой потёртый диван и больше ни о чём не думать хотя бы до завтрашнего утра.
На улице было душно, влажно, воздух стоял тяжёлый. Город шумел на все лады, гудел моторами, сигналил нетерпеливыми водителями. Москва не засыпала никогда, не знала тишины. Настя спустилась в знакомое до боли метро, протиснулась сквозь турникет, нырнула в переполненный людьми вагон, где пахло потом, духами и усталостью. Уткнулась лицом в чужую спину в мятом пиджаке и закрыла глаза. Ещё двадцать минут тряски. Потом пересадка на оранжевую ветку. Потом ещё десять минут. Потом автобус. Потом, наконец, дом.
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Вагон резко тронулся с места, толпу качнуло назад, кто-то больно наступил Насте на ногу, пробормотал извинение, не глядя. Телефон продолжал настойчиво, раздражающе звонить в кармане джинсов. Она с трудом, локтями расчищая пространство, выудила его, бросила взгляд на подсвеченный экран. Баба Зина. Странно. Очень странно. Обычно она звонила исключительно по выходным, в субботу или воскресенье, строго утром, часов в девять-десять. А сейчас поздний вечер среды. Настя нахмурилась, провела пальцем по экрану, приняла вызов, приложила телефон к уху.
— Алло?
— Настюш, привет! — Голос бабы Зины звучал на удивление бодро, молодо и совершенно торжествующе, будто она сообщала невероятно радостную, долгожданную новость, которую держала в строжайшем секрете и наконец-то решилась открыть. — Ты где сейчас?
— Еду домой с работы, — ответила Настя, чувствуя лёгкую тревогу. — А что случилось? Что-то не так?
— Да нет, всё прекрасно! Так вот слушай внимательно! Мы с Валей решили к тебе приехать, погостить немножко! Погостить немножко, Москву вашу знаменитую посмотреть, по музеям походить. Ты же в Москве живёшь, в столице, вот мы и подумали с Валей…
У Насти внутри что-то неприятно ёкнуло, сжалось комком. Тревожно, нехорошо.
— Подождите, как это приехать? Когда именно? Мы же не договаривались ни о чём!
— Мы уже в Москве, на вокзале, на Казанском, сейчас чемоданы свои заберём из камеры хранения и прямо к тебе поедем, — радостно, с интонацией человека, который уверен, что преподносит приятнейший сюрприз, сообщила баба Зина.
Настя замерла. Буквально застыла на месте посреди трясущегося, переполненного людьми вагона метро, не обращая совершенно никакого внимания на то, как её недовольно толкают локтями пассажиры, пытающиеся протиснуться ближе к дверям, как ругаются те, кому она загораживает проход. В голове пронеслось сразу несколько хаотичных мыслей, наложившись друг на друга в тугой ком паники: ключи от квартиры у неё одни, запасных она не делала; спальных мест в квартире ровно одно — её собственный раскладной диван, больше ничего; завтра рано вставать на работу, к восьми нужно быть в офисе; она никого не приглашала, ни словом не обмолвилась о желании видеть гостей; она вообще ничего, абсолютно ничего не знала про этот внезапный приезд. Полное, тотальное отсутствие каких-либо предварительных договорённостей, согласований, обсуждений.
— Баб Зин, погодите, стойте, — Настя попыталась изо всех сил сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри уже начинало всё закипать, бурлить. — Я совершенно ничего не понимаю. Какой вообще приезд? Какая Москва? Мы с вами ничего такого не обсуждали! Ни разу!
— Да зачем же обсуждать-то, Настенька? — В голосе бабы Зины прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — Ты же родная, кровная! Мы к тебе в гости погостить приехали, недельки на две, может быть, на три, как получится. Москву давно хотели с Валей посмотреть, всё собирались да откладывали. Вот и собрались наконец! Билеты купили, в дорогу тронулись!
Две-три недели. Настя почувствовала, как ноги становятся непослушными, ватными, как земля уходит из-под ног.
— Баба Зина, послушайте, но я же не знала ничего! Вы мне ни слова не сказали заранее! Я на работе с раннего утра до позднего вечера, у меня квартира крошечная, однокомнатная! Я физически не готова принимать гостей на такой срок!
— Да ладно тебе, чего там готовиться-то особенно! — отмахнулась баба Зина. — Мы ж не привереды какие-нибудь столичные. Постелешь нам где-нибудь на полу, принесёшь подушки, одеяла, и порядок полный. Ты только не волнуйся так, мы тебе мешать особо не будем, сами по Москве гулять будем.
Настя закрыла глаза, глубоко, судорожно вдохнула застоявшийся вагонный воздух. Поезд мчался в кромешной темноте тоннеля, колёса монотонно стучали по рельсам, люди молчали или тихо, приглушённо переговаривались между собой. А в её ухе неумолимо звучал бодрый, абсолютно уверенный голос, который говорил так, будто вопрос давно окончательно решён и никакому обсуждению не подлежит. Как будто Настя уже давно согласилась, уже стоит и с нетерпением ждёт, уже готовит спальное место. Как будто у неё просто нет права сказать категорическое нет.
— Когда именно и кто вообще решил, что это возможно? — Голос Насти прозвучал тише, глуше, чем она изначально хотела, но одновременно твёрже, жёстче. — Баба Зина, послушайте меня внимательно. Я не приглашала вас в гости. Я не давала никакого согласия на ваш приезд. Я вообще не в курсе была, откуда эта идея вдруг взялась!
— Ой, Настенька, да ты чего расстраиваешься? — удивлённо протянула баба Зина. — Мы ж родственники, одна семья! Ты же в Москве живёшь, квартиру большую снимаешь, значит, места полно. Нам и на полу нормально будет, мы непривередливые. Мы же не совсем чужие друг другу люди!
Настя почувствовала, как лицо медленно наливается неприятным жаром. Не от внезапной злости, не от обиды. От чего-то совсем другого, более глубокого. От внезапного осознания того, насколько наглой, насколько беззастенчиво самоуверенной может быть эта простая деревенская логика. Ты же родная кровь, значит, автоматически должна. Ты же в столице обосновалась, значит, обязана помогать. Ты же квартиру снимаешь, значит, места навалом. Логика железная, простая до примитивности, абсолютно не оставляющая вариантов для отказа.
Поезд начал постепенно замедляться, тормозить. Её станция приближалась. Настя механически протиснулась сквозь плотную толпу к дверям, вышла на залитую тусклым светом платформу, поднялась по длинному движущемуся эскалатору наверх, к выходу. Баба Зина продолжала что-то говорить, говорить в трубке без остановки, но Настя уже почти не слушала, не вникала в слова. Внутри всё сжалось в болезненный тугой узел.
— Баба Зина, остановитесь сейчас же, — сказала она неожиданно для себя самой, и голос прозвучал на удивление спокойно, ровно. Холодно, отстранённо, но абсолютно спокойно. — Слушайте меня очень внимательно и запоминайте. В моей квартире никто и никогда не живёт без моего личного приглашения. Я вас не приглашала. Я вас не жду. Я не готова вас принимать ни на два дня, ни на две недели. Поэтому, пожалуйста, не приезжайте ко мне.
В телефонной трубке повисла тяжёлая, почти осязаемая, гнетущая пауза. Настя отчётливо слышала, как баба Зина тяжело, прерывисто дышит, как шуршит что-то на заднем фоне — наверное, привычная вокзальная суета, объявления диктора, голоса людей. Потом голос снова зазвучал, но уже совершенно иначе. Холодно, резко, обиженно до предела.
— Ты это чего сейчас, Настя? Совсем там обнаглела в своей проклятой Москве? Родных не признаёшь теперь, да? Нос задрала?
— Я не обнаглела никак, баба Зина. Я просто не давала согласия на ваш неожиданный приезд. Вот и всё.
— Так родственникам никакое согласие не нужно получать! — голос становился всё громче, резче. — Ты обязана нас принять по-человечески! Мы ж тебе не чужие совершенно!
— Я никому и ничего не обязана, — Настя остановилась у выхода из подземного перехода, прислонилась спиной к холодной кафельной стене, закрыла глаза. — Баба Зина, послушайте спокойно. Я снимаю маленькую однокомнатную квартиру. Я работаю тяжело с утра до позднего вечера. У меня нет никакой возможности принимать гостей на две-три недели. Это моя жизнь, мои правила, моё пространство. И я имею полное право сказать вам нет.
— Какое ещё нет?! — Голос бабы Зины сорвался, повысился до крика. — Ты вообще понимаешь, что несёшь?! Мы к тебе специально ехали! Билеты дорогущие купили! Деньги немалые потратили! А ты нам просто так отказываешь?!
— Вы купили билеты, совершенно не спросив меня, не предупредив. Это полностью ваше собственное решение, ваша личная ответственность.
— Да как ты вообще смеешь так разговаривать! — выкрикнула баба Зина. — Неблагодарная! Бессовестная! Отец твой покойный в гробу перевернётся, если узнает, как ты со своей роднёй разговариваешь!
Настя молчала, сжимая телефон в руке. Внутри бушевало что-то горячее, яростное, но она не давала ему выплеснуться наружу, держала железной хваткой. Не сейчас. Не здесь, на людях.
— Я не собираюсь больше это обсуждать с вами, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Не приезжайте ко мне. У меня нет физической возможности вас принять.
— Ну и не надо тогда! — истерично выкрикнула баба Зина. — Гордая слишком стала! Напыщенная! Забыла начисто, откуда родом, из какой грязи! Ну и сиди там в своей чёртовой Москве совсем одна! Только потом не жалуйся и не плачься, что родные люди от тебя отвернулись навсегда!
— Не буду, — предельно коротко ответила Настя и решительно нажала на красную кнопку отбоя.
Тишина. Звонкая, оглушительная, почти физически ощутимая тишина. Настя стояла неподвижно у выхода из метро, крепко держала остывший телефон в дрожащей руке и тупо смотрела на потухший чёрный экран. Руки предательски, слегка дрожали. Внутри клокотало что-то непонятное, противоречивое — странная смесь облегчения, иррационального страха, глухой злости и очень странного, непривычного торжества. Она сказала нет. Впервые за очень, очень долгое время она просто взяла и сказала жёсткое нет. И не стала после этого оправдываться, не стала долго объяснять причины, не стала жалобно умолять понять её положение.
Настя вышла наконец из душного метро на улицу, медленно пошла к знакомой автобусной остановке. Вечерний воздух был тёплый, тяжёлый, влажный, густо пахло раскалённым за день асфальтом и неизбежными автомобильными выхлопными газами. Город продолжал жить своей бесконечной жизнью, совершенно равнодушный к её маленькой личной драме. Автобус номер 670 пришёл на остановку быстро, почти сразу. Она вошла, села на свободное место у запотевшего окна, положила тяжёлую сумку себе на колени, устало уставилась в непроницаемую темноту за стеклом.
Телефон коротко завибрировал в кармане. Уведомление в мессенджере. Потом ещё одно. И ещё. И ещё несколько подряд. Настя не стала даже смотреть, доставать телефон. Она и без того прекрасно знала, что это такое. Баба Зина уже наверняка успела написать возмущённое сообщение в общий семейный чат, уже успела подробно пожаловаться всем родственникам, уже успела выставить её чёрной неблагодарной овцой, предавшей семью. Сейчас обязательно начнутся многочисленные сообщения от дальних тёток, от дядьёв, от двоюродных и троюродных братьев и сестёр. Все дружно будут писать, возмущаться, как же так вышло, как она вообще могла так поступить, как ей не стыдно. Все непременно будут учить её правильной жизни, настойчivo напоминать о священных родственных обязанностях, публично стыдить за вопиющий эгоизм и чёрствость.
Настя убрала телефон глубже в сумку, не глядя. Не сейчас. Она обязательно прочитает это всё потом, когда успокоится. Или вообще не прочитает. Какая, в сущности, разница теперь?
Автобус плавно остановился на её привычной остановке. Она тяжело поднялась, вышла на пустынную улицу, медленно пошла по хорошо знакомой дороге к дому. Пять минут неспешным шагом. Мимо круглосуточного магазинчика с мигающей вывеской, мимо обшарпанной детской площадки, мимо забитой машинами парковки. Поднялась пешком на четвёртый этаж, открыла дверь своей маленькой однокомнатной квартиры ключом. Включила яркий верхний свет. Тишина, долгожданный покой, родной знакомый запах дома.
Настя медленно прошла в единственную комнату, устало бросила тяжёлую сумку прямо на пол рядом с диваном, рухнула на мягкие подушки. Закрыла глаза, глубоко выдохнула. Внутри всё ещё продолжало бурлить, но уже медленнее, постепенно, волна за волной начинало успокаиваться, затихать. Она невольно подумала о том, что могло бы быть, если бы она испугалась, согласилась, не смогла отказать. Две, а то и три бесконечные недели с бабой Зиной и молчаливой Валей в тесной однокомнатной квартире. Бесконечные утомительные разговоры ни о чём, непрошенные советы по любому поводу, занудные нравоучения. Необходимость вставать на час раньше обычного, готовить плотные завтраки на троих, показывать им достопримечательности Москвы по редким выходным вместо того, чтобы нормально выспаться и отдохнуть. Постоянное удушливое ощущение, что ты у себя дома не полноправная хозяйка, а всего лишь бесплатная обслуга.
Нет. Точно нет. Она абсолютно правильно сделала.
Телефон снова настойчиво завибрировал глубоко в сумке. Настя даже не шелохнулась, не стала доставать. Завтра. Завтра она спокойно разберётся со всеми накопившимися сообщениями. Или вообще не разберётся, просто проигнорирует. Она имеет полное право просто не отвечать на агрессию.
В тот вечер, лёжа на своём диване в своей маленькой квартире, она впервые за много лет почувствовала не грызущую вину, не парализующий страх, не мучительные сомнения. Она почувствовала уверенность. Твёрдую, спокойную, непоколебимую уверенность в том, что поступила абсолютно правильно. Её жизнь — это её личная территория. Её квартира — это её собственное пространство. И никто, слышите, никто не имеет права просто так взять и вселиться без спроса, не предупредив заранее, не получив чёткого согласия. Родственные кровные связи — это вовсе не автоматический пропуск в чужую устоявшуюся жизнь. Это не индульгенция на беспардонное нарушение личных границ. Это просто сухой факт биографии, не больше и не меньше.
Настя открыла усталые глаза, посмотрела в белый потолок. Над головой тянулась тонкая паутинка трещины, она уже полгода собиралась её как следует заделать и закрасить, но всё время откладывала на потом. Может быть, в ближайшие выходные наконец-то займётся ремонтом. А может, и нет. В конце концов, не так уж это и важно.
Она с трудом поднялась, прошла на тесную кухню, медленно заварила себе крепкий чай в любимой керамической кружке. Села у широкого окна, задумчиво смотрела на бесконечные огни ночного города, мерцающие в темноте. Москва шумела, жила полной жизнью, дышала, никогда не засыпала. Где-то там далеко, на шумном Казанском вокзале, вероятно, баба Зина с молчаливой Валей сейчас в растерянности искали недорогую гостиницу на ночь. Или судорожно звонили другим немногочисленным московским родственникам, горько жаловались на неблагодарную, чёрствую племянницу. Пусть себе. Это их собственные проблемы, их самостоятельные решения, их осознанный выбор.
А у Насти сегодня был свой личный выбор. И она его сделала твёрдо.
Впервые за бесконечно долгое время она не чувствовала себя виноватой перед родней. Не чувствовала, что обязана долго оправдываться, подробно объяснять, упорно доказывать свою правоту. Она просто спокойно знала: её жизнь больше никогда не будет открыта для беспардонного самозаселения. И это было совершенно правильно.
