— Мы два года копили на ремонт в детской, чтобы у сына была нормальная комната, а ты просто взял и спустил всё на этот ржавый мотоцикл, чтобы кататься с друзьями по выходным?! Тебе плевать, что у ребенка плесень на стенах, главное, чтобы ты перед пацанами покрасовался?! — голос Ольги был сухим и шершавым, как наждачная бумага. Она не кричала, не срывалась на фальцет. Она просто констатировала факт, стоя у окна и глядя вниз, во двор, где разыгрывалась сцена дешёвого триумфа.
Внизу, прямо на газоне, на который вечно ругались пенсионерки, стояло это чудовище. Громоздкое, черно-хромированное, с потертым кожаным седлом и длинной выхлопной трубой, похожей на дуло старинной пушки. Рядом, подбоченившись, нарезал круги Николай. Он то приседал, проводя ладонью по мутному крылу, то выпрямлялся, оглядываясь по сторонам в поисках зрителей. На его лице, даже с пятого этажа, читалось то самое выражение глупого, безграничного самодовольства, которое бывает у нашкодившего кота, стащившего со стола колбасу.
Ольга отошла от окна и села на край дивана. Руки лежали на коленях ладонями вверх — пустые, бесполезные руки. В голове крутилась глупая мысль о том, что она сегодня собиралась ехать в строительный гипермаркет выбирать обои. Виниловые, моющиеся, с легким геометрическим рисунком, чтобы визуально расширить крохотную конуру, в которой жил их семилетний Сашка. В сумке лежал список: грунтовка, антигрибковая пропитка, клей, два рулона утеплителя.
Теперь этот список был просто бумажкой. Мусором.
В прихожей щёлкнул замок. Дверь распахнулась с пинка, и в квартиру ввалился запах бензина, старой кожи и дешевого мужского куража. Николай вошёл шумно, бросив ключи на тумбочку так, что они проехались по поверхности и с звоном упали на пол.
— Олька! Ты видела? Видела аппарат?! — он влетел в комнату, даже не разуваясь. Глаза блестели лихорадочным огнем, щеки раскраснелись. — Это ж зверь! Четыреста кубов! Японец, чистокровный! Старая школа, сейчас таких не делают. Железо, а не пластик!
Он стоял посреди комнаты в расстегнутой куртке, от него разило улицей и эйфорией. Он ждал. Ждал, что она сейчас всплеснет руками, может, поворчит для порядка, а потом скажет: «Ну, Коля, ну ты даёшь, ну молодец».
Ольга подняла на него тяжелый, немигающий взгляд.
— Где деньги, Коля? — спросила она тихо.
Улыбка на лице мужа дрогнула, но не исчезла, превратившись в кривую ухмылку школьника, которого поймали с сигаретой.
— Ой, ну началось. Ну чего ты сразу про деньги? — он махнул рукой, пытаясь изобразить небрежность. — Деньги — это бумага. Наживное. А тут — мечта! Понимаешь? Мечта! Я его у Сереги из гаража выцепил, он ему срочно скинуть надо было. Такая цена бывает раз в жизни! Если бы я не взял, завтра бы уже перекупы забрали. Это инвестиция, Оль!
— Я спросила, где деньги. Та коробка из-под обуви, которая лежала в шкафу под бельём. Там было двести сорок тысяч рублей. Где они?
Николай переступил с ноги на ногу, оставив на линолеуме грязный след от протектора. Его бравада начала давать трещины, натыкаясь на ледяное спокойствие жены.
— Ну… там. Внизу стоят, — буркнул он, кивнув в сторону окна. — Ну и ещё экипировку пришлось взять. Шлем там, куртка. Не могу же я на байке в пуховике ездить, засмеют. И страховку оформил сразу, и переоформление… Короче, нет коробки. Пустая коробка.
Ольга смотрела на него и пыталась понять, в какой момент она пропустила превращение своего мужа в этого чужого, инфантильного человека. Два года. Два года она не покупала себе нормальную косметику. Ходила в одних джинсах. Стриглась у знакомой девочки на кухне за триста рублей. Они экономили на всём. На мясе, на отпуске, на кино. Каждая тысяча, отложенная в ту коробку, пахла её переработками и усталостью.
— Ты потратил всё? — уточнила она, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает пульсировать холодный ком. — До копейки?
— Да чего ты заладила: «всё, всё»! — взорвался Николай, чувствуя, что лучшая защита — это нападение. — Заработаем ещё! Я что, безрукий? Получу премию, отложим. Подумаешь, ремонт. Стены не рухнут, постоят ещё. Сашка маленький, ему вообще всё равно, какие там обои, лишь бы планшет заряжен был. А я мужик, Оля! Мне тридцать пять лет! Я что, должен всю жизнь только на унитаз работать и на обои эти твои? Я жить хочу сейчас!
Он подошел к шкафу, открыл дверцу и достал бутылку пива, которую припрятал заранее. Стукнул крышкой о край стола — варварская привычка, от которой она так и не смогла его отучить. Пена потекла по бутылке на пол.
— Ты не понимаешь, — продолжил он, сделав жадный глоток и вытирая губы рукавом. — Это свобода. Ветер в харю, дорога… Пацаны собираются в субботу на открытие сезона. Я что, опять как лох педальный буду дома сидеть? У Витьки «Хонда», у Пашки «Кавасаки», а я кто? Менеджер среднего звена с ипотекой? Я тоже человек! Имею право на хобби!
Ольга молча встала с дивана. В её движениях не было резкости, только пугающая механичность. Она подошла к мужу вплотную. От него пахло несвежим пивом и грязным металлом.
— Идем, — сказала она.
— Куда? — Николай напрягся, бутылка замерла на полпути ко рту.
— Идем. Я тебе покажу твою «свободу». И твое «право на хобби».
Она не стала ждать ответа, развернулась и пошла по коридору в сторону самой дальней комнаты — детской. Николай, недовольно цокнув языком и закатив глаза, поплелся следом, шаркая ботинками. В его голове уже зрел план: сейчас она потыкает его носом в старый линолеум, он пообещает, что «вот прямо завтра» начнет что-то делать своими руками (хотя, конечно, не начнет), потом задобрит её цветами с аванса, и всё уляжется. Все бабы так делают: сначала пилят, потом привыкают. Главное — мотоцикл уже стоит под окном, и ключи у него в кармане. Дело сделано.
Ольга толкнула дверь в детскую. В нос ударил спертый, тяжелый запах сырости, который не выветривался даже при открытой форточке. Она щелкнула выключателем. Тусклая лампочка под потолком осветила убожество их быта, которое они так старательно планировали исправить этим летом.
— Смотри, — скомандовала она.
— Да видел я, видел, — поморщился Николай, опираясь плечом о косяк. — Ну комната. Ну старая. Оль, не нагнетай. Нормально тут всё, жить можно.
— Смотри в угол, Николай. За кровать.
Она подошла к кровати сына, на которой лежало одеяло с машинками, уже выцветшее от стирок, и с силой отодвинула её от стены. Ножки противно скрежетнули по полу.
Там, в углу, расцветала черная, бархатистая жизнь. Плесень не просто была пятном — она захватила почти квадратный метр пространства, сползая с потолка жирными черными потеками и прорастая сквозь дешевые бумажные обои, которые пузырились и отслаивались лохмотьями. Это выглядело как язва на теле квартиры, как гангрена.
— Вот это, — Ольга указала пальцем на черноту, — твой мотоцикл. Вот это — твоя «Шэдоу», твоя свобода и твой ветер в лицо. Ты не у меня деньги украл, Коля. И не у себя. Ты вот этим заставил дышать своего сына еще на год. Или на два? Сколько ты там будешь новую «премию» ждать?
Николай перевел взгляд с пятна на жену. В его глазах не было раскаяния, только раздражение человека, которому испортили праздник скучной бытовухой.
— Ой, ну купим «Белизну», побрызгаем, — отмахнулся он, делая очередной глоток пива. — Делов-то. Развела трагедию. Плесень у всех бывает. Дом старый, вентиляция плохая. При чем тут мотоцикл?
Ольга смотрела на него и понимала: он действительно не видит связи. Для него эти двести сорок тысяч были абстрактным ресурсом, который лежал без дела, а мотоцикл — вещью. А сын и его кашель по утрам — это просто фон, досадная помеха, которую можно «побрызгать Белизной».
— Брызгала, — голос Ольги звучал ровно, пугающе буднично. — Неделю назад. И месяц назад. И «Доместосом», и медным купоросом, который твой отец привозил. Ты даже не заметил, потому что тебя дома не бывает. Ты в гараже, ты с пацанами, ты устал. А оно растет.
Она сделала шаг к мужу, заставляя его невольно вжаться лопатками в дверной косяк.
— Сашка кашляет три месяца, Коля. Терапевт в карте красной ручкой написала: «угроза астмы». Сказала, микроклимат менять срочно. Срочно! Мы же поэтому и деньги эти откладывали — не на обои в веселый цветочек, а на капитальный ремонт. Сдирать штукатурку до бетона, обрабатывать стены промышленной химией, менять гнилое окно, потому что из него дует так, что зимой шторы шевелятся.
Николай закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему надоела эта заезженная пластинка. Он сделал большой глоток пива, демонстративно громко сглотнул и вытер рот тыльной стороной ладони.
— Ой, эти врачи вечно жути нагоняют, лишь бы свои фуфломицины дорогие впаривать! — он фыркнул, и капля пены упала на его куртку. — Нормальный пацан растет. Ну, кашлянул пару раз, сопли потекли — эка невидаль. Я в детстве вообще в деревне рос, у бабки в бане тоже по углам чернота была, и ничего, лось здоровый вымахал. Ты из него тепличный овощ делаешь, Оля. Пылинки сдуваешь. Мужик должен закаляться, а не в стерильном боксе сидеть.
— У твоего сына аллергический ринит, подтвержденный анализами, — Ольга говорила так, словно забивала гвозди в крышку гроба их брака. — Споры этой плесени летают в воздухе. Он этим дышит, когда спит. А теперь будет дышать еще минимум год. Или два? Пока ты накатаешься?
Николай дернулся, словно от пощечины. Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, шея надулась. Он почувствовал, как рушится его образ героя-победителя, который он сам себе нарисовал пять минут назад. Вместо восхищения он получал упреки. Вместо благодарности за то, что он такой крутой и современный, — счет за обои.
— Да хватит на меня давить! — рявкнул он, и эхо его голоса гулко отразилось от полупустых стен убогой комнаты. — Я что, преступление совершил? Я убил кого-то? Я купил вещь! Вещь, которая будет служить годами, которую потом продать можно, если припрет! А ремонт твой — это пыль, грязь и нервы в никуда. Сделаем мы его, потом. Сам сделаю, своими руками, как время будет. Возьму отпуск, куплю мешок цемента и замажу всё к чертовой матери.
Ольга смотрела на него с холодной, почти научной любознательностью. Словно препарировала лягушку.
— Ты полку в коридоре прибиваешь третий год, — напомнила она без тени иронии. — Гвоздь торчит, я об него два раза колготки порвала и плечо оцарапала. А ты говоришь «капитальный ремонт своими руками». Ты даже кран на кухне починить не можешь, прокладку полгода менял, пока я сантехника не вызвала.
Это был удар ниже пояса. Николай швырнул пустую бутылку в мусорную корзину сына. Бутылка ударилась о край, отскочила и покатилась по полу, но он даже не посмотрел на неё.
— Ты меня пилишь! Ты постоянно меня пилишь! — заорал он, переходя в наступление. — Я прихожу домой, хочу радостью поделиться, а ты мне — плесень, гвоздь, деньги! Ты когда в последний раз улыбалась, а? Ты превратилась в унылую бухгалтершу, Оля! Скучная, нудная баба, которой только бы копейки считать и списки составлять. Я задыхаюсь тут с тобой, похуже, чем Сашка от твоей плесени! Мне воздух нужен, драйв! А ты меня к батарее приковать хочешь своими отчетами и квитанциями!
Ольга обвела взглядом комнату. Старый письменный стол, который они брали с рук на «Авито» как временный вариант три года назад, шатался. Стул был с треснувшей спинкой, замотанной синей изолентой — тоже «временное» решение от рукастого Николая. Шкаф с перекошенной дверцей, которая никогда плотно не закрывалась. И посреди этого убожества стоял её муж, пахнущий дорогим кожаным экипом, и рассуждал о том, как она его душит.
— Двести сорок тысяч, — повторила она, словно пробовала эту цифру на вкус. Она горчила полынью. — Это были новые полы с подогревом. Это был качественный стеклопакет. Это была новая кровать с ортопедическим матрасом, потому что у Саши сколиоз начинается. Ты не просто купил мотоцикл, Коля. Ты забрал у него здоровую спину и чистые легкие. Ты обменял комфорт собственного ребенка на кусок железа, чтобы понтануться перед Витькой и Пашкой, которым на тебя плевать.
— Да пошла ты! — взревел Николай. Он резко оттолкнулся от косяка, так что кусок старой штукатурки отвалился и белой перхотью осел на его черной мотоциклетной куртке. — С тобой бесполезно разговаривать. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Я для семьи стараюсь! Чтобы у сына отец был крутой, на байке, пример для подражания, а не чмо офисное с перфоратором! А ты… Сиди тут со своей плесенью, раз она тебе так нравится. Я жрать хочу.
Он вышел, громко топая тяжелыми ботинками по коридору, оставляя за собой грязные следы. Ольга осталась стоять посреди детской. Она слышала, как он гремит посудой на кухне, как хлопает дверцей холодильника. Он вел себя как законный хозяин, которого несправедливо обидела глупая прислуга.
Ольга подошла к стене и провела пальцем рядом с черным пятном. Обои были влажными, рыхлыми, как промокашка. Под ними чувствовалась холодная, мокрая бетонная плита. Эта сырость проникала в кости, в душу. Она вспомнила, как неделю назад они сидели на кухне и считали смету. Николай тогда кивал, поддакивал, рисовал что-то в блокноте, говорил: «Да, зай, конечно, Сашке надо нормальную комнату, всё сделаем».
Он врал.
Он уже тогда знал, что купит мотоцикл. Он смотрел объявления на телефоне под столом, пока она выбирала грунтовку в каталоге. Он врал ей в лицо, глядя своими «честными» голубыми глазами, и ел котлеты, которые она жарила после двенадцатичасовой смены, стараясь сэкономить на полуфабрикатах.
Она вдруг поняла с кристальной ясностью: нет никакого «мы». Есть она и сын, живущие в опасной грибковой ловушке. И есть сосед по квартире — капризный, эгоистичный подросток с пивным животом и кризисом среднего возраста, который считает, что семья — это досадная помеха на пути к «ветру в харю».
С кухни донесся раздраженный вопль:
— Оль! А че, ужина нет? Пусто в кастрюле! Я че, сухомятку должен жевать после работы? Ты вообще берега попутала?
Этот окрик стал последним штрихом. Он даже не подумал, что она расстроена. Ему было плевать на её чувства, на её разочарование. Его волновал только собственный желудок и то, что его, героя-байкера, не обслужили вовремя.
Ольга вытерла палец о джинсы, словно стряхивая с себя остатки прошлой жизни. Брезгливость переросла в холодную, стальную решимость. Она вышла из детской и плотно закрыла за собой дверь, словно запечатывая склеп с несбывшимися надеждами. Теперь она точно знала, что делать.
Ольга вошла на кухню. Первое, что бросилось в глаза, — карбюратор. Грязный, маслянистый узел лежал прямо посередине обеденного стола, на чистой клеенчатой скатерти с подсолнухами, которую она купила на распродаже месяц назад. Под деталью уже расплывалось темное, жирное пятно, навсегда убивающее рисунок. Рядом валялась промасленная тряпка, от которой несло бензином так, что перехватывало дыхание.
Николай сидел за столом, ковыряя вилкой в банке с консервированной фасолью. Он даже не потрудился переложить её в тарелку. Увидев жену, он демонстративно громко стукнул жестянкой о стол.
— Я не понял, — начал он с набитым ртом, роняя крошки хлеба на пол. — Это что за бойкот? В холодильнике только суп для мелкого и йогурты. А мне что жрать? Я, между прочим, добытчик, я устал. Или ты решила меня голодом заморить в наказание за то, что я посмел себе радость купить?
Ольга подошла к плите, сняла с нее маленькую кастрюльку с куриным супом, приготовленным специально для Саши, и убрала её в холодильник. Движения её были спокойными, почти замедленными. Она не смотрела на мужа, она смотрела сквозь него.
— Убери это со стола, — тихо сказала она, кивнув на карбюратор.
— Чего? — Николай перестал жевать. — Это запчасть. Оригинальная, между прочим, «Кейхин». Я его почистить принес, там жиклер засорился. Тебе жалко, что ли? Стол не развалится.
— Я сказала, убери. Это кухонный стол. Здесь едят люди. А не свиньи.
Николай медленно отложил вилку. В его глазах начало разгораться то самое злобное пламя, которое обычно появлялось после третьей бутылки пива или когда кто-то смел усомниться в его авторитете.
— Слышь, ты, королева бензоколонки, — он поднялся, нависая над столом. — Ты полегче на поворотах. Свинья тут не я. Свинья — это тот, кто мужа с работы встречает пустой кастрюлей и кислой рожей. Я на этот стол, между прочим, заработал. И на эту квартиру я пахал. Так что, если я захочу тут хоть двигатель перебирать — буду перебирать. Мой дом — мои правила.
Ольга повернулась к нему. Внутри неё что-то оборвалось с тонким, звенящим звуком. Это была последняя нить жалости или привычки. Она смотрела на пятно масла, которое уже впиталось в клеенку, и видела в этом пятне всю свою жизнь последних лет. Грязную, липкую, безнадежную.
— Ты заработал? — переспросила она, и в голосе зазвенела сталь. — Давай посчитаем, Коля. Давай прямо сейчас проведем аудит твоих «затков». Ипотеку мы платим пополам, с моей зарплаты и твоей. Продукты — девяносто процентов на мне, потому что ты свои «кровные» тратишь на пиво, сигареты и теперь вот на металлолом. Коммуналка — на мне. Одежда Сашке — на мне. Кружки, лекарства, бытовая химия — всё на мне.
Она сделала шаг к столу, схватила промасленную тряпку двумя пальцами, словно дохлую мышь, и швырнула её в раковину.
— Ты не добытчик, Коля. Ты — квартирант. Причем очень дорогой и капризный квартирант. Ты живешь на всем готовом, жрешь, спишь, мусоришь, а теперь еще и семейный бюджет воруешь.
— Я не воровал! — взвизгнул Николай, и лицо его пошло багровыми пятнами. — Это были общие деньги! Общие! Значит, и мои тоже! Я имею право половину потратить на себя!
— Половину? — Ольга горько усмехнулась. — Хорошо. Давай делить. Там было двести сорок тысяч. Твоих, допустим, сто двадцать. Ты забрал всё. Значит, ты украл у меня сто двадцать тысяч. И у своего сына. Ты украл у меня зимние сапоги, которые я собиралась купить, потому что старые текут. Ты украл у меня зубы, Коля! Я полгода хожу с временной пломбой, жду, пока мы накопим на коронку, потому что «всё в копилку, всё на ремонт». А ты взял и купил себе игрушку.
Николай схватил карбюратор и с грохотом опустил его обратно на стол, прямо в лужу масла, брызги полетели во все стороны, попав на чистые кухонные полотенца.
— Да что ты за мелочная баба! — заорал он, брызгая слюной. — Зубы, сапоги… Ты о высоком думать разучилась! Я хотел почувствовать себя живым! Я задыхаюсь в этом быту! Работа-дом-работа! Я не раб! А ты считаешь каждую копейку, как старая бабка! Да я… да я завтра пойду таксовать по вечерам и верну тебе твои вонючие деньги! Подавишься ими!
— Не пойдешь, — отрезала Ольга. — Ты и сегодня не пошел. И завтра не пойдешь. Ты будешь лежать на диване, пить пиво и рассказывать, как устал. Или полировать этот кусок ржавчины под окном. Ты ленивый, Коля. Ты патологически ленивый эгоист.
— Заткнись! — он замахнулся, но ударить не посмел. Рука зависла в воздухе, дрожа от бешенства. — Ты меня не уважаешь! Ни грамма уважения к главе семьи! Да любая другая баба гордилась бы, что у неё мужик с увлечением, а не алкаш подзаборный!
— Гордилась бы? Чем? — Ольга обвела рукой кухню. — Тем, что у нас обои отклеиваются? Тем, что у ребенка астма начинается? Тем, что ты карбюратор на обеденный стол кладешь? Ты не байкер, Коля. Ты — великовозрастный балбес, который решил поиграть в крутого парня за счет здоровья собственной семьи. Ты жалок.
Это слово повисло в воздухе, тяжелое и липкое, как запах бензина. Николай замер. Слово «жалок» ударило больнее, чем пощечина. Оно разрушило тот хрупкий пьедестал, на который он сам себя воздвиг час назад.
— Ах так… — прошипел он, сужая глаза. — Жалок, значит? Ну ладно. Ладно, Оля. Раз я такой плохой, то и живи сама. Сама крутись, сама плати, сама ремонт делай. Посмотрим, как ты без мужика завоешь через неделю. Приползешь еще, прощения просить будешь.
Он схватил банку с фасолью и швырнул её в раковину. Банка с грохотом ударилась о нержавейку, недоеденная фасоль разлетелась по чистой посуде.
— Я сейчас пойду к пацанам, — заявил он, вытирая руки о штаны. — Обмою покупку. Нормально посидим, с людьми, которые меня ценят. А ты сиди тут, чахни над своим златом. Может, поумнеешь.
Он схватил карбюратор, прижав его к груди, как младенца, и, толкнув Ольгу плечом, вышел с кухни. Ольга пошатнулась, схватилась за край столешницы, чтобы не упасть. В коридоре он долго и шумно возился, надевая ботинки, специально громко топал, хлопал дверцами шкафа.
— И не жди меня сегодня! — крикнул он уже от входной двери. — Может, вообще не приду! Подумаю еще, стоит ли возвращаться к такой истеричке!
Дверь хлопнула так, что с потолка в прихожей посыпалась известка. Наступила тишина. Та самая тишина, в которой слышно, как капает вода из незакрытого крана и как гудит холодильник. Но в этой тишине не было страха. Было только бесконечное, свинцовое утомление.
Ольга посмотрела на стол. Масляное пятно на подсолнухах стало огромным, уродливым. Она взяла тряпку, попыталась оттереть, но масло въелось намертво. Клеенку придется выбрасывать. Как и эти два года жизни. Как и надежды на нормальную семью.
Она медленно опустилась на табуретку. Слёз не было. Слёзы кончились еще год назад, когда она плакала в ванной, пока Николай играл в «танчики». Сейчас внутри была выжженная пустыня. Она понимала, что это конец. Не просто ссора, после которой можно помириться в постели. Это был водораздел. Точка невозврата. Он выбрал железо. Он выбрал себя.
Она встала, подошла к окну. Внизу, у подъезда, Николай уже стоял возле своего мотоцикла. К нему подходили какие-то парни, хлопали его по плечу, он смеялся, показывал на бак, жестикулировал. Он был счастлив. Счастлив, украв деньги у больного сына.
Ольга задернула штору. Резко, одним движением, словно отсекая эту картинку от своей жизни.
— Ну что ж, Коля, — сказала она в пустоту кухни. — Хотел свободы? Ты её получишь. Полную. Абсолютную.
Она достала телефон. Пальцы не дрожали. Она открыла приложение банка, проверила свой личный счет — там было ровно столько, чтобы прожить с сыном две недели до зарплаты. Немного, но хватит. Главное — больше не нужно кормить «добытчика». Больше не нужно копить на его прихоти.
В дверь кухни тихонько заглянул заспанный Саша.
— Мам? Вы чего кричали? Папа ушел?
Ольга обернулась. Сын стоял в пижаме с динозаврами, протирая кулачком глаза. Он снова начал подкашливать — сухим, лающим звуком, от которого у Ольги сжималось сердце.
— Да, сынок, папа ушел, — спокойно ответила она, подходя к ребенку и прижимая его к себе. От его волос пахло теплом и сном, а не бензином. — Иди спать. Завтра у нас будет много дел. Очень много важных дел.
— А ремонт мы будем делать? — спросил Саша, закашлявшись снова.
— Будем, — твердо сказала Ольга, глядя поверх его головы на испорченную скатерть. — Обязательно будем. Только теперь по-настоящему.
— Явился? — вопрос прозвучал не вопросительно, а утвердительно.
Было три часа ночи. Входная дверь грохнула так, что стены, казалось, содрогнулись. Николай ввалился в квартиру, принеся с собой запах дешевого бара, табачного дыма и холодного ночного воздуха. Он был пьян той неприятной, агрессивной пьяностью, когда человек ищет повод доказать всему миру свою правоту. Он споткнулся о коврик, выругался, пнул кроссовки сына, стоявшие у стены, и тяжело задышал, опираясь о тумбочку.
Ольга стояла в дверном проеме кухни. Она не спала. Она была одета в домашний костюм, волосы собраны в тугой хвост. Никакой заспанности, никакой халатности. Она выглядела как солдат на посту.
— А, ждала… — протянул Николай, криво ухмыляясь. Глаза у него были мутные, расфокусированные. — Совесть замучила? Решила встретить мужа-героя? Пацаны заценили аппарат, Олька! Сказали — вещь! Сказали, ты просто баба, ты не шаришь, тебе лишь бы пилить…
Он попытался пройти в комнату, но Ольга не сдвинулась с места, перекрывая проход.
— В спальню ты не пойдешь, — сказала она тихо, но так твердо, что Николай на секунду опешил.
— Чего? — он нахмурился, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. — Ты берега не путай, мать. Это моя кровать. Моя квартира. Я где хочу, там и сплю. Отойди.
Он сделал шаг вперед, пытаясь отодвинуть её плечом, но Ольга уперлась ладонью ему в грудь. Жест был коротким и резким.
— Там спит сын. Он только что перестал кашлять. От тебя разит как от помойки. Ты туда не войдешь.
— Да ты… — Николай задохнулся от возмущения. — Ты мне условия ставить будешь? Мне?! Я хозяин! Я мужик! Я купил мотоцикл, потому что я так решил! И буду делать что хочу!
— Ты не мужик, Коля, — в голосе Ольги не было ни злости, ни презрения, только сухая, медицинская констатация факта. — Ты паразит. Обыкновенный бытовой паразит. Глист, который два года питался за счет организма семьи, а теперь решил, что он главный орган.
Николай заморгал. Сравнение было настолько обидным и неожиданным, что он даже забыл замахнуться.
— Ты че несешь? — просипел он.
— Я всё посчитала, пока ты пил с «пацанами», — Ольга говорила ровно, чеканя слова. — Я подняла все выписки по картам за два года. Знаешь, что выяснилось? Твоя зарплата покрывала только твои же хотелки: бензин для старой машины, пиво, сигареты, обеды в кафе, запчасти. Ты не вложил в этот дом ни копейки сверх того, что проедал сам. А деньги на ремонт — это были мои премии, мои подработки, мои декретные, которые я чудом сохранила.
— Вранье! — рявкнул Николай, но в голосе прозвучала неуверенность. Он никогда не вел счет деньгам, полагаясь на то, что «котёл общий».
— Это математика, Коля. Арифметика для первого класса. И сегодня ты поставил точку. Ты не просто потратил деньги. Ты обнулил нас. Ты показал, что твое желание кататься с ветерком важнее, чем здоровье Саши. Важнее, чем мое уважение. Важнее, чем семья.
Николай прислонился спиной к стене и сполз вниз, садясь на корточки. Алкогольный кураж начал уступать место тяжелой, свинцовой усталости и злобе.
— Ну и что ты сделаешь? — огрызнулся он снизу вверх. — Выгонишь меня? Квартира в ипотеке, мы созаемщики. Не имеешь права. Разведешься? Ха! Кому ты нужна с прицепом и в такой халупе? Думаешь, очередь выстроится?
— Мне не нужна очередь, — Ольга смотрела на него сверху вниз, как смотрят на лужу, которую нужно перешагнуть. — Мне нужна чистота. От плесени. И от тебя. Завтра я иду подавать на развод. И на алименты. В твердой денежной сумме, Коля. Я докажу, что у тебя есть скрытые доходы, раз ты позволяешь себе такие покупки.
— Ты не посмеешь… — прошептал он.
— Посмею. И еще. Твой мотоцикл. Ты оформил его на себя? Прекрасно. Значит, при разделе имущества он будет считаться совместно нажитым. Я заберу половину его стоимости. Или заставлю тебя продать его, чтобы вернуть деньги Саше. Ты не будешь кататься, Коля. Ты будешь платить. Долго и мучительно.
Николай попытался встать, лицо его перекосило от ненависти.
— Сука… Какая же ты сука… Я думал, ты человек, а ты калькулятор! Да я назло тебе работу брошу! Буду официально безработным! Хрен ты что получишь!
— Бросай, — равнодушно кивнула Ольга. — Тогда я лишу тебя родительских прав как тунеядца, который не обеспечивает ребенка и создает угрозу его здоровью своим образом жизни. Поверь, с фотографиями той плесени в детской и чеками на твой мотоцикл опека будет на моей стороне.
Она развернулась и пошла в комнату, но на пороге остановилась.
— Подушка и одеяло на кухне, на стуле. На диван в гостиной не ложись — я его только почистила. И чтобы до утра я тебя не слышала и не видела. Завтра соберешь вещи. Самое необходимое. Остальное заберешь, когда найдешь, где жить. Твоя «свободная жизнь» началась, Коля. Наслаждайся.
Она вошла в спальню и закрыла дверь на замок. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел. Финальный, контрольный.
Николай остался сидеть на полу в прихожей. В голове шумело, но сквозь пьяный туман начало пробиваться осознание катастрофы. Он смотрел на свои руки — грязные, в масле и уличной пыли. Он хотел быть байкером, свободным волком, героем дороги. А оказался пьяным мужиком, сидящим на грязном коврике в коридоре, у которого через восемь часов начнется похмелье и новая, совершенно пустая жизнь.
Он попытался представить, как завтра расскажет пацанам, что жена выгнала его из дома и отжала мотоцикл. Картинка не складывалась. Пацаны засмеют. Скажут — подкаблучник, не справился с бабой.
Он с трудом поднялся, шатаясь, прошел на кухню. На столе, там, где раньше лежало жирное пятно от карбюратора, теперь было идеально чисто. Пятно Ольга оттерла, или застелила чем-то, он не понял. На стуле лежала старая, жесткая перьевая подушка и колючий шерстяной плед — тот самый, который они обычно стелили собаке на даче.
Это было всё, что ему полагалось.
Николай подошел к окну. Там, внизу, под светом фонаря, блестел хромом его мотоцикл. Его мечта. Но сейчас, глядя на него, он не чувствовал радости. Железо выглядело холодным, мертвым и чужим. Он вдруг понял, что на бензин у него осталось двести рублей, до зарплаты две недели, а дома, где его кормили и обстирывали, больше нет.
Он сел на табуретку, сжав голову руками. Впервые за вечер ему не хотелось орать или качать права. Ему было страшно. Страшно от той ледяной уверенности, с которой Ольга вычеркнула его из жизни. Она не истерила, не била посуду. Она просто провела операцию по удалению опухоли. И опухолью был он.
За стеной, в детской, тихо кашлянул во сне сын. Николай вздрогнул. Этот звук резанул по ушам сильнее, чем рев мотора. Он понял, что променял теплого, живого человека на кусок холодного металла. Но исправлять что-то было уже поздно. Механизм был запущен, и тормозов у этой ситуации, в отличие от его мотоцикла, не было…
