— Ну, наконец-то, явилась не запылилась. А мы тут уже всё сделали, пока ты по магазинам своим шастаешь. Гляди, какой жених сидит, хоть сейчас под венец, а не в этот ваш дурацкий садик.
Голос свекрови, Галины Петровны, прозвучал из кухни даже раньше, чем Юля успела стянуть с ног туфли. В нос сразу ударил тяжелый, спертый запах жареного лука, смешанный с чем-то резким, техническим — то ли машинным маслом, то ли перегретым металлом. Юля осторожно поставила на пол большой бумажный пакет с логотипом детского бутика. Внутри, в хрустящей обертке, лежал льняной бежевый костюм-тройка и замшевые мокасины, которые она искала по всему городу две недели.
— Галина Петровна, вы о чем? — громко спросила Юля, чувствуя, как внутри зарождается неприятный холодок. — Мы же договаривались, что я приду и мы с Ваней пойдем гулять.
Она прошла по узкому коридору, заваленному старыми коробками, которые Коля всё никак не мог вывезти в гараж, и заглянула в кухню. И замерла. Пакет с продуктами, который она держала в руке, с глухим стуком упал на линолеум, но Юля этого даже не заметила.
Посреди кухни, на скрипучем табурете, сидел её пятилетний сын Ваня. Его плечи были укрыты старой, застиранной простыней в цветочек, которая сейчас была густо усыпана мелкими колючими волосками. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что голова Вани, еще утром украшенная золотистыми, вьющимися локонами до плеч, теперь блестела, как бильярдный шар. Она была абсолютно, пугающе голой, с нелепо торчащими, покрасневшими ушами и белой кожей, которая никогда не видела солнца.
Галина Петровна, полная женщина с красным, распаренным у плиты лицом, стояла рядом, держа в руке старую, жужжащую машинку для стрижки, от которой тянулся черный провод к розетке. Она победно сдула с лезвий остатки волос и выключила прибор.
— Что… — Юля попыталась сделать вдох, но воздух застрял в горле. — Что вы наделали? Галина Петровна, что вы наделали?!
— А чего я наделала? — свекровь уперла свободную руку в бок, глядя на невестку, как на умалишенную. — Порядок я навела. Смотреть же тошно было! Пацан, а ходит как девка с этими кудрями. В глаза лезут, потеет, чешется. Тьфу! Я вот взяла и привела ребенка в божеский вид.
Юля перевела взгляд на пол. Там, на расстеленной газете «Вестник садовода», лежали они — мягкие, светлые пряди, которые они с сыном растили полгода. Растили специально к выпускному, к фотосессии, к тому самому костюму, который сейчас лежал в коридоре. Завтра в десять утра у них была запись к стилисту на укладку. Теперь укладывать было нечего. На полу лежала мертвая куча волос, похожая на шкуру небольшого зверя.
— Мы же завтра на выпускной… — прошептала Юля, чувствуя, как немеют пальцы. — У нас запись. У нас образ. Вы зачем его обрили? Вы почему меня не спросили?!
Ваня сидел неподвижно, втянув голову в плечи. Он не плакал, но его глаза были полны того особого, детского ужаса, когда ребенок понимает, что с ним сделали что-то плохое, но взрослые говорят, что это хорошо, и он не знает, как реагировать. Он был похож на маленького, испуганного новобранца или, что еще хуже, на ребенка из спецприемника.
— Спрашивать еще буду! — фыркнула Галина Петровна, начиная сворачивать провод машинки. — Мать-то ты, видать, никудышная, раз простых вещей не понимаешь. Лето на носу, жара, клещи, песок. А он у тебя как пудель. Я Коленьку так всегда стригла, и ничего, мужиком вырос. Не чета нынешним хлюпикам.
— Ваня, — Юля шагнула к сыну, протягивая руку, чтобы коснуться его лысой головы, убедиться, что это не дурной сон.
— Не трожь! — рявкнула свекровь, ловко перехватывая её руку своей влажной, горячей ладонью. — Весь в волосне сейчас будет, я еще не отряхнула. Иди вон, веник возьми лучше, да совок. А то стоишь, глазами лупаешь. Помощи от тебя, как от козла молока.
— Вы испортили ему праздник, — голос Юли стал твердым, злым, хотя внутри всё дрожало от бессилия. — Вы понимаете, что вы его изуродовали перед выпускным? Над ним же смеяться будут! Он на уголовника похож, а не на выпускника!
— На мужика он похож! — отрезала Галина Петровна, срывая с шеи внука простыню и резко встряхивая её прямо на кухне. Мелкие волоски взметнулись в воздух и тут же начали оседать на стол, на плиту, на одежду Юли. — А праздник ваш — ерунда на постном масле. Попляшут и забудут. Главное — гигиена. У него там уже, поди, вши завелись в этих твоих локонах. Я когда стригла, прям видела, какая кожа раздраженная.
— Вши?! — Юля задохнулась от возмущения. — Вы в своем уме? Мы голову моем дорогим шампунем, мы ухаживаем! Это вы… вы со своей допотопной машинкой… Вы хоть насадки меняли? Вы под ноль его сняли! Под ноль!
— Под коленку! — передразнила свекровь. — Скажи спасибо, что денег сэкономила. А то потащила бы его в парикмахерскую, сдирают там с вас, дураков, три шкуры, а толку чуть. А я бесплатно, по-родственному. Всё, Ванька, слезай. Иди умойся, а то колется небось.
Мальчик неуклюже спрыгнул с табурета. Он провел ладошкой по колючей голове, сморщился и посмотрел на мать. В этом взгляде было столько немого вопроса «За что?», что Юлю словно ударили под дых. Она смотрела на сына и не узнавала его. Без мягкого обрамления волос его лицо казалось чужим, черты заострились, уши стали огромными, а шея — тонкой и беззащитной. Весь лоск, вся та интеллигентность, которую она так старательно прививала, исчезли за пять минут жужжания старой советской машинки.
— Я этого так не оставлю, — тихо сказала Юля, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Коля придет, я ему покажу. Это ненормально, Галина Петровна. Это варварство.
— Ой, напугала ежа голым задом, — усмехнулась свекровь, поворачиваясь к плите, чтобы перевернуть шкворчащие котлеты. — Коля сам просил. Сказал: «Мам, сделай что-нибудь с этим безобразием, а то Юлька совсем помешалась на красоте, пацана в бабу превращает». Так что нечего тут выступать. Веник в зубы — и мети.
Юля стояла посреди кухни, глядя на рассыпанные по полу светлые локоны, которые смешивались с кухонной пылью и крошками. В прихожей хлопнула входная дверь, и раздался тяжелый, уверенный шаг. Домой вернулся хозяин.
Коля вошёл в кухню, заполняя собой и без того тесное пространство. От него пахло гаражной сыростью, табаком и въедливым запахом бензина. Он был в старой куртке, руки черные от мазута — он снова возился со своей «ласточкой», которая больше стояла, чем ездила. Увидев застывшую посреди кухни жену и мать с дымящейся сковородкой, он громко шмыгнул носом.
— Чего разорались? В подъезде слышно, как вы тут отношения выясняете, — пробасил он, проходя к раковине и выдавливая на грязные ладони полтюбика «Фейри». — Юлька, ты чего опять завелась? Мать поесть приготовить не может спокойно?
Юля метнулась к мужу, хватая его за рукав куртки, пачкая пальцы в масле, но не обращая на это внимания. Ей казалось, что он просто не увидел. Не заметил в полумраке кухни, что произошло.
— Коля, посмотри! — её голос сорвался на визг, которого она сама испугалась. — Посмотри на сына! Ты видишь, что она сделала?! Мы полгода растили, завтра выпускной, у нас костюм за десять тысяч куплен! А она его налысо! Как зека!
Она рывком развернула Ваню, который всё это время стоял у стола, боясь пошевелиться, к отцу. Мальчик вжал голову в плечи, его большие уши покраснели и казались теперь чем-то инородным на голом черепе. Он шмыгнул носом и испуганно посмотрел на отца снизу вверх, ожидая приговора.
Коля вытер руки вафельным полотенцем, оставляя на нём серые разводы, и, наконец, взглянул на сына. Юля замерла. Она ждала шока, крика, возмущения. Она ждала, что муж сейчас рявкнет на мать, что защитит их ребенка, их планы, их маленькую семейную мечту о красивом празднике.
Но Коля лишь хмыкнул. Он подошёл к Ване, провел широкой, шершавой ладонью по его лысой макушке, словно проверяя качество полировки, и довольно оскалился.
— О, ну вот! Другое дело! — гаркнул он, и от его голоса Ваня вздрогнул. — Нормальный пацан стал, а то ходил, как пудель Артемон. Молодец, мам. Хоть на человека похож.
У Юли внутри что-то оборвалось. Земля ушла из-под ног, и она схватилась за край столешницы, чтобы не упасть.
— Ты… ты что такое говоришь? — прошептала она, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. — Коля, ты издеваешься? У него завтра праздник. Мы хотели сделать укладку. Я тебе показывала фото…
— Да плевал я на твои фото! — резко перебил её муж, и улыбка сползла с его лица, сменившись раздражением.
— Что?! — задохнулась она от шока.
— Моя мама подстригла нашего сына, потому что у него волосы в глаза лезли! И правильно сделала! Нечего растить из пацана девку! Ну и что, что ты хотела модельную стрижку?! Мама взяла машинку и решила вопрос по-нормальному! Хватит реветь, волосы не зубы! Ты плохая мать, раз не следишь за ребенком, вот бабушке и приходится вмешиваться! Скажи ей спасибо!
— По-нормальному?! Спасибо?! — Юля задохнулась от возмущения, слёзы всё-таки брызнули из глаз, но это были слёзы ярости. — Она его изуродовала без спроса! Это мой ребенок! Я мать!
Галина Петровна, до этого молча наблюдавшая за сценой с победной ухмылкой, решила вставить свое веское слово. Она громко стукнула лопаткой по краю сковороды.
— Вот видишь, Коленька, я ж говорила — истеричка. Ей слово не скажи, сразу в крик. Я для внука стараюсь, деньги экономлю, время. А она мне — «варварство». Тьфу! Неблагодарная. Я троих вырастила, и тебя, лоботряса, и сестер твоих, и никто плешивым не ходил. А эта… «модельная стрижка»… Слов нахваталась умных, а борщ сварить толком не может.
— Слышала? — Коля ткнул пальцем в сторону матери, полностью игнорируя состояние жены. — Мать дело говорит. Ты вообще распустилась, Юлька. Я прихожу с работы, жрать хочу, а тут концерт. Ваня, иди в комнату, нечего тут уши греть.
Мальчик, всё ещё шмыгая носом, попятился к двери. Он выглядел маленьким, несчастным старичком в своей растянутой футболке и с этим голым черепом. Ему хотелось, чтобы мама обняла его, сказала, что он всё равно красивый, но мама стояла, сжавшись в комок, а папа был страшным и чужим.
— Стой, — сказала Юля тихо, но так, что Ваня остановился. — Никуда он не пойдет. Коля, ты сейчас же извинишься. Передо мной и перед сыном. И мы уедем. Я не останусь здесь ни на минуту, пока твоя мать…
Коля развернулся к ней всем корпусом. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. Он ненавидел, когда ему ставили ультиматумы. Особенно — в присутствии его матери, перед которой он всю жизнь пытался выслужиться и доказать, что он «мужик».
— Ты совсем берега попутала? — прошипел он, подходя вплотную. — Ты в моем доме рот свой открываешь? На мою мать бочку катишь? Я тебе сейчас уеду. Я тебе так уеду, что ты пешком до Китая побежишь.
— Ты делаешь из него тряпку! — выкрикнула Юля ему в лицо, не в силах больше сдерживаться. — Ты сам тряпка, Коля! Маменькин сынок, который слова поперек сказать боится! Она нас унижает, а ты ей поддакиваешь!
Звук пощечины в тесной кухне прозвучал, как выстрел. Резкий, хлесткий, сухой. Голова Юли мотнулась в сторону, щека мгновенно вспыхнула огнем. На секунду повисла звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание Коли и испуганный писк Вани в дверях.
— Заткнись! — прорычал Коля, брызгая слюной. — Заткнись и подмети волосы! Быстро! Чтобы через минуту здесь чисто было!
Он схватил её за плечо, сжимая пальцы так, что Юля охнула от боли, и с силой толкнул в сторону веника, стоявшего в углу.
— Убирай, я сказал! Развела тут срач. Мать пол мыла с утра, а ты натоптала. И чтоб я ни звука больше не слышал про прическу. Ещё раз вякнешь — сама лысой пойдешь, поняла?
Юля стояла, прижимая ладонь к горящей щеке. В ушах шумело. Она смотрела на мужа и видела перед собой абсолютно незнакомого человека. В его глазах не было ни капли сожаления, только тупая, животная злоба и торжество силы. Галина Петровна за её спиной удовлетворенно хмыкнула и начала накладывать котлеты в тарелки, словно ничего не произошло.
— Давай, давай, Юлечка, поработай ручками, — елейным голосом пропела свекровь. — Труд он, знаешь ли, облагораживает. А то ишь, цаца какая выискалась.
Юля медленно опустила руку. Взгляд её упал на льняной костюм в коридоре, потом на лысую голову сына, потом на грязные сапоги мужа. Что-то внутри неё, то, что держалось последние годы на терпении и надежде, с треском сломалось. Но вместо истерики пришло ледяное, пугающее спокойствие. Она молча взяла веник.
В кухне стало неестественно тихо, слышно было только шкворчание масла на сковороде и сухой, шаркающий звук веника по старому линолеуму. Юля не плакала. Слёзы высохли мгновенно, словно испарились от жара пощечины, оставив после себя лишь саднящую сухость в глазах и звенящую пустоту в груди.
Она механически сгребала в кучу мягкие, золотистые локоны сына. Ещё утром она расчесывала их, брызгала спреем для легкого расчесывания, вдыхала запах детского шампуня. Теперь это был просто мусор. Грязь, смешанная с крошками от печенья и уличной пылью, которую принес на сапогах муж. Вместе с этими волосами Юля выметала из своей души последние остатки привязанности к человеку, который сейчас сидел за столом и ждал ужина.
Коля, уже забыв о вспышке гнева, грузно опустился на табурет. Он вытер руки о штаны, даже не потрудившись помыть их после гаража, и потянулся к хлебнице.
— Ну, скоро там? — буркнул он с набитым ртом, отламывая кусок батона. — Жрать охота, сил нет. Мам, давай свои котлеты, пахнет на весь район.
Галина Петровна, сияя от чувства собственной значимости и одержанной победы, засуетилась. Она ловко подцепила лопаткой жирную, подгоревшую котлету и плюхнула её в тарелку сына, щедро полив маслом со сковороды.
— Кушай, Коленька, кушай, добытчик наш, — ворковала она, демонстративно игнорируя Юлю, которая на корточках собирала волосы в совок у их ног. — Это тебе не суши эти ваши сырые, тут мясо настоящее. Сил набраться надо, на тебе вся семья держится. А то некоторые только деньги транжирить горазды да по салонам бегать.
Юля поднялась, держа в руках совок, переполненный светлыми прядями. Она подошла к мусорному ведру. Руки не дрожали. Внутри неё включился какой-то аварийный режим, отключивший эмоции ради выживания. Она смотрела на мужа, жующего котлету, на его жирный подбородок, на грязные ногти, и чувствовала абсолютное, химически чистое отвращение.
— Слышь, Юлька, — Коля прожевал и ткнул в её сторону вилкой. — Ты давай, заканчивай дуться. Сама виновата. Довела мать, меня довела. Мы же как лучше хотим. Пацан должен мужиком расти, а не орхидеей тепличной. Завтра в садик пойдет нормальным человеком.
— Да, Коля, — ровно сказала Юля. Её голос прозвучал глухо и безжизненно. — Конечно. Ты прав.
Этот покорный тон, лишенный привычных ноток обиды или оправдания, на секунду сбил Колю с толку. Он ожидал продолжения скандала, криков, чтобы можно было ещё раз рявкнуть и утвердиться в своей правоте. Но жена просто согласилась. Он довольно хмыкнул, решив, что воспитательная беседа с рукоприкладством пошла на пользу.
— Вот и умница, — он покровительственно кивнул. — Хлеба нарежь. И горчицу достань, в холодильнике где-то была.
Юля молча помыла руки, вытерла их тем же полотенцем, которым муж вытирал мазут, и полезла в холодильник. Она двигалась как во сне, выполняя привычные действия, но её мысли были уже далеко отсюда. Она видела Ваню, который всё ещё стоял в дверях, прижавшись к косяку. Его лысая голова блестела под тусклой лампочкой, а в глазах застыл страх. Он смотрел на отца, как на чудовище, которое только что ударило маму.
— А ты чего встал, истукан? — гаркнула на внука Галина Петровна, заметив его взгляд. — Иди руки мой и за стол. Бабушка пюрешку сделала. Хватит на мать таращиться, ничего с ней не сделается. Подумаешь, царевна.
Юля поставила банку с горчицей на стол перед мужем. Громкий стук стекла о дерево заставил Колю вздрогнуть, но он тут же снова уткнулся в тарелку.
— Ты вот что, Юля, — начала свекровь, присаживаясь напротив сына и подперев щеку рукой. — Костюм этот ваш дурацкий сдай обратно. Зачем ребенку тряпка за бешеные деньги на один раз? Купи ему лучше шорты нормальные, джинсовые. А деньги мне отдашь, я на дачу рассаду хорошую присмотрела, да и крыльцо подправить надо. Всё польза в хозяйстве.
Коля одобрительно замычал, пережевывая мясо.
— Точно, мам. Юлька, слышала? Завтра с утра поедешь и сдашь. Чек не выкинула, надеюсь? А то вечно у тебя в сумке бардак.
Юля стояла у мойки, глядя в черное окно, в котором отражалась убогая кухня: облупившаяся краска на трубах, старый гарнитур, довольная физиономия свекрови и сутулая спина мужа. Ей казалось, что она смотрит кино про чужую, несчастную жизнь.
— Хорошо, — так же ровно ответила она. — Я всё сделаю. Завтра же.
— Ну вот, другое дело, — Коля сыто рыгнул и откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Можешь же быть нормальной бабой, когда захочешь. Учись у матери, как хозяйство вести. А то всё «развитие», «психология»… Проще надо быть.
Он даже не заметил, как Юля медленно вытерла руки, сняла фартук и аккуратно повесила его на крючок. Это было не просто завершение уборки. Это было завершение её роли служанки в этом доме.
— Я пойду Ваню умою, — сказала она, не глядя на них. — Ему волосы за шиворот нападали.
— Иди, иди, — махнула рукой Галина Петровна, уже наливая сыну чай. — И смотри там, не настраивай его против отца. А то знаю я вас, начнете сейчас шушукаться.
Юля вышла из кухни. Спина её была прямой, как струна. Она прошла в ванную, где на краю ванны сидел Ваня и трогал свою колючую голову. Увидев маму, он всхлипнул. Юля прижала палец к губам, призывая к тишине, и включила воду, чтобы шум крана заглушил их сборы. В её глазах больше не было страха, только холодная, расчетливая решимость. Время разговоров закончилось.
Шум воды в ванной служил идеальным прикрытием. Юля быстро, но без суеты вытерла жестким полотенцем лысую голову сына. Ваня дернулся — кожа была раздражена после грубой стрижки, — но промолчал, глядя на маму испуганными, огромными глазами. В этом взгляде больше не было детской безмятежности, только ожидание беды. Юля натянула на него старую бейсболку, чтобы не видеть этого ужасающего блеска кожи, который теперь будет напоминать ей об этом вечере каждый день.
— Слушай меня внимательно, сынок, — прошептала она, присаживаясь перед ним на корточки и сжимая его худые плечи. — Мы сейчас уходим. Ничего не спрашивай, не плачь и не бойся. Просто иди за мной и держи меня за руку так крепко, как только можешь. Понял?
Ваня кивнул, шмыгнув носом. Юля выключила воду. Тишина, повисшая в квартире, давила на уши. Из кухни доносился бубнеж телевизора и сытое чавканье мужа.
Юля метнулась в спальню. Она не стала собирать всё. Времени не было, да и желания тащить груз прошлой жизни — тоже. Она достала из шкафа большую спортивную сумку, с которой Коля иногда ходил в качалку, и начала швырять туда самое необходимое: документы, смену белья, зарядку, пару свитеров. Сверху она аккуратно, почти с нежностью, положила тот самый пакет с льняным костюмом для выпускного. Это был её флаг, символ того, что она не сдалась.
Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Коля, ковыряя в зубах спичкой. Его расслабленное, осоловевшее после еды лицо мгновенно изменилось, когда он увидел открытый шкаф и сумку на кровати.
— Ты чё это удумала? — его брови поползли на лоб, а губы скривились в недоброй усмешке. — Решила пугнуть меня? Спектакль продолжается? Ну давай, давай. Далеко собралась? До мамочки своей, в её клоповник?
— Отойди, Коля, — тихо сказала Юля, застегивая молнию на сумке. Звук «вжик» прозвучал в комнате как звук затвора.
— Слышь, ты, королева драмы, — Коля шагнул внутрь, загораживая проход своим грузным телом. — А ну положила всё на место! Иди посуду мой, мать там одна корячится. Совсем страх потеряла? Я тебе сказал — завтра поедешь сдавать костюм. Деньги мне на карту переведешь.
В коридоре появилась Галина Петровна. Она вытирала руки о передник, с любопытством заглядывая через плечо сына.
— Чего она там, Коленька? Опять концерты? Ой, да пусть катится! Побегает, проветрится, жрать захочет — приползет. Кому она нужна-то с прицепом, да еще такая нервная?
Юля взяла сумку в одну руку, а другой крепко сжала ледяную ладошку Вани. Она подняла глаза на мужа. Впервые за семь лет брака она смотрела на него не как на мужа, не как на отца своего ребенка, а как на пустое место. Как на кучу грязного белья.
— Я не вернусь, Коля. Никогда, — её голос был твердым, как камень. — Живи со своей мамой. Вы ведь идеальная пара. Ты же не муж, ты её придаток. Сыночка-корзиночка, который в тридцать лет боится маме слово поперек сказать.
— Чего?! — лицо Коли налилось свекольной краснотой. Он сжал кулаки, шагнув к ней. — Да я тебя сейчас… Ты как со мной разговариваешь, тварь? Я отец! Я хозяин!
— Ты никто, — отрезала Юля, и в этом слове было столько презрения, что Коля замер, словно наткнувшись на невидимую стену. — Ты позволил изуродовать сына. Ты ударил меня. Ты смешал нас с грязью ради того, чтобы твоя мама была довольна. Вот и оставайся с ней. Пусть она тебе борщи варит и спинку чешет. А мой сын таким убожеством, как ты, не вырастет.
— Да куда ты пойдешь?! — заорал он, брызгая слюной, пытаясь перекричать свой страх, который внезапно кольнул его под ребрами. — Ты без меня сдохнешь! Я копейки тебе не дам! Квартира моя!
— Подавись своей квартирой, — бросила Юля. — И деньгами своими подавись. Мы проживем. Главное, чтобы подальше от этого дурдома.
Она двинулась к выходу, толкнув мужа плечом. Коля от неожиданности пошатнулся, но хватать её не стал. Что-то в её взгляде — может быть, та самая материнская ярость, которой он так кичился у своей матери, но которой никогда не видел у жены — остановило его.
— Пусть валит! — визгливо крикнула Галина Петровна, хватая сына за локоть. — Не держи её, Коля! Посмотри на неё, психопатка! Мы у Ваньки суд выиграем, заберем мальчика, воспитаем человеком! А эту — вон!
Юля даже не обернулась. Она вывела сына в коридор, обула его дрожащими руками, накинула плащ. Ваня молчал, только крепче вцепился в её руку. Они вышли на лестничную площадку.
— Ты пожалеешь! — неслось им в след из открытой двери. — Ты на коленях приползешь прощения просить! Слышишь, тварь?!
Юля захлопнула за собой тяжелую железную дверь подъезда, отсекая этот крик, запах жареного лука и всю свою прошлую жизнь. На улице было темно и прохладно, пахло дождем и мокрым асфальтом. Ваня поднял голову, из-под козырька кепки блеснули влажные глаза.
— Мам, а мы куда? — тихо спросил он.
— К новой жизни, сынок, — выдохнула Юля, чувствуя, как впервые за вечер в легкие поступает чистый воздух. — К нормальной жизни. Где никто не посмеет тебя тронуть.
Она перехватила сумку поудобнее и быстрым шагом направилась прочь от дома, в окнах которого свет горел теперь только для двух одиноких, злобных людей, пожирающих друг друга. Назад дороги не было…
