— А где борщ? — Юлия застыла посреди кухни, сжимая в руке полотенце так, что побелели костяшки пальцев.
Её взгляд метался от идеально чистой, даже влажной пятилитровой кастрюли, стоящей на сушилке, к широкой спине свекрови. Тамара Ивановна, повязав свой любимый передник в мелкий цветочек, деловито орудовала у плиты. На сковороде в большом количестве масла шкварчали котлеты, источая тяжелый, плотный запах жареного лука и перегретого жира, который моментально вытеснил тонкий аромат укропа и чеснока, царивший здесь еще полчаса назад.
— Я тебя спрашиваю, Тамара Ивановна, где суп? — голос Юлии стал жестче, ниже, в нем прорезались металлические нотки. — Я полдня потратила. Говядину на кости три часа варила, чтобы бульон прозрачным был. Свеклу пассировала отдельно, с уксусом, чтобы цвет сохранить. Где он?
Свекровь неторопливо перевернула очередную котлету. Масло сердито шипело, брызгая на кафельный фартук, который Юлия отмывала только вчера. Тамара Ивановна постучала лопаткой по краю сковороды, стряхивая нагар, и только потом соизволила обернуться через плечо. На её лице было написано абсолютное, непрошибаемое спокойствие человека, который не просто прав, а прав по праву рождения.
— Вылила я его, Юля, — буднично сообщила она, словно речь шла о прокисшем молоке. — В унитаз вылила. И смыла два раза, чтобы духу не было.
Юлия почувствовал, как кровь отливает от лица. Она сделала шаг к плите, не веря своим ушам. Ей показалось, что это какая-то глупая, злая шутка. Но пустая кастрюля сияла чистотой, а в мусорном ведре, если присмотреться, виднелись очистки от картошки, которую свекровь, видимо, чистила на гарнир взамен «уничтоженного» супа.
— Вы… что сделали? — прошептала Юлия. — Вы в своем уме? Там было пять литров! Свежего, горячего борща! Мы с Витей его три дня могли есть!
— Есть это было невозможно, — отрезала Тамара Ивановна, поворачиваясь к невестке всем корпусом и упирая руки в бока. Лопатка в её руке смотрелась как скипетр власти. — Я попробовала. Кистятина жуткая. Ты уксуса туда набухала, как в маринад для шашлыка. Желудок у Вити слабый, ты же знаешь, у него с детства гастрит. Ты что, мужа со света сжить хочешь? Или язву ему спровоцировать?
— У Вити нет гастрита уже десять лет, — процедила Юлия, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — И уксуса там была столовая ложка на всю кастрюлю. Я готовлю этот борщ пять лет, и он всегда ему нравился. Какое вы имели право трогать мою еду?
— Твою еду? — Тамара Ивановна хмыкнула, и в этом звуке было столько пренебрежения, что его можно было резать ножом. — Продукты, милочка, куплены на деньги моего сына. А значит, еда эта общая. И право я имею полное, как мать, которая заботится о здоровье своего ребенка, раз уж у жены руки не из того места растут. Цвет у твоего варева был какой-то бурый, мутный. Неаппетитный. Борщ должен быть рубиновым, наваристым, а не этой водичкой подкрашенной.
Она вернулась к плите и ловко поддела вилкой котлету, проверяя готовность.
— Вот, учись, пока я жива. Котлетки. Свинина с говядиной, хлебушка белого в молоке размочила, лучка побольше. Сытно, надежно. Мужик с работы придет, ему мясо нужно, а не твои овощные эксперименты. Картошечки сейчас намну с маслом сливочным. Витенька это любит.
Юлия смотрела на широкую спину свекрови и понимала, что любой аргумент разобьется об эту спину, как горох о стену. Тамара Ивановна не просто приготовила ужин. Она совершила акт захвата территории. Она пришла в чужой дом, пока невестка отлучилась в магазин за сметаной, провела ревизию, вынесла вердикт и привела приговор в исполнение. Унитаз поглотил пять часов труда Юлии, а взамен ей предлагалось радоваться жирным котлетам.
— Вы сейчас же соберете свои вещи и уйдете, — тихо сказала Юлия. — Я не позволю хозяйничать у меня на кухне.
— Ой, да брось ты эти глупости, — отмахнулась свекровь, даже не взглянув на неё. — «Уйдете», «не позволю»… Характер свой начальнику на работе показывай. А тут семья. Я, между прочим, вам добра желаю. Пришла, помогла, время тебе сэкономила. Могла бы спасибо сказать, а не губы дуть.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь. Звякнули ключи, брошенные на тумбочку, и послышался тяжелый вздох человека, отработавшего смену на ногах.
— Хозяин вернулся! — провозгласила Тамара Ивановна, моментально меняя тон с презрительного на елейный. — Витенька, сынок, проходи, мой руки! У нас тут как раз все горяченькое поспело!
Виктор вошел в кухню, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Он выглядел уставшим и помятым. Его взгляд скользнул по застывшей посреди комнаты жене, но не задержался на ней. Нос Виктора жадно втянул воздух, насыщенный запахом жареного мяса.
— О, котлетами пахнет! — оживился он, потирая руки. — Мам, твои? Сразу чувствуется, ни с чем не перепутаешь. А то я голодный как волк, весь день на бутербродах.
Он подошел к плите, даже не поздоровавшись с Юлией, и заглянул в сковороду через плечо матери.
— Витя, — голос Юлии прозвучал сухо и резко. — Твоя мать вылила мой борщ в унитаз. Весь. Пять литров.
Виктор замер на секунду, глядя на румяную корочку котлеты, потом медленно повернул голову к жене. В его глазах не было ни удивления, ни возмущения поступком матери. Там читалась лишь досада на то, что его отвлекают от еды какой-то ерундой.
— Ну вылила и вылила, — буркнул он, хватая вилку со стола и тыкая ею прямо в шкварчащую сковороду. — Значит, плохой был. Мама зря продукты переводить не станет, она у нас экономная.
— Плохой? — Юлия шагнула к нему, преграждая путь к столу. — Ты его даже не пробовал! Я его только сварила! Ты просил борщ три дня назад, я купила мясо, я стояла у плиты все выходное утро! А она просто пришла и спустила всё в канализацию!
— Юля, не начинай, а? — Виктор поморщился, откусывая половину горячей котлеты и шумно дыша открытым ртом, чтобы остудить пищу. Жир потек по его подбородку, и он вытер его тыльной стороной ладони. — Вкусно же. Мясо натуральное. Чего тебе жалко? Ну сваришь новый, делов-то.
— Делов-то? — переспросила Юлия. Её трясло. — Это не просто еда, Витя. Это плевок мне в лицо. Она пришла в мой дом и распоряжается тут, как у себя.
Тамара Ивановна, ловко накладывая пюре в тарелку, тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, как ей тяжело терпеть вздорную невестку.
— Вот видишь, сынок? — скорбно произнесла она. — Я к ней со всей душой. Увидела, что суп не получился, решила спасти ситуацию, чтобы ты голодным не остался. Своих котлеток навертела, фарш сама крутила, старалась. А она мне скандал закатывает. Еще и выгоняет. Говорит: «Убирайся вон». Старую женщину — вон.
Виктор перестал жевать. Он проглотил непрожеванный кусок, и его лицо начало наливаться тяжелой, нехорошей краснотой. Он посмотрел на мать, которая изображала жертву с поварешкой в руке, потом на жену, стоящую с сухими, злыми глазами.
— Ты мать выгоняла? — спросил он тихо, и в кухне стало тесно от его голоса.
— Я сказала, что не потерплю такого хамства, — твердо ответила Юлия, не отводя взгляда. — Либо она уважает меня и мой труд, либо ноги её здесь не будет.
Виктор с грохотом опустил вилку на стол. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Так, — сказал он. — Садись.
— Что? — не поняла Юлия.
— Садись за стол, — повторил он, кивая на табурет. — Мать готовила, старалась. Сейчас ты сядешь и будешь есть то, что дают. И спасибо скажешь. А про борщ свой забудь.
— Как это: забудь?
— Мама сказала, что твой борщ — это помои! Значит, так оно и есть. Она жизнь прожила, ей виднее.
— Я не буду это есть, — Юлия скрестила руки на груди.
— Будешь, — Виктор сделал шаг к ней, нависая своей массивной фигурой. — Еще как будешь. И нахваливать будешь. Иначе я тебя сам накормлю.
— Ты совсем ослеп, Витя? — голос Юлии дрогнул, но не от страха, а от омерзения. Она смотрела, как её муж, человек, с которым она делила постель и жизнь, жадно набивает рот котлетой, даже не помыв руки после улицы. — Она уничтожила мой труд. Она унизила меня. А ты сидишь и жуешь?
Виктор с шумом проглотил кусок, вытер губы рукавом и посмотрел на жену тяжелым, сытым взглядом. В этом взгляде не было ни капли сочувствия, только глухое раздражение самца, которого отвлекают от кормушки.
— Я не жую, Юля, я ужинаю, — веско произнес он, накалывая на вилку очередной кусок мяса, с которого капал прозрачный жир. — И тебе советую. Мать дело говорит. Ты посмотри на себя, кожа да кости. Злая, как собака, потому что нормальной еды не видишь. Всё эти свои салатики, супчики диетические… Мужику мясо нужно, энергия. А ты меня чем кормишь? Водой вареной?
Тамара Ивановна, стоящая у плиты с видом оскорбленной добродетели, тут же подхватила подачу сына. Она демонстративно смахнула несуществующую пылинку со своего цветастого передника и покачала головой, глядя на невестку, как на неразумное дитя.
— Вот и я говорю, Витенька, — запела она елейным голосом, подкладывая сыну в тарелку еще ложку пюре, щедро сдобренного сливочным маслом. — Она же о твоем здоровье совсем не думает. Тот борщ… прости господи, даже называть это борщом стыдно. Кислота одна. Уксус. Я как попробовала, у меня аж скулы свело. Это же отрава натуральная. Я его вылила, чтобы тебя, сынок, от гастрита уберечь. А она? Вместо благодарности — в крик. «Моё», «не трогай». Жадность это, Витя. Обычная бабская жадность.
Юлия почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Это был какой-то сюрреализм. Двое взрослых людей сидели на её кухне, ели продукты, купленные на её деньги (ведь фарш свекровь достала из их морозилки), и обсуждали, какая она никчемная хозяйка.
— Это была говяжья вырезка, — тихо, стараясь сохранять остатки самообладания, произнесла Юлия. — Свежая. Дорогая. А ты, — она перевела взгляд на мужа, — ты ведь всегда любил мой борщ. Ты всегда добавки просил. Ты врал мне все эти пять лет?
Виктор наконец отложил вилку. Он откинулся на спинку стула, сыто рыгнул и посмотрел на жену с откровенной насмешкой.
— Да не врал я, — лениво протянул он. — Просто терпел. Есть-то хотелось. Придешь с работы, а там опять эта твоя бурда. Ну, похлебаешь, чтобы желудок не прилип к позвоночнику, скажешь «спасибо», чтобы ты не ныла. А сейчас… — он обвел рукой стол, заставленный тарелками с жирной пищей. — Сейчас я понял, что такое настоящий ужин. Мама приехала, и дом сразу домом запах. Уютом. А не стерильной операционной.
Он снова потянулся к тарелке, но Юлия, потеряв контроль, шагнула вперед и резко отодвинула от него хлебницу.
— Ах, терпел? — её голос сорвался на крик. — Терпел? Так иди и живи к маме! Пусть она тебе готовит свои жирные котлеты, от которых печень отваливается через год! Я не нанималась быть кухаркой, которую можно тыкать носом в тарелку, как нашкодившего котенка!
— Не смей повышать голос на мужа! — рявкнул Виктор, и его лицо мгновенно налилось кровью. Стул с грохотом отлетел назад, когда он резко встал, нависая над Юлией.
В кухне повисла звенящая тишина. Тамара Ивановна благоразумно отступила к подоконнику, скрестив руки на груди и наблюдая за сценой с затаенным злорадством. Она знала, что сейчас произойдет воспитательный момент, и не собиралась мешать.
Виктор схватил со стола пустую тарелку и с силой грохнул ею об столешницу. Фарфор выдержал, но звук удара заставил Юлию вздрогнуть.
— Ты, кажется, не поняла расклада, — прошипел он, брызгая слюной. — Ты здесь никто, чтобы условия ставить. Ты жена. Твоя обязанность — кормить мужа и уважать его мать. А ты устроила истерику из-за кастрюли помоев.
Он протянул руку и схватил ту самую пятилитровую кастрюлю с сушилки. Металл гулко звякнул. Виктор поднес её к лицу Юлии, почти касаясь холодным дном её носа.
— Видишь это? — спросил он тихо, но в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Пусто. Чисто. Потому что…
— Да мне плевать, почему! Я готовила! Я старалась!
— Мама сказала, что твой борщ — это помои! Поэтому она вылила его в унитаз и приготовила свои фирменные котлеты! Садись жрать то, что приготовила мама, и скажи ей спасибо! А если еще раз скривишь лицо, я надену эту пустую кастрюлю тебе на голову!
Юлия смотрела в дно пустой кастрюли, в которой отражалось перекошенное злобой лицо её мужа. Ей казалось, что она видит его впервые. Куда делся тот спокойный, рассудительный мужчина, за которого она выходила замуж? Или он всегда был таким, просто ждал момента, чтобы показать своё истинное нутро?
— Я не буду это есть, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. — И извиняться не буду.
Виктор швырнул кастрюлю на плиту. Грохот был такой, что казалось, обвалился потолок. Крышка подпрыгнула, закрутилась волчком и с жалобным звоном упала на пол.
— Садись жрать то, что приготовила мама, и скажи ей спасибо! — заорал он так, что у Юлии заложило уши. — Немедленно! Села и жрешь! А если еще раз скривишь лицо, я надену эту пустую кастрюлю тебе на голову! Ты меня поняла? Я тебя научу старших уважать!
— Витенька, не кипятись, давление подскочит, — подала голос свекровь, но в её тоне не было попытки остановить сына, скорее, она подливала масла в огонь, напоминая о своем присутствии. — Видишь, она же невменяемая. Глаза стеклянные, стоит, молчит. Гордыня это, сынок. Непомерная гордыня. Ей мать мужа — не указ. Она себя королевой возомнила.
— Королевой? — Виктор усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Сейчас мы с этой королевы корону-то собьем.
Он обошел стол, отрезая Юлии путь к выходу из кухни. Теперь она была зажата между холодильником, мойкой и разъяренным мужем. Запах котлет стал невыносимым, он смешивался с запахом пота Виктора и дешевых духов свекрови, создавая удушливую атмосферу ловушки.
— Последний раз говорю по-хорошему, — Виктор указал пальцем на табурет. — Села. Взяла вилку. И начала есть. И чтобы я слышал, как ты благодаришь маму за каждый кусок.
Юлия стояла, вжавшись спиной в холодную дверцу холодильника. Её колени дрожали, но внутри, под слоями страха и обиды, начала подниматься холодная, черная волна сопротивления. Она понимала: если она сейчас сядет, если она проглотит хоть кусок этой еды под их улюлюканье, она перестанет существовать как личность. Она превратится в функцию, в прислугу, в половую тряпку.
— Нет, — твердо сказала она.
Глаза Виктора расширились. Он не ожидал отказа. Он привык, что его вспышки гнева всегда заканчивались испугом и подчинением. Но сейчас всё пошло не по сценарию.
— Ну, ты сама напросилась, — выдохнул он и шагнул к ней, протягивая руки к её плечам.
Тяжёлые, горячие ладони Виктора сомкнулись на её плечах, словно железные тиски. Это было не объятие, не попытка успокоить — это был захват. В нос ударил резкий запах его пота, смешанный с ароматом жареного лука, которым пропиталась, казалось, даже его кожа. Юлию дернуло вниз с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Ноги подогнулись, и она жестко приземлилась на деревянный табурет, который жалобно скрипнул под весом её тела и давлением рук мужа.
— Ешь, — прорычал Виктор ей прямо в ухо. Его дыхание было сбивчивым, тяжелым, полным какой-то животной агрессии. — Бери вилку.
Он схватил вилку сам и с размаху воткнул её в котлету на тарелке, стоявшей перед Юлией. Жир брызнул во все стороны, оставляя мелкие прозрачные капли на белой скатерти. Виктор сунул прибор ей в руку, сжимая её тонкие пальцы своим широким, мозолистым кулаком, заставляя сжать холодный металл. Ей было больно, кольцо впилось в кожу, но физическая боль меркла перед ужасом происходящего.
— Ну же! — подначивала сбоку Тамара Ивановна. Свекровь даже не подумала вмешаться. Наоборот, в её глазах горел какой-то фанатичный огонек торжества. Она наконец-то видела то, о чем, видимо, мечтала годами: её сын ставит на место эту «городскую фифу». — Не церемонься с ней, Витя. Она слов не понимает. Избаловали её родители, но ничего, жизнь научит. Открывай рот, Юля, не зли мужа. Вкусно же, старались для тебя.
Виктор потянул руку Юлии с насаженной на вилку котлетой к её лицу. Она сжала челюсти так сильно, что заныли зубы. Она смотрела на этот кусок серого фарша, истекающего жиром, и её мутило. Это была не еда. Это был инструмент насилия.
— Я сказала «нет», — процедила она сквозь зубы, глядя в расширенные зрачки мужа.
— А я сказал «да»! — взревел Виктор и попытался силой разжать её губы краем вилки. Металл больно царапнул десну.
В этот момент внутри Юлии что-то оборвалось. Словно лопнула тугая струна, которая держала её в рамках приличий, воспитания и брака все эти годы. Страх исчез, уступив место холодной, ослепляющей ярости. Это был инстинкт самосохранения, древний и беспощадный.
Резким, нечеловеческим рывком она вырвала свою руку из его захвата. Виктор, не ожидавший такого сопротивления от всегда покорной жены, на долю секунды ослабил хватку. Этого хватило. Юлия схватила тарелку с пюре и котлетами и со всей силы швырнула её в сторону.
Звон разбитого фарфора прозвучал как взрыв. Тарелка ударилась о стену прямо рядом с тем местом, где стояла Тамара Ивановна, и разлетелась на сотни осколков. Куски котлет, жирное пюре и осколки брызнули на идеально чистый передник свекрови, на её лицо, на свежевымытый пол. Жирное пятно медленно поползло по светло-бежевым обоям.
— Ах ты дрянь! — взвизгнула Тамара Ивановна, отпрыгивая и хватаясь за сердце. — Витя! Ты видел?! Она меня убить хотела! Она в мать кинулась!
Виктор застыл, глядя на пятно на стене. Его лицо пошло красными пятнами, жилка на виске забилась с бешеной скоростью. Он медленно повернулся к Юлии, и в его глазах она прочитала приговор. Теперь тормозов не было.
— Ты что натворила? — прошептал он, и этот шепот был страшнее крика. Он занес руку для удара.
Юлия не стала ждать. Она знала: если она останется на этой кухне ещё хоть на минуту, она не выйдет отсюда живой или здоровой. Она вскочила с табурета, опрокинув его под ноги мужу. Виктор споткнулся о деревянные ножки, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и это дало ей драгоценные секунды.
Она вылетела в коридор, чувствуя спиной, как за ней, тяжело топая, несется разъяренный зверь. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Только одна мысль пульсировала в голове: «Уйти. Сейчас. Немедленно».
Её руки тряслись так сильно, что она с трудом попала в рукав пальто, висевшего на вешалке. Сумка. Где сумка? Вон она, на тумбочке. Она схватила её, даже не проверяя, есть ли там кошелек и ключи. Телефон был в кармане джинсов. Этого достаточно.
— Стой! — рев Виктора раздался уже совсем близко, в дверном проеме кухни. — Куда собралась? А убирать кто будет?! Вернись, я сказал!
Юлия рванула замок входной двери. Заело. Господи, только не сейчас. Старый замок вечно заедал, если поворачивать ключ слишком резко.
— Я тебе ноги переломаю! — орал Виктор, приближаясь. Она слышала его тяжелое дыхание за спиной.
Со щелчком, показавшимся ей самым прекрасным звуком на свете, замок поддался. Юлия распахнула дверь и выскочила на лестничную площадку, даже не застегнув пальто, прямо в домашних тапочках. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, отрезвляя.
Она не стала вызывать лифт — слишком долго. Она побежала вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, рискуя свернуть шею. Сзади хлопнула дверь квартиры.
— Вали! — кричал Виктор с лестничного пролета, перегнувшись через перила. Его голос эхом разносился по всему подъезду, отражаясь от бетонных стен. — И не возвращайся! Кому ты нужна, истеричка! Приползешь завтра на коленях, прощения просить будешь! Мать из-за тебя с давлением слегла!
Юлия не оборачивалась. Она бежала, слыша только стук собственной крови в ушах. Первый этаж. Домофон пискнул, выпуская её на улицу.
Вечерний город встретил её мелким дождем и шумом проезжающих машин. Она остановилась только у соседнего подъезда, жадно хватая ртом холодный, влажный воздух. Ноги в тонких тапочках моментально промокли, но она этого не чувствовала. Её трясло — от адреналина, от пережитого ужаса и от осознания того, что произошло.
Она прислонилась спиной к шершавой стене дома и закрыла глаза. Перед мысленным взором все еще стояла картина: перекошенное лицо мужа, летящая в стену тарелка, торжествующая ухмылка свекрови.
Пять лет. Пять лет она строила этот брак, варила эти проклятые борщи, крахмалила рубашки, старалась быть идеальной. И всё это было перечеркнуто одним вечером, одной кастрюлей вылитого супа. Нет, не супа. Суп был лишь поводом. Всё это копилось годами — это неуважение, это потребительство, эта слепая любовь Виктора к матери, которая заменяла ему собственный мозг.
Юлия глубоко вздохнула и открыла глаза. Дрожь постепенно отступала, сменяясь странной, звенящей пустотой. Ей было холодно, ей было страшно, она стояла посреди улицы без денег и вещей, в домашней обуви. Но вместе с тем она почувствовала что-то ещё.
Свободу.
Она достала телефон дрожащими пальцами. Экран засветился, показывая десять вечера. Четыре пропущенных от Виктора. Она, не колеблясь ни секунды, нажала кнопку блокировки контакта. Потом нашла номер такси.
— Девушка, вы в порядке? — раздался голос.
Юлия вздрогнула и повернула голову. Рядом с ней притормозила машина, из окна выглядывал пожилой мужчина.
— Да, — хрипло ответила она, и удивилась тому, как твердо прозвучал её голос. — Да. Теперь я в полном порядке.
Она знала, что не вернется. Ни завтра, ни через месяц. Никакие извинения, никакие мольбы не заставят её снова войти в эту кухню и сесть за этот стол. Она лучше будет голодать, чем съест еще хоть один кусок из рук человека, который пытался сломать её об колено ради прихоти своей матери. Борщ в унитазе стал той самой точкой невозврата, за которой начиналась совсем другая жизнь. И пусть она пока не знала, какой будет эта жизнь, одно она знала точно: в ней больше никогда не будет запаха пережаренного лука и чужого, липкого страха.
Такси мчало её сквозь ночной город, размывая огни фонарей в сплошные полосы света на мокром стекле. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, тактично молчал, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида на странную пассажирку в домашнем пальто и промокших тапочках. Юлия сжимала в руках телефон, который продолжал вибрировать, извергая потоки сообщений с неизвестных номеров — Виктор, очевидно, звонил с телефона матери. Но страха больше не было. Была лишь ледяная решимость, кристально чистая, как морозный воздух.
Подруга Лена открыла дверь сразу, словно стояла под ней в ожидании. Увидев Юлию, она ахнула, зажав рот ладонью, и без лишних вопросов затащила её в теплую прихожую.
— Господи, Юлька… — прошептала Лена, стягивая с неё мокрое пальто. — Ты как беженка. Что случилось? Он тебя ударил?
— Не успел, — тихо ответила Юлия, глядя на свои посиневшие пальцы. — Я ушла раньше. Лена, у тебя есть чай? Обычный, без жира и нравоучений.
В ту ночь они просидели на кухне до рассвета. Юлия рассказывала всё: про борщ, про унитаз, про пять лет жизни, которые теперь казались ей затяжным тюремным сроком с правом переписки. Лена слушала, подливала кипяток и качала головой, а в её глазах стояли слёзы злости.
Следующие две недели превратились в бюрократический ад, который Юлия прошла с неожиданным для самой себя спокойствием. Она подала на развод на следующий же день. Виктор сначала угрожал, караулил у работы, кричал, что она «сдохнет под забором» без его зарплаты. Потом, когда понял, что угрозы не действуют, сменил тактику на жалкие мольбы, приправленные обвинениями: «Ты разрушаешь семью из-за кастрюли супа! Ты ненормальная!».
Но Юлия уже не слушала. Она сняла небольшую квартиру-студию на окраине. Там было пусто, пахло ремонтом и, самое главное, тишиной.
В день развода они встретились в суде. Виктор пришел с мамой. Тамара Ивановна выглядела постаревшей, её лицо осунулось, а тот самый цветастый передник, видимо, остался дома, но его незримое присутствие ощущалось в каждой складке её старомодного костюма. Она смотрела на Юлию с ненавистью, смешанной с недоумением: как эта серая мышка посмела взбунтоваться?
Виктор выглядел не лучше. Рубашка на нем была мятой — видимо, у мамы разболелась спина, и гладить было некому, а сам он не умел. Он похудел, но как-то нездорово, обрюзг. Без Юлиной «диетической бурды» и на маминых пирожках его лицо приобрело землистый оттенок.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипел он, когда они вышли из зала суда, держа в руках документы о расторжении брака. — Никому ты не нужна, «разведенка» с прицепом из своих амбиций. Кому ты готовишь теперь? Себе? Ну-ну.
Тамара Ивановна поджала губы, готовясь выдать финальную тираду про неблагодарность и святость материнского инстинкта, но Юлия её опередила.
Она остановилась, поправила шарф и посмотрела на них обоих. Не со злостью, не с обидой, а с равнодушием, с которым смотрят на старую, выброшенную на помойку мебель.
— Знаешь, Витя, — спокойно сказала она, и её голос звучал уверенно и звонко в гулком коридоре суда. — Я готовлю себе. И это самая вкусная еда в мире, потому что в ней нет твоего яда. А тебе я желаю удачи. Она тебе понадобится. Ведь теперь тебе придется жить с женщиной, которая считает, что любовь измеряется литрами масла в сковороде. И другой у тебя уже не будет, потому что место жены в твоей жизни занято твоей мамой.
Она развернулась и пошла к выходу, стуча каблуками по кафельному полу. Спиной она чувствовала их взгляды — растерянные, злобные, жалкие. Но ей было всё равно.
Прошло три месяца.
Вечернее солнце заливало маленькую кухню съёмной квартиры мягким золотистым светом. На плите тихо булькала кастрюля. По квартире плыл божественный аромат — запах свеклы, томатов, чеснока и свежей зелени. Настоящий, правильный борщ. Тот самый, цвет которого был насыщенно-рубиновым, а вкус — идеально сбалансированным между сладостью и кислинкой.
Юлия нарезала черный хлеб, положила на него тонкий ломтик сала и посыпала зеленым луком. Она накрывала на стол для двоих. Звонок в дверь раздался ровно в семь.
— Открыто! — крикнула она, улыбаясь.
На пороге стоял Андрей, её коллега, с которым они начали общаться месяц назад. В руках у него был пакет с мандаринами и бутылка сухого вина. Он вдохнул воздух и блаженно закрыл глаза.
— Боже, Юля, этот запах… Я готов продать душу за тарелку твоего борща.
— Душу не надо, — рассмеялась она, принимая пакет. — Достаточно просто помыть руки. И знаешь что?
— Что? — Андрей посмотрел на неё с нежностью.
— Если тебе вдруг покажется, что он недостаточно жирный, ты можешь просто сказать мне об этом. И я не обижусь. А просто дам тебе сметану.
Андрей рассмеялся, обнял её за плечи и поцеловал в висок.
— Ты чудо, Юль. Какая сметана? Я уверен, он идеален. Как и всё, что ты делаешь.
Они сели ужинать. Юлия смотрела, как Андрей с аппетитом ест её суп, как он щурится от удовольствия, как нахваливает каждый глоток. И в этот момент она окончательно поняла: та перевёрнутая кастрюля и разбитая тарелка не были концом. Они были началом. Началом жизни, где её труд ценят, где еда — это радость, а не повод для унижения, и где любовь не имеет привкуса пережаренного лука и валидола.
Она зачерпнула ложкой борщ, ярко-красный, горячий, живой. Он был безупречен. Как и её новая жизнь…
