— Ты бы хоть спасибо сказала, а не морду воротила! Мама полдня у плиты стояла, пока ты своими бумажками в офисе шуршала. Мама навела порядок в холодильнике, скажи ей спасибо! — рявкнул Денис, даже не удосужившись прожевать кусок хлеба.
Ольга замерла в дверном проеме. Ей даже не нужно было заходить на кухню, чтобы понять масштаб катастрофы. Запах ударил в нос еще на лестничной клетке, когда лифт только открыл двери на их этаже. Это был не аромат домашнего уюта, а густой, тяжелый, почти осязаемый дух, который бывает в старых столовых или плацкартных вагонах дальнего следования. Пахло перекисшей капустой, старым жареным луком и топленым нутряным салом. Этот запах въедался в обои, в волосы, в дорогую обивку стульев, вытесняя привычный для их квартиры аромат кофе и свежего кондиционера.
Она медленно прошла по коридору, чувствуя, как внутри закипает холодная, злая дрожь. Кухня, её стерильно-белая, любимая кухня с хромированными поверхностями, теперь напоминала продовольственный склад времен дефицита. Все столешницы были заставлены трехлитровыми банками с мутным рассолом, в котором плавали гигантские, пожелтевшие огурцы и помидоры с лопнувшей кожицей.
В центре этого гастрономического хаоса возвышалась Галина Ивановна. Свекровь, облаченная в застиранный цветастый халат, который она привезла с собой, с остервенением нарезала черный хлеб толстыми, грубыми ломтями, крошки от которых летели прямо на пол.
— О, явилась, кормилица, — Галина Ивановна вытерла руки о бока, оставляя на ткани жирные следы. — Ну, проходи, чего встала как неродная. Видишь, муж у тебя с голоду пухнет, пока ты там карьеру строишь. Пришлось матери вмешаться, спасать мужика.
Ольга перевела взгляд на мусорное ведро. Крышка была откинута, и то, что она там увидела, заставило её желудок сжаться. Сверху, прямо на грязных картофельных очистках, лежала упаковка слабосоленой форели, которую она купила вчера по акции в фермерском магазине. Рядом, стыдливо выглядывая из-под капустных листьев, валялся кусок пармезана и два спелых авокадо, разрезанных пополам и безжалостно вычищенных в мусор. В глубине ведра виднелся пакет с руколой и помидорами черри. Её ужин. Её завтрак. Её продукты на неделю.
— Вы что наделали? — голос Ольги прозвучал хрипло, она с трудом сдерживала желание закричать. — Галина Ивановна, это же деньги. Это нормальная, свежая еда. Зачем вы выбросили рыбу?
— Рыбу? — свекровь фыркнула, поворачиваясь к огромной кастрюле, стоящей на плите. — Это не рыба, Оля, это баловство. Сопли какие-то розовые, тьфу. Мужику мясо нужно, навар, сила. А ты ему траву эту суешь, как кролику. Я посмотрела — у тебя в холодильнике шаром покати. Одни баночки непонятные да овощи пластмассовые. Вот и выкинула, чтобы место не занимали. Гниль это всё, от лукавого.
Денис, сидевший за столом в майке-алкоголичке, громко отхлебнул из миски. По его подбородку текла жирная струйка бульона. Он выглядел до отвращения довольным, словно кот, пробравшийся в кладовую со сметаной.
— Оль, ну реально, хорош бузить, — он ткнул ложкой в сторону мусорного ведра. — Мама дело говорит. Я жрать хочу, понимаешь? Жрать, а не дегустировать твои салатики. Ты меня на диету посадила, я скоро просвечивать буду. А тут — вещь! Борщ настоящий, на кости, жирный, как положено. Котлеты с чесночком. Ты такого в жизни не приготовишь.
— Ты считаешь нормальным, что твоя мать приехала без приглашения, залезла в мой холодильник и выбросила продуктов на пять тысяч рублей? — Ольга сделала шаг к столу, глядя мужу прямо в глаза. — Денис, там сыр лежал, который ты сам просил купить.
— Да кислый он, твой сыр! — Денис грохнул ложкой о стол так, что бульон выплеснулся на скатерть. — Засох уже весь, корка как камень. Мама сказала — испортился, значит, испортился. Ей виднее, она семью вырастила, нас троих подняла. А ты что? Ты только и знаешь, что калории считать.
— Да твоя мама…
— Мама считает, что ты нас неправильно кормишь, поэтому она выбросила все твои продукты и привезла свои заготовки! И ты будешь есть то, что она приготовила, и нахваливать! Не нравится запах?! Это запах заботы! А твои «суши» и «салатики» — это отрава! Мама навела порядок в холодильнике, скажи ей спасибо!
Галина Ивановна тем временем уже орудовала у плиты, помешивая какое-то серое варево в сковороде. Запах жареного сала стал еще интенсивнее, вызывая у Ольги легкую тошноту. Свекровь достала из сумки запотевшую банку с чем-то белым и зернистым.
— Смалец, — торжественно объявила она, водружая банку на стол перед Денисом. — С чесночком перекрученный. На хлебушек намажешь — ум отъешь. Не то что эти ваши паштеты магазинные, сплошная химия. Ешь, сынок, ешь. Я еще холодца наварила, сейчас застынет на балконе, завтра утром позавтракаешь как мужик.
Ольга смотрела на этот сюрреализм и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Её уютный мир рушился под натиском агрессивной, безапелляционной заботы. Она попыталась вдохнуть поглубже, но воздух был слишком густым.
— Я не буду это есть, — тихо сказала она. — И этот запах… Галина Ивановна, можно хотя бы вытяжку включить? У нас вся одежда пропитается.
— Не нравится запах? Это запах заботы! — тут же вклинился Денис, пережевывая кусок мяса. — А твои суши и салатики — это отрава. Запах ей не нравится… Скажи спасибо, что мать приехала и наготовила. Садись давай, тарелку бери.
— Не буду, — повторила Ольга тверже. — Я не ем свинину, ты знаешь. И я не просила наводить здесь свои порядки.
Галина Ивановна резко развернулась, держа в руке половник, с которого капал оранжевый жир. Её лицо, красное от жара плиты, исказилось в гримасе обиженного превосходства.
— Ишь ты, цаца какая! Свинину она не ест. А что ты ешь? Святым духом питаешься? — она шагнула к Ольге, нависая над ней всей своей массивной фигурой. — Ты посмотри на себя, кожа да кости, ни сиськи, ни письки, прости господи. Как ты рожать собралась? Чем ребенка кормить будешь, травой своей? Денис мне жаловался, что ты готовить не умеешь. Вот, учу, пока жива. Бери ложку, кому сказала!
— Я не сяду за этот стол, — Ольга развернулась, чтобы уйти в спальню, но Денис оказался быстрее.
Он вскочил со стула, опрокинув табуретку, и схватил жену за локоть. Его пальцы были липкими и горячими. Он рывком развернул её к себе и с силой усадил на свободный стул.
— Сядь, я сказал! — прошипел он ей в лицо, обдавая запахом чеснока и перегара — видимо, под «нормальную еду» уже была откупорена бутылка. — Мать старалась, везла эти банки на электричке, тащила на себе. Ты не смеешь уходить. Ты будешь есть то, что она приготовила, и нахваливать. Поняла меня?
Ольга попыталась вырваться, но хватка мужа была железной. Перед ней тут же плюхнулась глубокая тарелка, до краев наполненная густым, жирным супом, в котором плавали огромные куски вареного сала.
— Ешь, — приказала Галина Ивановна, всовывая ей в руку тяжелую мельхиоровую ложку. — И хлеба бери. Без хлеба не наешься. А то ишь, моды взяли — нос воротить от родной матери.
Ложка в руке казалась свинцовой. Ольга смотрела в тарелку, и к горлу подкатывал липкий, тяжелый ком. То, что Денис называл «настоящим борщом», больше походило на жирное, красно-оранжевое болото, которое начинало затягиваться мутной пленкой остывающего жира. По поверхности плавали крупные, неровно нарезанные куски сала с прослойками серого мяса, а запах вареного чеснока и старого масла был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом.
— Ну? Чего ждем? Особого приглашения? — Денис перестал жевать и уставился на жену тяжелым, мутным взглядом. — Мать старалась, душу вкладывала. А ты сидишь, как на поминках. Ешь, сказал!
Ольга подняла глаза на свекровь. Галина Ивановна сидела напротив, подперев пухлую щеку кулаком, и с нескрываемым ехидством наблюдала за невесткой. В другой руке она держала кусок черного хлеба, густо намазанный тем самым смальцем, и время от времени с громким чавканьем откусывала от него.
— Да куда ей, Дениска, — протянула свекровь, не прожевав. — Она ж у тебя городская, нежная. Ей бы сухарик погрызть да водичкой запить. Вон, посмотри на руки её — спички. В чем только душа держится? Ни кожи, ни рожи. Как она тебя в постели-то греет, такая ледяная? Тьфу. Ешь, Оля, ешь. Это тебе не твои креветки резиновые, это натурпродукт.
Ольга попыталась сделать вдох ртом, чтобы не чувствовать этот запах, но вкус жира, казалось, витал в самом воздухе.
— Денис, я правда не могу, — тихо произнесла она, чувствуя, как дрожат губы. — Тут очень много жира. У меня гастрит, ты же знаешь, мне потом плохо будет. Давай я просто чай попью?
Удар кулаком по столу заставил подпрыгнуть не только тарелки, но и саму Ольгу. Чайная ложка в пустой кружке жалобно звякнула.
— Гастрит у неё! — заорал Денис, и лицо его налилось кровью. — Придумала себе болячек, чтобы ничего не делать! Какой гастрит? Ты просто выпендриваешься! Ты мою мать сейчас унижаешь, ты это понимаешь? Она к нам через весь город ехала, сумки тащила, спину рвала, чтобы нас накормить! А ты нос воротишь? Жри, я сказал!
Он схватил свою ложку и демонстративно зачерпнул гущу из своей миски, отправляя её в рот с громким хлюпаньем.
— М-м-м, мама, это шедевр! — промычал он, глядя на Ольгу злыми глазами. — Вот это еда! Учись, бестолочь, пока мать жива. А то так и сдохнешь со своими салатиками.
Ольга поняла, что пути назад нет. Если она сейчас не съест хотя бы ложку, этот скандал перерастет в физическое насилие. Денис был взвинчен, алкоголь ударил ему в голову, а присутствие матери, которая подливала масла в огонь своими комментариями, делало его совершенно неконтролируемым. Он красовался перед ней, играл роль «хозяина в доме», который умеет приструнить непокорную бабу.
Она зачерпнула немного жидкости с края тарелки, стараясь не захватить куски сала. Рука предательски дрожала. Жирная оранжевая субстанция колыхнулась в ложке. Ольга зажмурилась и быстро сунула ложку в рот.
Вкус был чудовищным. Суп был не просто жирным — он был пересолен до горечи. Соль обжигала язык, а привкус старого, прогорклого сала моментально обволок нёбо маслянистой пленкой, от которой захотелось немедленно отплеваться. Свекла была недоварена и хрустела на зубах, а капуста превратилась в склизкую кашу.
— Ну вот, — довольно кивнула Галина Ивановна, облизывая жирные пальцы. — Пошло дело. А то ломалась, как пряник тульский. Соли, может, маловато? Я люблю, чтоб вкус был яркий.
— Нормально, мам, в самый раз! — поддакнул Денис. — Соль — это жизнь. А она всё пресное жрет, как в больнице. Давай-давай, Оля, не останавливайся. Ложку за маму, ложку за папу.
Ольга с трудом проглотила первую порцию. Желудок тут же отозвался спазмом, словно в него плеснули расплавленного свинца.
— Вкусно? — с нажимом спросил Денис, наклоняясь к ней через стол. — Скажи матери, что вкусно. Я жду.
— Денис, пожалуйста… — начала было Ольга, чувствуя, как к глазам подступают слезы, но не от обиды, а от физиологического отвращения.
— Говори! — рявкнул он.
— Спасибо, Галина Ивановна… очень сытно, — выдавила из себя Ольга.
— «Сытно», — передразнила свекровь, выковыривая застрявшее мясо из зубов ногтем. — Неблагодарная ты девка. Я вот смотрю на тебя и думаю: и за что моему сыночку такое наказание? Ни приготовить, ни встретить мужа, ни уважить мать. Сидит, давится, будто я ей яду подсыпала. А ведь это всё домашнее, свое! Капустку я сама квасила, в бочке, под гнетом. А свининка — это от дяди Вити, свежак, он поросенка только на прошлой неделе заколол. Ты бы хоть хлебом заедала, дура, жирное без хлеба не едят!
Галина Ивановна схватила ломоть хлеба и буквально швырнула его на стол перед Ольгой. Крошки разлетелись веером.
— Бери! — скомандовала она тоном надзирателя.
Ольга механически отломила кусочек хлеба. Ей казалось, что она попала в какой-то сюрреалистичный фильм ужасов. Её кухня, её правила, её жизнь — всё это было растоптано за один вечер двумя людьми, которые считали, что имеют право решать, что ей есть и как ей жить.
Денис тем временем уже доел свою порцию и теперь вытирал тарелку куском хлеба, собирая остатки жира.
— Доедай, — бросил он, кивнув на почти полную тарелку Ольги. — Чтобы чистая была. И котлету возьми. И капусту попробуй. Мать, положи ей капустки, а то она стесняется.
Галина Ивановна с готовностью подхватила вилкой огромный ком квашеной капусты из банки. Капуста была серовато-желтой, склизкой на вид. Рассол с неё капал прямо на стол, пока свекровь несла её к тарелке Ольги.
— Вот, витаминчики! — плюхнула она капусту прямо в недоеденный суп, поднимая брызги. — Ешь, не кривись. Это тебе для здоровья полезно, а то зеленая вся, как поганка.
Запах кислой, бродящей капусты смешался с запахом горячего жира. Эта смесь стала последней каплей. Ольгу прошиб холодный пот. Она почувствовала, как спазм в желудке превращается в непреодолимый позыв. Во рту скопилась слюна — верный признак того, что организм больше не намерен терпеть это насилие.
— Я не могу больше, — прошептала она, закрывая рот ладонью.
— Чего ты не можешь? — Денис прищурился, его лицо исказила гримаса отвращения и злобы. — Симулируешь? Опять спектакль устраиваешь? «Ах, мне плохо, ах, я такая нежная»? Жри, я сказал! Ты меня уже достала своим кривлянием!
Он схватил её тарелку и с силой пододвинул её так, что жирный бульон выплеснулся Ольге на домашнюю футболку, оставляя уродливое оранжевое пятно.
— Ешь! Или я тебе это за шиворот вылью! — заорал он, брызгая слюной. — Мама жизнь прожила, она лучше знает, что полезно! А ты сидишь тут, королева помойки, и морду воротишь!
От резкого движения и крика тошнота подступила к самому горлу. Ольга поняла, что у неё есть секунды две, не больше. Она резко отодвинула стул, который с противным скрежетом проехал по плитке, и вскочила.
— Стоять! — рявкнул Денис. — Куда собралась?! Мы не закончили!
Но Ольга уже не могла отвечать. Она зажала рот обеими руками и бросилась в сторону коридора, чувствуя спиной ненавидящий взгляд мужа и слыша ехидный смешок свекрови.
Ольга не успела добежать до спасительной белизны фаянса всего пару метров. Тяжелая рука Дениса, пропитанная запахом дешевого табака и сала, вцепилась в её волосы на затылке. Рывок был таким резким, что у неё хрустнула шея, а из глаз брызнули слезы боли, смешиваясь с подступающей дурнотой. Ноги в мягких домашних тапочках проскользили по ламинату, и она, потеряв равновесие, рухнула на колени прямо в коридоре.
— Куда побежала?! — рев Дениса отразился от стен узкого коридора, ударяя по барабанным перепонкам. — Я с тобой разговариваю! Вернись за стол, тварь неблагодарная!
Желудок Ольги скрутило судорогой такой силы, что она согнулась пополам, упираясь ладонями в пол. Мир перед глазами плыл, превращаясь в мутное пятно. Ей было нечем дышать. Спертый воздух квартиры, казалось, состоял только из атомов жира и перегара.
— Пусти… меня сейчас вырвет… — прохрипела она, пытаясь отползти в сторону ванной двери, ручка которой была так близко.
— Врёшь! — Денис не разжимал кулак, в котором были зажаты её волосы. Он дернул её голову назад, заставляя смотреть на себя снизу вверх. Его лицо было багровым, вены на лбу вздулись, а в глазах плескалась какая-то животная, пьяная ярость. — Ты всё это специально делаешь! Спектакль ломаешь, чтобы мать обидеть! Чтобы показать, какая ты утонченная, а мы — быдло, да? Говно ты, а не актриса!
— Денис, пожалуйста… — Ольга попыталась схватить его за руку, чтобы ослабить хватку, но новый спазм рвоты перекрыл кислород.
Он, наконец, понял, что это не игра, но вместо сочувствия это вызвало у него новый приступ бешенства. Он с силой пихнул её в открытую дверь ванной. Ольга ввалилась внутрь, ударившись плечом о косяк, и рухнула перед унитазом, судорожно обнимая холодный ободок.
Её выворачивало мучительно и громко. Организм отторгал чужеродную, тяжелую субстанцию, которую в него насильно запихнули. Горло жгло огнем от специй и желудочного сока. Каждая волна спазмов отдавалась болью в ребрах.
Денис стоял в дверном проеме, уперев руки в бока. Он не ушел. Он не принес воды. Он стоял и смотрел с выражением брезгливого презрения, словно наблюдал за пьяницей в подворотне.
— Слабачка, — выплюнул он. — Мать старалась, продукты переводила, душу вкладывала. А ты всё в унитаз спускаешь. Вот и вся твоя благодарность. Правильно мама говорит — гнилая ты внутри.
Из кухни, шаркая стоптанными тапками, приплыла Галина Ивановна. Она встала за спиной сына, заглядывая через его плечо в ванную. В её руках всё еще был кусок хлеба с салом, который она невозмутимо дожевывала.
— Ну что, Дениска, я ж говорила? — её голос звучал буднично, даже скучающе. — Не в коня корм. Желудок у неё испорченный, как и характер. Продукт только перевела, паразитка. Там сала на полкило было, а она всё в канализацию. Тьфу.
Ольга, переведя дыхание, попыталась подняться, опираясь дрожащей рукой о край раковины. Во рту был мерзкий привкус желчи и того самого «фирменного» супа. Она включила воду, чтобы умыться, но Денис в два шага оказался рядом и с силой закрутил кран.
— Хватит воду лить! — рявкнул он. — И так счетчики мотают, а ты тут концерты устраиваешь. Посмотри на себя! Рожа красная, сопли текут. Красавица, блин. Как я с тобой вообще живу?
Он схватил полотенце — её любимое, пушистое, белое полотенце — и швырнул его ей в лицо. Ткань больно хлестнула по мокрой коже.
— Вытирайся и марш на кухню убирать за собой! — скомандовал он. — Мать не нанималась за тобой посуду мыть после того, как наготовила на всю ораву.
Ольга медленно стянула полотенце с лица. Дрожь постепенно отступала, сменяясь чем-то другим. Холодным, звенящим, кристально чистым осознанием. Она смотрела на мужа и видела не того человека, за которого выходила замуж три года назад. Перед ней стоял чужой, потный, агрессивный мужик, которому было плевать на её боль. Ему было важнее угодить мамочке и утвердиться в собственной значимости за счет унижения жены.
— Я не пойду на кухню, — тихо, но отчетливо произнесла Ольга. Голос её был сиплым после рвоты, но твердым. — И есть вашу помойную еду я больше не буду.
— Чего?! — Денис опешил. Он ожидал извинений, слез, мольбы о прощении, но не сопротивления. — Ты как назвала еду матери? Помойная?! Да я тебя сейчас…
Он замахнулся, но Ольга даже не дернулась. Она смотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько ледяного отвращения, что рука Дениса зависла в воздухе.
— Бей, — сказала она. — Давай, ударь. Чтобы твоя мамочка порадовалась. Она же этого ждет. Воспитательный процесс, да, Галина Ивановна?
Свекровь в коридоре поджала губы и демонстративно отвернулась.
— Не марай руки, сынок, — проскрипела она. — Горбатого могила исправит. Пускай посидит в своем гадюшнике, подумает. А мы пойдем, там еще котлетки стынут. Ей-то всё равно не понять вкуса настоящей еды. У неё от нормальной пищи организм отвык, всё химией своей травится.
— Слышала? — Денис ткнул пальцем в грудь Ольги, больно вдавив фалангу. — Ты матери в подметки не годишься. Сиди тут и не высовывайся, пока не поумнеешь. Позорище.
Он развернулся и вышел из ванной, громко хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Щелкнул выключатель — Денис погасил свет, оставив Ольгу в полной темноте.
— Чтобы электричество не жгла, раз пользы от тебя никакой! — донеслось из коридора.
Ольга осталась стоять в темноте, прислонившись спиной к холодному кафелю. Сквозь дверь доносились звуки, от которых её снова начало подташнивать: звон вилок о тарелки, громкое чавканье, смех свекрови и одобрительное мычание мужа. Они продолжали пир. Они ели, обсуждали её, называли «дохлой» и «бесполезной», и, судя по звукам, открывали еще одну бутылку.
Она нащупала кран и включила ледяную воду. Умылась, жадно выпила горсть воды прямо из ладоней, смывая вкус желчи. Страх прошел. Боль прошла. Осталась только брезгливость. Такая сильная, словно она испачкалась в чем-то липком и грязном, что нельзя смыть водой.
Ольга открыла шкафчик над раковиной, достала зубную щетку и начала яростно чистить зубы, стараясь вытравить из себя даже воспоминание о том, что побывало у неё во рту. В зеркале в темноте, подсвеченном лишь полоской света из-под двери, отражалась худая женщина с растрепанными волосами и горящими глазами.
— «Помойная еда», — прошептала она в темноту, пробуя эти слова на вкус. Они ей понравились.
Она вышла из ванной. На кухне гоготали. Денис что-то рассказывал с набитым ртом, Галина Ивановна поддакивала, стуча ножом по доске. Ольга прошла мимо них в спальню, но не легла на кровать. Она остановилась посреди комнаты, прислушиваясь к своим ощущениям. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. Она не будет плакать в подушку. Она не будет ждать утра.
Этот цирк уродов должен закончиться прямо сейчас.
Ольга развернулась и пошла обратно на кухню. Её шаги были бесшумными, но внутри неё грохотал ураган. Она знала, что сейчас сделает. И ей было абсолютно плевать на последствия.
Ольга вернулась на кухню. Там царила атмосфера сытого, пьяного самодовольства. Денис, расстегнув верхнюю пуговицу джинсов, развалился на стуле, лениво ковыряя вилкой в тарелке с котлетами. Галина Ивановна, раскрасневшаяся от духоты и собственной значимости, наливала в стопки мутную домашнюю настойку.
— О, выползла, — хмыкнул Денис, не поворачивая головы. — Ну что, прочистила мозги? Садись, штрафную нальем. Мать добрая, она простит.
Галина Ивановна поджала губы, изображая великомученицу, готовую к снисхождению.
— Пусть сперва извинится, — процедила она. — За то, что продукт перевела и нервы мне истрепала. Я ведь для вас, дураков, стараюсь…
Ольга не ответила. Она прошла мимо стола, даже не взглянув на них. Её движения были четкими, лишенными той дрожи, что била её еще пять минут назад. Она подошла к холодильнику и с силой рванула дверцу на себя.
Внутри, на всех полках, плотными рядами стояли банки. Огурцы, помидоры, лечо, аджика, варенье — баррикады из стекла и уксуса, вытеснившие её жизнь. Ольга протянула руку и взяла первую попавшуюся трехлитровую банку с маринованными помидорами. Стекло было холодным и липким.
— Ты чего удумала? — насторожился Денис, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Оля, поставь на место.
Ольга медленно повернулась к столу. В её глазах не было ни страха, ни злости — только холодная пустота. Она подняла банку над столом, прямо над тарелкой со свекровиными котлетами, и разжала пальцы.
Грохот удара был оглушительным. Банка взорвалась осколками и красным рассолом. Помидоры, лопнувшие от удара, брызнули во все стороны, заливая скатерть, стены, рубашку Дениса и халат Галины Ивановны. Осколок стекла звякнул о бутылку настойки.
— Ты что творишь, сука?! — заорал Денис, вскакивая. С его лица стекала красная жижа, похожая на кровь.
— Мои помидоры! — взвизгнула Галина Ивановна, хватаясь за сердце. — Ироды! Это же сорт «Бычье сердце»! Я их всё лето растила!
Но Ольга уже не слушала. Она снова нырнула в холодильник. Следующей жертвой стала банка с грибами. Она не стала бросать её на стол. Она с размаху швырнула её в стену, прямо над головой свекрови. Склизкие маслята вперемешку со стеклом веером разлетелись по кухне, шлепаясь на пол и мебель с противным чавкающим звуком.
— Держи её! — заверещала свекровь, прячась за спину сына. — Она бешеная! Она нас поубивает!
Денис, рыча от ярости, бросился к жене. Но поскальзываясь на помидорном рассоле, он неловко взмахнул руками и едва удержал равновесие. Этой заминки Ольге хватило. Она схватила с плиты ту самую огромную кастрюлю с жирным борщом. Кастрюля была тяжелой, еще горячей, но Ольга, казалось, обрела нечеловеческую силу.
— Жрите! — выкрикнула она срывающимся голосом. — Жрите, пока не лопнете!
Она перевернула кастрюлю.
Поток оранжевого, жирного варева хлынул на пол, заливая ноги Денису, растекаясь огромной маслянистой лужей по всей кухне. Вареная капуста, куски сала, свекла — всё это теперь плавало под ногами, превращая пол в каток.
— А-а-а! Горячо! — заорал Денис, когда кипяток попал ему на ступни через носки. Он попытался сделать шаг, но жирная пленка под подошвой сыграла злую шутку. Ноги взлетели вверх, и он с грохотом рухнул спиной прямо в лужу борща и осколков.
— Сыночек! — Галина Ивановна, забыв про страх, бросилась к нему, но тут же поскользнулась на грибе и с тяжелым уханьем приземлилась на четвереньки рядом с сыном, угодив руками в смесь рассола и жира.
Ольга стояла посреди этого апокалипсиса, тяжело дыша. Её руки тряслись, грудь ходила ходуном. Она смотрела на мужа, барахтающегося в жирной жиже, на свекровь, ползающую на карачках и причитающую над испорченным халатом.
— Ты больная… Ты психическая… — хрипел Денис, пытаясь встать, но руки скользили по жирному ламинату, и он снова падал, пачкаясь всё сильнее. На его волосах висела капуста, лицо было перемазано томатной пастой. — Я тебя в дурку сдам! Ты мне за всё заплатишь!
— Я уже заплатила, — тихо сказала Ольга.
Она подошла к столу, где стояла последняя нетронутая банка — тот самый смалец с чесноком. Галина Ивановна, увидев это, протянула к ней грязную руку:
— Не трожь! Не смей! Это на зиму!
Ольга открыла крышку. Запах чеснока и старого сала ударил в нос с новой силой, но теперь он не вызывал тошноту. Теперь это был запах победы. Она перевернула банку над головой свекрови и вытряхнула густую белую массу прямо на её перманентную завивку.
— Приятного аппетита, Галина Ивановна. Это запах заботы.
Она швырнула пустую банку в раковину. Звон разбитого стекла поставил точку в этом безумии.
Кухня была уничтожена. Дорогие фасады гарнитура были забрызганы жиром и томатом. На полу было месиво из продуктов, стекла и человеческих тел. Вонь стояла невыносимая — смесь уксуса, чеснока, перегара и пота.
Ольга перешагнула через ноги мужа, стараясь не наступить на осколки.
— Убирайте, — бросила она, выходя в коридор. — Вы же любите порядок.
Сзади слышался мат Дениса и подвывания свекрови, которая пыталась вычистить смалец из волос, но только сильнее размазывала его по голове. Никаких красивых фраз, никаких обещаний развода или угроз судом. Всё было понятно без слов. Того мира, в котором они жили утром, больше не существовало. Он утонул в трех литрах борща и банке помидоров.
Ольга зашла в спальню и плотно закрыла за собой дверь. Она села на кровать, глядя на свои руки. Они пахли рассолом. В квартире стоял гул — Денис пытался подняться, роняя стулья. Но Ольге было всё равно. Впервые за вечер она вдохнула полной грудью, и, несмотря на смрад, просачивающийся сквозь щели, воздух показался ей удивительно чистым…
