— Убери руки, от тебя пахнет ацетоном и какой-то прогорклой капустой, — Кирилл брезгливо дернул плечом, сбрасывая ладонь жены со своего пиджака. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта ткань? Это итальянская шерсть, Аня. А ты её своими рабочими пальцами лапаешь.
Аня замерла, так и не успев снять с плеча мужа светлую ниточку, которую заметила в тусклом свете прихожей. Рука повисла в воздухе, нелепая и отвергнутая. Она посмотрела на свои ладони — аккуратные, ухоженные, но кожа действительно была суховатой от постоянной работы с антисептиками и пылью. Но ацетоном от неё не пахло, она приняла душ сразу, как вернулась из салона, и даже нанесла на запястья капельку духов, которые Кирилл подарил ей на прошлый Новый год.
— Я просто хотела помочь, нитка прилипла, — тихо произнесла она, отступая на шаг назад, чтобы не нарушать невидимый периметр, который Кирилл выстроил вокруг себя за последние два месяца. — Ужин на столе. Я запекла курицу с травами, как ты любишь. Картошка по-деревенски, соус…
Кирилл прошел вглубь квартиры, не снимая ботинок. Дорогой паркет, который они выбирали вместе полгода назад, считая каждую копейку, глухо скрипнул под подошвой его новых модных лоферов. Он остановился в дверях кухни, сморщил нос и демонстративно помахал рукой перед лицом, разгоняя воздух, словно зашел в привокзальный туалет, а не в собственную кухню.
— Курица… — протянул он с такой интонацией, будто увидел на тарелке что-то несъедобное и грязное. — Господи, Аня, ты неисправима. Я только что провел три часа в ресторане «Панорама» с партнерами. Там подавали карпаччо из говядины и утку конфи с ягодным соусом. Ты правда думаешь, что после этого я буду есть твою жирную курицу? Мы что, в колхозе на уборке урожая? Этот запах… он въедается в стены, в одежду. Мне стыдно будет завтра куртку в гардеробной офиса вешать.
Он развернулся на пятках и пошел в спальню. Аня слышала, как он с шумом бросил на кровать портфель из натуральной кожи — подарок, на который она откладывала три месяца, отказывая себе в новых сапогах. Теперь этот портфель казался чужеродным предметом, темным пятном на светлом покрывале, символом того мира, куда ей вход был заказан.
Она вошла следом. Кирилл стоял перед зеркалом шкафа-купе и расстегивал запонки. Он делал это медленно, с наслаждением, любуясь своим отражением: подтянутый, в белоснежной сорочке, с идеальной стрижкой. Он действительно изменился. Исчез тот сутуловатый парень, который еще год назад нервно курил на балконе, боясь сокращения. Теперь перед ней стоял уверенный в себе, лощеный мужчина, в глазах которого светилось холодное, стальное самодовольство.
— Кирилл, что происходит? — спросила Аня, присаживаясь на край пуфика и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты третью неделю приходишь домой и ведешь себя так, будто я тебе враг. Я что-то сделала не так? Может, у тебя проблемы на новой должности?
Он повернулся к ней, и его взгляд, словно сканер, скользнул по её домашнему костюму — мягкому, уютному, бежевого цвета, который раньше ему нравился. Теперь же в его глазах читалось лишь отвращение.
— Посмотри на себя, — процедил он сквозь зубы, не повышая голоса. — Просто посмотри. Ты выглядишь как… как серая моль. Растянутые коленки, волосы в этом нелепом пучке. Я сегодня видел жену своего заместителя. Ей сорок, но она выглядит на тридцать. Ухоженная, стильная, с ней есть о чем поговорить, кроме гель-лаков, кутикул и сплетен клиенток. А я прихожу домой и вижу, что? Уставшую маникюршу, которая весь вечер жарит картошку, чтобы набить живот.
— Эта «маникюрша» оплачивала нашу ипотеку, пока ты искал себя и менял три работы за год, — спокойно напомнила Аня, чувствуя, как внутри натягивается тугая, болезненная струна. — И этот костюм, который ты боишься испачкать, мы купили на мои отпускные. Ты забыл?
Лицо Кирилла исказилось. Это было не раздражение, а чистое, концентрированное презрение человека, которому напомнили о долге, который он не собирается отдавать. Он шагнул к ней, нависая сверху вниз.
— Не смей меня попрекать прошлым, — его голос стал тихим и жестким, как удар хлыста. — Это было временно. Я знал, что достоин большего. А ты… ты так и осталась на уровне своей пилки для ногтей. Ты не развиваешься, Аня. Ты застряла в бытовухе. Я иду вперед, я расту, меня ценят уважаемые люди, со мной советуются директора. А ты тянешь меня назад, в это болото мещанства, где предел мечтаний — курица по акции и новый сериал.
Он швырнул тяжелые золотые запонки на комод. Металл ударился о дерево с резким, неприятным звуком, похожим на выстрел.
— Мама была права, — бросил он, уже не глядя на жену, а занимаясь расстегиванием рубашки. — Она сразу говорила, что мы из разного теста. Я тогда был слеп, думал, любовь все победит. Какая чушь. Любовь живет три года, а потом начинается социальное неравенство. Тебе не понять моих амбиций, твой потолок — это запись на декабрь.
— Социальное неравенство? — Аня горько усмехнулась. — Кирилл, твоя мама всю жизнь проработала в архиве, а папа был водителем автобуса. О какой голубой крови ты говоришь? Мы оба из простых семей, мы с одного двора.
Кирилл резко обернулся, его шея покраснела, жилка на виске вздулась.
— Моя мать — интеллигентнейшая женщина! — рявкнул он. — Она воспитала человека, который стал начальником отдела в крупной корпорации! Она разбирается в искусстве, в этикете, она читает классику! А твои родители кто? Фермеры? Сажают огурцы и радуются дождю? Не смей сравнивать мою семью со своей деревенской родней!
Он рывком стянул рубашку, пуговица отлетела и покатилась по полу. Он бросил дорогую вещь не в корзину для белья, а прямо на пол, к ногам Ани.
— Постираешь. Только руками, в машинке испортишь воротник. И чтобы завтра была идеально выглажена. У меня важная встреча, я не могу выглядеть помятым, как твой халат.
Аня смотрела на белую ткань на полу. Это был жест барина, бросающего грязную тряпку холопке. Она медленно встала, чувствуя, как холодеют пальцы. Внутри было пусто, как в выстуженном доме, из которого вынесли всю мебель.
— Я не буду стирать её руками, Кирилл. У меня завтра полная запись с восьми утра. Есть химчистка. Сдай её по дороге на работу.
— Химчистка… — передразнил он её, надевая пижамные штаны. — Конечно. Тебе лишь бы деньги потратить. Мои деньги, заметь. Потому что то, что зарабатываешь ты — это так, на семечки и прокладки. Всё, я хочу спать. И сделай так, чтобы утром я не чувствовал запаха твоей стряпни. Проветри квартиру. Иначе я ночевать здесь не буду.
Он лег в кровать и демонстративно отвернулся к стене, натянув одеяло до самого уха. Аня осталась стоять посреди комнаты. Она смотрела на широкую спину мужа и понимала, что дело не в курице и не в костюме. Это была подготовка. Артподготовка перед чем-то большим и страшным, что надвигалось на их семью, как асфальтовый каток.
В тишине квартиры раздался звук уведомления на телефоне Кирилла, который он оставил на тумбочке. Экран загорелся, высветив сообщение от контакта «Мама»: «Ты всё сказал? Не тяни, сынок. Завтра приеду, помогу расставить точки. Она должна знать своё место».
Аня не стала читать дальше. Она вышла из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. На кухне остывала курица, которую она готовила два часа, стараясь порадовать мужа. Аня взяла тарелку, вывалила содержимое в мусорное ведро и туго завязала пакет. Аппетита не было. Было только четкое, страшное ощущение, что её время в этом доме истекло.
Субботнее утро началось не с привычного запаха кофе, а с резкого, требовательного звонка в дверь. Аня даже не успела снять резиновые перчатки — она как раз отмывала плитку в ванной, стараясь выгнать из головы вчерашний разговор. Кирилл, сидевший в гостиной с ноутбуком и чашкой эспрессо, даже не шелохнулся. Он лишь бросил короткий взгляд на жену, словно ожидая, когда обслуживающий персонал откроет гостям.
На пороге стояла Лариса Дмитриевна. Она выглядела безупречно в своем строгом пальто цвета верблюжьей шерсти и шелковом платке. В руках она держала не торт к чаю, а массивную кожаную сумку, которую тут же вручила подошедшему сыну, даже не взглянув на невестку.
— Кирилл, мальчик мой, у тебя в подъезде пахнет кошками, — вместо приветствия произнесла она, проходя в квартиру и критически оглядывая прихожую. — Тебе, как начальнику отдела, не по статусу жить в таком… демократичном районе. Нужно думать о репутации.
— Мы работаем над этим, мам, — Кирилл тут же расправил плечи, его голос наполнился той самой начальственной вальяжностью. — Сейчас закроем квартал, и я займусь вопросом недвижимости.
Аня молча взяла пальто свекрови. Лариса Дмитриевна наконец соизволила заметить её присутствие. Её взгляд скользнул по резиновым перчаткам, по домашней футболке, по собранным в хвост волосам. В этом взгляде не было ненависти, только холодное, брезгливое удивление, с каким рассматривают пятно плесени на дорогом сыре.
— Аня, деточка, — протянула она, проходя в комнату и проводя пальцем по спинке дивана. — У тебя пыль на карнизах. Я заметила, пока разувалась. Чистота — это лицо хозяйки. Если, конечно, хозяйка не слишком занята пилением чужих ногтей.
— Я как раз убираюсь, Лариса Дмитриевна, — спокойно ответила Аня, снимая перчатки. — Чай будете? Или кофе?
— Чай. Зеленый. И, пожалуйста, в нормальной чашке, а не в тех кружках с надписями, из которых вы пьете. Это вульгарно.
Они уселись в гостиной. Лариса Дмитриевна заняла кресло так, словно это был трон, а Кирилл пристроился рядом на подлокотнике дивана, всем своим видом демонстрируя единство с матерью. Аня поставила поднос на стол и осталась стоять, чувствуя себя официанткой на чужом банкете. Ей никто не предложил сесть.
— Кирилл, я вчера обедала с Петром Сергеевичем, прокурором города, — начала Лариса Дмитриевна, деликатно отпивая чай и тут же морщась, будто ей подали кипяток. — Он был с дочерью, Вероникой. Изумительная девочка. Два высших образования, стажировка в Лондоне, работает в министерстве. Мы разговорились о тебе.
Кирилл оживился, в его глазах загорелся хищный огонек тщеславия.
— И что? Петр Сергеевич знает обо мне?
— Разумеется. Я показала ему твои показатели за прошлый месяц. Он впечатлен. Вероника тоже слушала очень внимательно. Она, знаешь ли, ищет себе ровню. Умного, амбициозного мужчину, с которым не стыдно появиться в обществе.
Лариса Дмитриевна сделала паузу, и в комнате повисла тяжелая, липкая тишина. Она медленно повернула голову к Ане, которая все так же стояла у стола.
— Аня, милая, принеси мне салфетку. Только тканевую. Бумажные — это моветон.
Когда Аня вернулась с салфеткой, разговор уже перешел на другую тему, но атмосфера изменилась. Теперь Кирилл смотрел на жену не просто с раздражением, а с каким-то новым, оценивающим интересом, сравнивая её с невидимой, но идеальной Вероникой.
— Мам, ты же понимаешь, — начал Кирилл, крутя в руках телефон. — Я сейчас на таком уровне, что мне нужен надежный тыл. Партнеры приглашают на закрытые ужины, в театр. Там нужно уметь поддержать беседу о политике, об искусстве.
— Именно, сынок, — подхватила Лариса Дмитриевна, аккуратно промокая губы салфеткой. — Мужчину делает его женщина. Посмотри правде в глаза. Аня — прекрасная работница быта. Она умеет мыть полы, она, наверное, неплохо готовит простые блюда. Но, Кирилл… Ты теперь — элита. Тебе нужна королева, а не служанка. Представь Аню на приеме у губернатора. О чем она будет говорить? О том, как удалять кутикулу? Или о скидках в супермаркете?
Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было унижение, возведенное в абсолют. О ней говорили в третьем лице, в её же собственной квартире, в которую она вложила душу и деньги.
— Я вообще-то закончила экономический, — тихо, но твердо сказала Аня. — И если бы Кирилл не попросил меня пять лет назад поддержать его, пока он искал работу, я бы сейчас тоже строила карьеру. Я пошла в салон, потому что там платили живые деньги каждый день. Деньги, на которые мы жили.
Кирилл резко встал. Его лицо пошло красными пятнами.
— Опять ты за своё! — его голос был сухим и злым. — Сколько можно тыкать мне этими копейками? Ты пошла пилить ногти, потому что это твой уровень, Аня. Тебе там комфортно. Сплетни, сериалы, тупые клиентки. Ты не развивалась. Ты деградировала, пока я учился и рос.
Лариса Дмитриевна удовлетворенно кивнула, словно учитель, чей ученик правильно ответил на сложный вопрос.
— Не кипятись, сынок. Аня просто не понимает. Это нормально для людей её круга. Они держатся за прошлое, потому что у них нет будущего. — Она повернулась к невестке и улыбнулась одними губами, глаза оставались ледяными. — Деточка, никто не умаляет твоих заслуг. Ты была полезна на определенном этапе. Как стартовая ступень ракеты. Но ракета летит дальше, а ступень… ступень отгорает и падает в океан. Такова физика жизни.
— Я не ступень, — Аня сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я твоя жена, Кирилл. Мы клялись быть вместе и в горе, и в радости.
— Клятвы, сказанные в двадцать лет по глупости, не должны ломать жизнь взрослому мужчине, — жестко отрезала Лариса Дмитриевна, поднимаясь с кресла. — Кирилл, я договорилась. Вероника будет ждать нас в «Grand Hotel» через час. Это просто деловой обед. Знакомство. Ты же не упустишь шанс наладить связи с прокуратурой из-за… сентиментальности?
Кирилл посмотрел на мать, потом на Аню. В его взгляде происходила борьба, но она длилась не больше секунды. Страх потерять статус и жажда власти победили остатки совести.
— Я пойду собираться, — бросил он, не глядя жене в глаза. — Аня, погладь мне синий галстук. Тот, шелковый. И побыстрее.
Он вышел из комнаты. Лариса Дмитриевна осталась стоять посреди гостиной. Она подошла к Ане почти вплотную. От неё пахло дорогими, тяжелыми духами, перебивающими запах чистоты, который Аня наводила все утро.
— Не будь дурой, — тихо, почти шепотом произнесла свекровь. — Не цепляйся. Ты ему не пара. Ты тянешь его на дно, в свое болото. Отпусти. Дай ему стать тем, кем он рожден быть. А себе найди кого-нибудь попроще. Водителя, охранника. Кого-то, кто оценит твой борщ и чистые полы.
Она развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками по ламинату. Аня осталась стоять, чувствуя, как внутри разрастается огромная, черная дыра. Её не просто унизили. Её списали со счетов, как устаревшее оборудование, прямо в её присутствии. И самое страшное было в том, что Кирилл, её Кирилл, с которым они ели одну лапшу на двоих и мечтали о море, сейчас стоял в спальне и выбирал запонки для встречи с женщиной, которая была ему «ровней».
Звук поворачивающегося в замке ключа раздался ближе к полуночи. Аня сидела на кухне в темноте, не включая свет, словно надеясь, что если она станет незаметной, надвигающаяся катастрофа пройдет мимо. Но щелчок замка прозвучал как взвод курок пистолета — резко, сухо и необратимо.
Кирилл и Лариса Дмитриевна вошли вместе. Они не разувались тихо, стараясь не разбудить, как это делали нормальные люди. Они вошли как хозяева жизни, с громким смехом, запахом дорогого коньяка и шлейфом чужих, сладких духов. Аня вышла в коридор, щурясь от яркого света, который свекровь тут же включила во всех комнатах.
Кирилл выглядел опьяненным. Не столько алкоголем, сколько собственной значимостью. Его глаза лихорадочно блестели, галстук был слегка ослаблен, а на лице застыла маска превосходства, смешанная с брезгливостью. Он посмотрел на жену, стоящую в дверном проеме, и его улыбка медленно сползла, сменившись гримасой раздражения.
— Ты еще не спишь? — бросил он, проходя мимо неё в гостиную, даже не притормозив. — Ну, тем лучше. Разговор будет коротким.
Лариса Дмитриевна, сияющая, как начищенный самовар, аккуратно повесила пальто. Она посмотрела на Аню с торжествующей жалостью, с какой смотрят на бездомную собаку перед тем, как вызвать отлов.
— Зайди, Аня, — скомандовала она мягким, вкрадчивым голосом. — Кирилл хочет тебе кое-что сообщить. Это касается твоего будущего. Точнее, его отсутствия в этом доме.
Аня прошла в гостиную. Кирилл стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, руки в карманах брюк. Он раскачивался с пятки на носок, собираясь с духом. Ему не было стыдно. Наоборот, он, казалось, наслаждался моментом, чувствуя за спиной мощную поддержку матери.
— Слушай внимательно, я повторять не буду, — начал он, глядя куда-то поверх головы жены. — Сегодняшний вечер открыл мне глаза. Я сидел за одним столом с людьми, которые вершат судьбы города. С прокурором, с его дочерью. Вероника… она потрясающая. Она цитирует Гегеля, она разбирается в винах, она знает три языка. Мы говорили о глобальных рынках, о политике. И знаешь, что я понял, глядя на неё?
Он наконец перевел взгляд на Аню. В его глазах был лед.
— Я понял, насколько я продешевил с тобой.
— В смысле «продешевил»?
— Мама говорит, что ты тянешь меня на дно! Ты — простая маникюрша, а я теперь начальник отдела! Мне стыдно выходить с тобой куда-либо! Мама познакомила меня с дочерью прокурора, она мне ровня! Собирай вещи и уматывай к своим родителям в деревню, мы слишком разные!
— Ты что такое говоришь?!
— Представь нас на приеме: я в смокинге, обсуждаю инвестиции, и ты — с этими своими красными от работы руками, молчащая в углу, потому что не понимаешь ни слова.
— Кирилл, очнись, какая ещё дочь прокурора? — тихо произнесла Аня. Голос её не дрожал, он был сухим и ломким, как старая бумага. — Мы вместе семь лет. Я знаю, какой ты настоящий. Ты любил мои руки, когда они гладили тебя по голове, пока ты ревел из-за увольнения. Ты любил этот «простой мир», когда у нас не было денег на хлеб.
— Замолчи! — рявкнул он, и лицо его исказилось злобой. — Не смей напоминать мне о моей слабости! Это была ошибка. Я был молод, глуп и одинок. Ты просто оказалась рядом, удобная, безотказная. Но я вырос. Я перерос этот брак, как вырастают из детских штанишек.
Лариса Дмитриевна подошла к сыну и положила руку ему на плечо, поощряя продолжить. Этот жест окончательно утвердил расстановку сил: они — семья, клан, элита. Аня — инородное тело, паразит, которого нужно удалить.
— Так что всё! Я всё сказал! И да, дочка прокурора, да, — чеканя каждое слово, произнес Кирилл. — Она мне ровня. У нас общие цели, общий уровень интеллекта, общая среда. Она смотрит на меня с восхищением, а не с упреком за разбросанные носки. С ней я стану еще выше. А с тобой я гнию заживо в этом болоте бытовухи.
Он подошел к Ане вплотную. От него пахло дорогим парфюмом Вероники — сладким, душным запахом предательства.
— Так что всё, собирай вещи и уматывай к своим родителям в деревню. Мы слишком разные, — заявил муж жене, глядя ей прямо в глаза с холодным цинизмом. — Квартира записана на меня, ипотеку закрывал я со своих премий. Твои копейки, которые ты вносила на еду и коммуналку — считай, плата за проживание с таким мужчиной, как я.
— Ты выгоняешь меня в ночь? — спросила Аня. Внутри у неё что-то оборвалось. Не было ни боли, ни обиды — только гулкая пустота, как после контузии.
— Не в ночь, а в новую жизнь, соответствующую твоему статусу, — вмешалась Лариса Дмитриевна, брезгливо поправляя складку на скатерти. — Поезд в твою глушь ходит и утром. Можешь переночевать на вокзале, привыкай к простой жизни. Здесь тебе больше не место. Эта квартира должна быть стерильной перед приходом Вероники. Ей не нужно дышать пылью, оставшейся от… обслуживающего персонала.
Кирилл усмехнулся. Это был недобрый смешок человека, который наконец-то получил разрешение быть подлецом и гордится этим.
— Ты слышала маму. Я даю тебе час. Собери только своё тряпье. Технику не трогай — ноутбук, телевизор, кофемашину покупал я. Твои здесь только кастрюли и тазы. Вот их и забирай. И валик для одежды не забудь, пригодится шерсть с коров счищать.
Аня смотрела на человека, которого любила треть жизни. Смотрела на его идеально выглаженную рубашку, на запонки, которые выбирала ему на юбилей, на холеные руки. И вдруг отчетливо поняла: перед ней не муж. Перед ней чудовище, выращенное амбициями и материнским ядом. Кирилл, которого она знала, умер. Или его никогда и не существовало. Был только этот пустой, жадный сосуд, который Лариса Дмитриевна наполнила своим тщеславием.
— Хорошо, — просто сказала Аня.
Никаких слез. Никаких мольб. Она увидела в глазах Кирилла разочарование — он ждал истерики, он хотел упиваться своей властью, видеть, как она ползает в ногах, умоляя оставить её хотя бы служанкой. Но она стояла прямо.
— Я соберу вещи. Только помни, Кирилл, — она впервые назвала его по имени так отстраненно, словно обращалась к кассиру в магазине. — Ты поднимаешься высоко. Но падать оттуда будет больно. А страховки у тебя больше нет. Твоя страховка сейчас пойдет собирать чемодан.
— Не каркай! — визгливо крикнула Лариса Дмитриевна, впервые потеряв самообладание. — Убирайся! Чтобы духу твоего здесь не было через сорок минут!
Кирилл молчал. Он уже отвернулся к окну, рассматривая огни ночного города, который, как ему казалось, лежал у его ног. Он уже забыл о существовании жены. В его голове крутились цифры, блеск приемов и улыбка дочери прокурора. Аня для него стала просто мусором, который нужно вынести, чтобы не мешал наслаждаться видом.
Сбор вещей напоминал не отъезд, а обыск в колонии строгого режима. Аня открыла дверцу шкафа, но не успела протянуть руку к вешалкам, как Лариса Дмитриевна, словно коршун, спикировала на неё, заслонив собой содержимое полок.
— Не торопись, милая, — её голос звучал приторно-сладко, но глаза сканировали каждый сантиметр пространства. — Мы должны убедиться, что ты забираешь только свое. То, что соответствует твоему уровню доходов.
Кирилл стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он не помогал, он наблюдал. В его позе читалось нетерпение надсмотрщика, у которого заканчивается смена.
— Этот кашемировый свитер, — Лариса Дмитриевна цепко ухватила вешалку, когда Аня попыталась её снять. — Положи на место. Это бренд, он стоит половину твоей месячной зарплаты. Кирилл покупал его в Милане.
— Я переводила ему деньги за этот свитер, — глухо сказала Аня, чувствуя, как внутри разрастается ледяной ком. — У меня есть выписка из банка.
— Выписка… — фыркнул Кирилл. — Ты переводила копейки на «хозяйство». А я тратил валюту. Оставь. Веронике он, конечно, будет велик, но мама заберет на дачу. Там холодно по вечерам. Не выбрасывать же хорошую вещь из-за того, что её носила ты.
Аня отдернула руку, словно от огня. Она молча достала старый пуховик, который висел в дальнем углу, и потертые джинсы. Это было её. Куплено до брака, до «великой карьеры» Кирилла.
— Вот это правильно, — одобрительно кивнула свекровь. — Скромность украшает. А вот коробку с обувью поставь. Эти сапоги мы брали к корпоративу. Они — часть представительских расходов моего сына. Тебе в деревне грязь месить и резиновых хватит.
С каждой минутой куча вещей на кровати становилась всё меньше, превращаясь в жалкую горстку тряпья. Аня механически складывала в чемодан белье, футболки, старые свитера. Кирилл и его мать методично отсекали всё, что имело хоть какую-то ценность, всё, что могло напомнить Ане о том, что она когда-то была здесь хозяйкой, любимой женщиной, человеком.
Они делили её жизнь, как мародеры делят добычу на поле боя. Фен «Dyson» остался на туалетном столике («Подарок на 8 Марта — это собственность дарителя, если одаряемый не оправдал надежд», — заявила Лариса Дмитриевна). Ноутбук, на котором Аня вела бухгалтерию салона, Кирилл захлопнул прямо перед её носом.
— Там мои клиенты, база данных! — впервые за вечер голос Ани дрогнул.
— Купишь тетрадку в клеточку и перепишешь по памяти, — равнодушно бросил Кирилл. — Ноутбук куплен с моего бонуса. Я его почищу и отдам племяннику. Ему нужнее для учебы, чем тебе для записи ноготочков.
Когда чемодан был собран, Лариса Дмитриевна сделала то, что окончательно уничтожило остатки достоинства в этой комнате. Она подошла к чемодану.
— Отойди, — скомандовала она. — Я проверю. Мало ли, вдруг ты случайно прихватила серебряную ложечку или, не дай бог, запонки Кирилла. Уходящие слуги часто грешат мелким воровством.
Аня отступила к стене. Она смотрела, как ухоженные руки свекрови с дорогим маникюром роются в её нижнем белье, перетряхивают носки, прощупывают карманы джинсов. Это было омерзительно, грязно, но Аня не могла пошевелиться. Она словно наблюдала за вскрытием собственного трупа.
Кирилл зевнул, глядя на часы.
— Мам, ну скоро вы там? Мне завтра вставать рано. Вероника пригласила на бранч, нужно выспаться, чтобы лицо было свежим.
— Всё чисто, сынок, — Лариса Дмитриевна выпрямилась, брезгливо отряхнув руки. — Ничего ценного. Только хлам. Можешь закрывать.
Аня застегнула молнию. Чемодан был легким. Семь лет жизни уместились в десять килограммов старой одежды. Она накинула куртку, взяла сумку и пошла в прихожую. Кирилл даже не посторонился, ей пришлось боком протискиваться мимо него, задевая плечом косяк.
В прихожей она остановилась. Рука потянулась к ключам от машины, лежащим на тумбочке. Старенький «Форд» был оформлен на Кирилла, но ездила на нем только она.
Кирилл перехватил её движение. Он накрыл ключи своей широкой ладонью и медленно покачал головой. На губах играла ухмылка победителя.
— Пешком, Аня. Пешком. Машина остается в семье. Тебе бензин заправлять будет не на что, а мне пригодится как вторая, рабочая лошадка. Или продам, куплю Веронике подарок. Серьги, например.
— Ты даже до метро меня не подбросишь? — спросила Аня, глядя в его пустые, стеклянные глаза. На улице шел дождь со снегом, было уже за полночь.
— Такси вызови. Ах да, там же тариф повышенный… — он притворно вздохнул. — Ну, прогуляешься. Освежишь голову. Может, поумнеешь, поймешь, кого потеряла.
Лариса Дмитриевна уже открыла входную дверь, впуская в теплую квартиру холодный сквозняк подъезда.
— Иди с богом, деточка, — сказала она, но в её тоне не было бога. — И забудь сюда дорогу. Кирилл теперь человек государственный, ему скандалы с бывшими приживалками не нужны. Если узнаю, что ты где-то болтаешь лишнее — у нас есть связи в прокуратуре. Сама понимаешь, жизнь тебе устроят веселую. Так что исчезни тихо. Как пыль.
Аня перешагнула порог. Она не оглянулась. За её спиной не было ничего, кроме предательства. Она услышала, как Кирилл сказал матери:
— Нужно завтра клининг вызвать с самого утра. Чтобы ни волоска её не осталось. Вероника не переносит запах дешевизны.
Дверь захлопнулась с тяжелым, металлическим лязгом. Затем дважды провернулся замок. Щелк. Щелк.
Аня стояла на лестничной площадке. В тишине подъезда было слышно, как за дверью её бывшей квартиры, её бывшего дома, раздается смех. Они смеялись легко и непринужденно, обсуждая планы на завтра, меню бранча и новую жизнь, в которой для неё не осталось места даже в виде воспоминания.
Она взялась за ручку чемодана и покатила его к лифту. Колесики грохотали по кафелю, эхом отлетая от стен. Лифт не работал. Аня вздохнула, подхватила чемодан и начала спускаться по лестнице пешком, в темноту первого этажа, навстречу холодной ночи. В кармане завибрировал телефон — пришло уведомление от банка: «Карта заблокирована владельцем счета». Кирилл не стал ждать утра.
Аня вышла из подъезда под ледяной дождь. Она подняла воротник, вдохнула сырой воздух и сделала первый шаг прочь от дома, где её «съели» заживо. В окнах пятого этажа горел яркий, праздничный свет. Там праздновали победу. Но Аня знала одно: хищники в той квартире рано или поздно начнут жрать друг друга, когда закончится другая еда. А она была свободна. Голая, босая, ограбленная, но живая…
