— Мама говорит, что наши дети растут глупыми и невоспитанными, потому что у тебя плохая генетика! Я не хочу, чтобы мои сыновья были похожи на твою родню из деревни! Мама нашла мне достойную партию из профессорской семьи, которая родит мне гениев! Я подаю на развод и требую тест ДНК, может, эти дети вообще не от меня! — заявил муж жене, не отрываясь от укладывания шелковых галстуков в специальный дорожный органайзер.
Эдуард произносил эти слова буднично, сворачивая ткань в тугие, идеальные рулоны и сортируя их по оттенкам: от глубокого индиго до благородного бордо. Его движения были точными, выверенными, словно он не вещи собирал, а готовил стерильные инструменты для сложной операции по ампутации части собственной жизни.
Наталья стояла в дверном проеме спальни, держа в руках высокую стопку свежевыстиранного детского белья. Запах кондиционера «Альпийская свежесть» казался теперь неуместно уютным в комнате, которая стремительно превращалась в чужое, казенное помещение. Она не уронила стопку, не ахнула, не сползла по стене в театральном обмороке. Она просто замерла, глядя на идеально выбритый затылок мужа, который блестел под светом люстры, и чувствовала, как внутри неё что-то щелкает и ломается. Не сердце, нет. Скорее, механизм уважения к человеку, с которым она прожила тринадцать лет.
— Ты сейчас серьезно? — спросила она. Голос был сухим, лишенным вибраций, похожим на шелест сухой бумаги. — Ты собираешь чемодан и несешь эту чушь, потому что Денис получил тройку по математике, а Антон вчера громко рыгнул за столом?
Эдуард резко развернулся. В его глазах, обычно скрытых за дорогими очками в тонкой золотой оправе, светилось холодное, почти фанатичное раздражение. Он поправил манжет рубашки, брезгливо оглядывая комнату, словно впервые заметил дешевые обои, которые они клеили вместе пять лет назад, смеясь и пачкаясь в клее.
— Не упрощай, Наташа. Это твоя вечная проблема — ты всё упрощаешь до уровня бытовухи и физиологии. Тройка по математике — это не просто оценка. Это симптом. Рыгание за столом — это не случайность. Это маркер. Индикатор того, что исходный материал оказался бракованным.
Он подошел к комоду и взял в руки фотографию в рамке, где они вчетвером улыбались на фоне моря. Эдуард посмотрел на снимок с выражением, с каким искусствовед смотрит на грубую, оскорбительную подделку великого мастера, а затем перевернул рамку лицом вниз, чтобы не видеть эти лица.
— Я долго анализировал ситуацию. Инесса Марковна помогла мне сопоставить факты, на которые я закрывал глаза из-за… скажем так, гормональной привязанности к тебе. Посмотри на них трезво. Им десять и двенадцать лет. В этом возрасте Моцарт уже писал симфонии, а Ландау поступал в университет. А наши сыновья? Они смотрят идиотские ролики в интернете, где люди едят на камеру, и мечтают стать блогерами. У них пустые глаза, Наташа. Глаза обывателей.
Наталья медленно прошла вглубь комнаты и аккуратно положила белье на край кровати, прямо рядом с его раскрытым чемоданом из натуральной кожи. Она посмотрела на мужа с тяжелым, изучающим любопытством, будто видела перед собой редкий, но ядовитый вид насекомого.
— Они обычные дети, Эдик. Они здоровые, активные мальчишки. Антон прекрасно рисует, он занял второе место на городском конкурсе, ты забыл? А Денис собрал того сложного робота из конструктора без инструкции за два вечера. Это тоже «пустые глаза»?
— Конструктор! — фыркнул Эдуард, возвращаясь к шкафу и снимая с вешалок свои пиджаки. — Это механическая работа, уровень заводского рабочего. Твоего отца, например. Генетика — упрямая вещь, её не обманешь кружками рисования. Я надеялся, что мои гены доминируют, что я смогу перебить эту твою… крестьянскую простоту, тягу к земле и простым радостям. Но нет. Природа взяла свое. Они похожи на тебя. Они думают как ты. Мелко, приземленно. Их горизонт планирования — «поесть, поспать, купить новые кроссовки». В них нет искры. Нет полета мысли.
Он небрежно бросил пиджак на кровать, едва не задев стопку детских футболок, словно боялся заразить свою одежду вирусом посредственности.
— Я создан для большего, Наташа. Я чувствую в себе потенциал, который здесь, в этой душной атмосфере борщей, дешевых сериалов и разговоров о скидках в супермаркете, просто гниет. Мама права. Я трачу свой уникальный генофонд впустую. Мне сорок лет. У меня еще есть время начать все сначала. С чистого листа. С правильной женщиной, чей интеллектуальный уровень соответствует моему.
— С женщиной из профессорской семьи? — уточнила Наталья, скрестив руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым. — С той самой, которую нашла твоя мама? Это как подбор племенной кобылы на конном заводе, я правильно понимаю? Тебе принесли родословную, показали зубы, и ты согласился?
Эдуард поморщился, словно от резкой зубной боли, и покачал головой.
— Опять эти твои грубые, колхозные сравнения. «Кобыла». Как это вульгарно и примитивно. Вероника — доктор филологических наук. У нее родословная, которой можно гордиться. Ее дед переписывался с академиком Лихачевым. В ее семье культ знаний, а не культ жареной картошки с салом. Она понимает меня с полуслова. Она видит во мне то, что ты никогда не могла разглядеть за своим ограниченным кругозором. Интеллектуала. Мыслителя.
Наталья обвела взглядом спальню. На полу, у кресла, валялись носки Эдуарда, которые он, по своему обыкновению, не донес до корзины ровно полметра. На тумбочке стояла чашка с недопитым вчерашним кофе, покрывшаяся маслянистой пленкой. Великий мыслитель и интеллектуал не утруждал себя бытом, считая это ниже своего достоинства.
— Значит, ты уходишь делать гениев, — констатировала она, не повышая голоса. — А этих двоих куда? В утиль? В отбраковку? Ты понимаешь, что говоришь о живых людях? О своих сыновьях, которые тебя любят, идиот ты самовлюбленный.
— Не смей меня оскорблять, — ледяным тоном оборвал её Эдуард. Он с силой захлопнул чемодан, и замки щелкнули, как затвор пистолета. — Любят? Это не любовь, это привязанность иждивенцев к кормильцу. Я не собираюсь бросать их на произвол судьбы, я буду платить алименты, как положено по закону. Но тратить свою душу, свое время на воспитание очевидных посредственностей я больше не намерен. Я устал тянуть этот воз. Я хочу приходить домой и обсуждать Гегеля, а не двойки по физкультуре.
Он выпрямился, поправил воротник перед зеркалом и посмотрел на жену сверху вниз через отражение.
— И насчет ДНК я не шутил. Посмотри на Дениса. У него широкий нос и скошенный подбородок. В нашей породе таких лиц не было. У Инессы Марковны тонкие черты лица, аристократические. А этот… вылитый твой брат-тракторист. Я не удивлюсь, если выяснится, что я вообще не имею к ним биологического отношения. Это было бы даже облегчением. Это сняло бы с меня ответственность за их интеллектуальное фиаско.
Наталья молчала. Она смотрела на человека, с которым делила постель и жизнь, и видела совершенно чужого, неприятного мужчину с бегающим взглядом и раздутым самомнением. В соседней комнате послышался грохот и смех — мальчишки играли в приставку, не подозревая, что за стеной их только что списали со счетов, как бракованный товар. Звук живой жизни ворвался в стерильное безумие спальни, делая слова Эдуарда еще более чудовищными.
— Ты жалок, Эдик, — сказала она тихо, и в её голосе прозвучала не злость, а брезгливость. — Собирай свои тряпки быстрее. Пока дети не вышли и не увидели, какое ничтожество их отец.
Эдуард аккуратно положил поверх пиджаков книгу в твердом переплете — «Так говорил Заратустра». Это выглядело как финальный штрих в натюрморте его безумия. Он повернулся к жене, поправляя очки, и его лицо приняло выражение снисходительного лектора, вынужденного объяснять первокурснице очевидные истины квантовой механики.
— Ты спрашиваешь, кто она? — переспросил он, хотя Наталья молчала. — Вероника — это не просто женщина. Это эталон. Когда она говорит, она цитирует Бродского, а не пересказывает сплетни из парикмахерской. Она играет на виолончели. У неё пальцы пианистки, длинные, тонкие, а у тебя? Посмотри на свои руки.
Наталья инстинктивно сжала ладони в кулаки. Её руки были обычными, с коротким маникюром, слегка огрубевшие от готовки и уборки той самой квартиры, в которой Эдуард годами строил из себя непризнанного гения.
— Дело не только в виолончели, — продолжал он, расхаживая по комнате. — Дело в микромоторике, в мимике. Я давно за тобой наблюдаю, Наташа. Ты замечала, как ты смеешься? Громко, открывая рот, запрокидывая голову. Это плебейский смех. В нем нет сдержанности. А как ты режешь хлеб? К себе! Ты тянешь нож к себе, как какая-то крестьянка в поле. Это атавизм, понимаешь? Генетическая память предков, которые боялись уронить крошку на земляной пол. Вероника режет от себя. Изящно.
— Ты сейчас серьезно сравниваешь способы нарезки батона? — тихо спросила Наталья. В её голосе прорезалась сталь. — Ты уходишь к другой женщине, потому что я неправильно держу нож?
— Это маркеры деградации! — повысил голос Эдуард. — Мелочи выдают породу. Я не могу позволить, чтобы мои будущие дети видели такой пример. Среда формирует сознание. Если ребенок видит мать, которая смотрит ток-шоу и ест бутерброды на ходу, он вырастет потребителем. Вероника создаст атмосферу элитарного клуба. Там будут звучать французская речь и классическая музыка. Там будет культ разума.
Наталья сделала шаг вперед. Её спокойствие, которое она удерживала из последних сил, начало трансформироваться в холодную, злую решимость. Она вдруг увидела мужа без привычного флера «творческой натуры». Перед ней стоял обычный менеджер среднего звена с залысинами и непомерно раздутым эго.
— Элитарный клуб? — переспросила она, и на её губах появилась жесткая усмешка. — Эдик, очнись. Ты работаешь логистом на складе автозапчастей. Твоя «интеллектуальная деятельность» заключается в том, чтобы не перепутать накладные на бамперы и глушители. О каком полете мысли ты говоришь? Ты последний раз читал что-то сложнее инструкции к телевизору три года назад, и то, потому что не мог настроить каналы.
Лицо Эдуарда пошло красными пятнами. Он ненавидел, когда ему напоминали о его работе. В его вселенной он был стратегом, управляющим потоками, а не клерком.
— Я оптимизирую процессы! — взвизгнул он. — Я выстраиваю сложные логистические цепочки! Это требует аналитического ума! Но тебе не понять, твой потолок — это маникюрный салон.
— Аналитического ума? — Наталья рассмеялась, и этот смех был совсем не громким, а коротким и злым, как пощечина. — Эдик, давай вспомним твой диплом. Тот самый, про «Философские аспекты управления». Кто его писал? Вспомни. Кто сидел ночами, перелопачивая источники, пока ты лежал на диване с «мигренью от перенапряжения»? Я писала. Я, дочь тракториста и «плебейка». А ты на защите двух слов связать не мог, пока я тебе шпаргалки в пиджак не рассовала.
Эдуард замер. Удар попал в цель. Он судорожно схватился за ручку чемодана, словно это был спасательный круг.
— Это ложь, — прошипел он. — Я руководил процессом. Я давал тебе тезисы. Ты была просто стенографисткой моих идей.
— Идей? Твоя единственная идея была — скачать все из интернета! — Наталья наступала. — Ты завалил две сессии, Эдик. Тебя хотели отчислить. Твоя мама бегала по деканату с конвертами, а я писала за тебя курсовые. И теперь ты стоишь тут и рассуждаешь о моей генетике? Да если бы не я, ты бы сейчас не логистом работал, а грузчиком на том же складе! Ты — посредственность, Эдуард. Серая, ленивая посредственность, которую мама убедила в гениальности.
— Замолчи! — рявкнул он. — Ты просто завидуешь! Ты понимаешь, что я перерос тебя, и пытаешься утащить обратно в свое болото. Мой потенциал спал! Он был подавлен твоей приземленной аурой! Ты высасывала из меня энергию своими борщами и ипотеками! С Вероникой я расцвету!
Он схватил с полки папку с документами и швырнул её в чемодан. Бумаги рассыпались, но он даже не попытался их собрать.
— Ты никто, Наташа. Ты просто инкубатор, который дал сбой. Твои дети — это твоя копия. Такие же ограниченные. Денис не может выучить таблицу умножения без слез, а Антон рисует каких-то монстров. Где здесь мой интеллект? Где здесь порода? Её нет! Потому что твои гены — это сорняк, который задушил мою культурную пшеницу.
Наталья смотрела на него и понимала, что спорить бесполезно. Он построил вокруг себя крепость из иллюзий, и любой факт, противоречащий его величию, просто отскакивал от стен. Но ей нужно было сказать последнее слово. Не для него. Для себя.
— Твоя «пшеница» гнилая, Эдик, — сказала она тихо. — И знаешь, что самое смешное? Вероника, эта твоя доктор наук… Если она действительно такая умная, как ты говоришь, она вышвырнет тебя через месяц. Как только поймет, что ты пустой. Что внутри у тебя ничего нет, кроме маминых сказок о твоей исключительности.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Эдуард победно выпрямился, словно прибыла кавалерия.
— А вот и мама, — провозгласил он с торжеством. — Сейчас она объяснит тебе, кто есть кто. Она, в отличие от тебя, видит людей насквозь.
Дверь распахнулась, впуская в квартиру запах дорогих, тяжелых духов и ощущение надвигающейся инспекции.
В прихожую вошла Инесса Марковна. Она не постучала, хотя дверь была не заперта, а открыла её своим ключом, который хранила «на случай пожара или вашей полной бытовой некомпетентности». Женщина стряхнула с зонта невидимые капли дождя прямо на коврик и окинула квартиру взглядом санитарного инспектора, вошедшего в чумной барак. На её лице, покрытом толстым слоем пудры, застыло выражение брезгливой жалости.
— Ну что, Эдуард, ты готов? — спросила она, даже не посмотрев в сторону невестки. Её голос звучал ровно, как метроном. — Вероника Андреевна не любит ждать. У неё расписана каждая минута, она сейчас заканчивает статью для вестника академии наук. Не хотелось бы начинать новую жизнь с опоздания.
На шум из детской выглянули мальчишки. Денис, младший, держал в руках джойстик, а Антон, старший, настороженно смотрел на бабушку исподлобья. Они привыкли, что визиты Инессы Марковны всегда заканчивались проверкой дневников и лекциями о том, как правильно держать вилку, но сегодня в воздухе висело что-то другое. Тяжелое, липкое напряжение, от которого хотелось спрятаться под одеяло.
— Бабушка? — неуверенно позвал Денис. — А папа куда-то уезжает?
Инесса Марковна медленно повернула голову к внукам. Она не улыбнулась, не раскрыла объятия. Она подошла к ним на шаг, щурясь, словно рассматривала дефекты на старой вазе в антикварной лавке.
— Не сутулься, — бросила она Антону, ткнув его сухим пальцем в плечо. — Господи, Эдуард, ты только посмотри на это. Подойди сюда. Встань рядом с ними.
Эдуард послушно приблизился, встав так, чтобы свет из коридора падал на лица детей.
— Видишь? — Инесса Марковна провела рукой в воздухе, очерчивая контур головы старшего внука. — Посмотри на надбровные дуги. Они слишком выступают. А линия челюсти? Грубая, тяжелая. Это не наша кость, Эдик. У твоего деда, царство ему небесное, было высокое, благородное чело. А здесь… здесь мы видим типичное влияние крестьянской крови. Широкая кость, созданная для плуга, а не для скрипки.
Наталья почувствала, как кровь прилила к лицу, но это был не румянец смущения, а жар ярости. Она шагнула вперед, закрывая собой детей, как львица закрывает детенышей от хищника.
— Не смейте, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Не смейте рассматривать моих детей как племенной скот. Убирайтесь отсюда. Оба.
Инесса Марковна наконец удостоила невестку взглядом. В её глазах не было ненависти, только холодное, научное презрение.
— Почему же как скот? — удивилась она, поправляя жемчужную нить на шее. — Я говорю о фактах, милочка. Генетика — это наука, она не знает жалости и политеса. Мы провели эксперимент. Ты была… скажем так, допустимой погрешностью. Мы надеялись, что сильные гены Эдуарда подавят твою простоватость. Но, увы. Рецессивные признаки победили. Посмотри на их руки. Пальцы-сосиски. Какой рояль? Им только лопату держать.
— Мам, они слышат, — слабо попытался вставить Эдуард, но мать лишь отмахнулась.
— Пусть слышат. Им полезно знать свое место в пищевой цепочке. Иллюзии вредны, Эдуард. Ты тратишь ресурсы на тупиковую ветвь эволюции. Вероника родит тебе детей с тонкими пальцами и абсолютным слухом. А эти… — она брезгливо кивнула на замерших мальчишек. — Эти пусть растут в своей естественной среде. Среди дешевых обоев и разговоров о скидках в «Пятерочке».
Наталья вдруг рассмеялась. Громко, страшно, запрокидывая голову — именно так, как ненавидел её муж.
— Интеллигенция… — протянула она, глядя прямо в глаза свекрови. — Вы себя в зеркало видели, «графиня»? Какая наука? Какая генетика? Инесса Марковна, вы тридцать лет проработали в паспортном столе, выдавая справки за шоколадки. Ваша «профессорская» библиотека состоит из собраний сочинений, которые вы купили по цвету корешков, чтобы они подходили к обоям! Вы ни одной книги оттуда не открыли!
— Как ты смеешь… — начала задыхаться свекровь, пятнами покрываясь красным.
— Смею! — перебила Наталья, наступая на неё. — Вы говорите о породе? Ваш отец, «благородный дед с высоким челом», был обычным завхозом в бане, который воровал веники и мыло! А вы? Вы всю жизнь строили из себя аристократку, презирая всех вокруг, только чтобы забыть, как торговали паленой водкой в ларьке в девяностые, чтобы купить Эдику его первую скрипку, которую он разбил об стену!
Эдуард дернулся, словно получил пощечину.
— Это ложь! — взвизгнул он. — Мама работала в архиве!
— В архиве? — Наталья горько усмехнулась. — Спроси у тети Вали, откуда у нас деньги на первую машину были. Твоя мама — обычная хабалка, Эдик, которая надела шляпку и выучила три умных слова. И ты такой же. Вы оба — мыльные пузыри. Вы придумали себе «голубую кровь», чтобы не чувствовать себя ничтожествами. А мои дети — настоящие. Они живые. У них есть душа, в отличие от вас, сушеных вобл.
Инесса Марковна побледнела так, что пудра на её лице стала похожа на штукатурку. Она схватилась за сердце — театрально, красиво, как учила, но в её глазах мелькнул настоящий страх. Страх того, что грязная правда, которую они годами полировали лаком лжи, вдруг вылезла наружу.
— Эдуард, — прохрипела она. — Уходим. Немедленно. Эта женщина безумна. Она опасна для твоей психики. Я же говорила, что её родня — это дно. Грязь. Она только что доказала это своей истерикой.
— Да, мама, — Эдуард подхватил чемодан, стараясь не смотреть ни на жену, ни на детей. Его руки дрожали. — Ты права. Здесь невозможно дышать. Здесь воняет… плебсом.
Он направился к выходу, перешагивая через игрушечную машинку, валявшуюся на полу. Денис, не выдержав, сделал шаг к отцу.
— Пап! Ты что, правда уйдешь? Совсем? — в его голосе звенели слезы, но он не плакал. Он смотрел на отца с ужасом и надеждой, что это какая-то глупая шутка.
Эдуард остановился в дверях. Он посмотрел на сына, потом на мать, которая уже стояла на лестничной клетке, брезгливо поджимая губы. Выбор был сделан давно, но сейчас его нужно было озвучить.
— Я не могу жить в болоте, Денис, — сказал он, глядя куда-то поверх головы сына. — Когда вырастешь, может быть, поймешь. А может, и нет. Генетика — вещь упрямая. Скорее всего, ты вырастешь таким же, как мать. Ограниченным.
Он вышел за порог. Дверь осталась открытой, впуская холодный сквозняк подъезда. Наталья стояла посреди коридора, чувствуя, как внутри неё разрастается пустота, но вместе с ней — и невероятное, звенящее облегчение. Мальчики молчали, глядя на пустой проем двери, где только что исчез человек, которого они называли папой.
Эдуард замер на пороге, словно забыл выученную реплику. Его рука, сжимающая кожаную ручку чемодана, побелела в костяшках. Он оглянулся на сыновей, которые стояли в коридоре — два маленьких, растерянных столбика в пижамах с динозаврами. В их глазах не было слез, только пугающее, взрослое понимание того, что их мир только что раскололся, и склеить его уже не получится.
— И последнее, — голос Эдуарда зазвенел, ударяясь о стены тесной прихожей. — Я подаю на развод и требую тест ДНК. Может, эти дети вообще не от меня! Я не верю, что моя кровь могла дать такой… такой пресный результат. Я хочу юридического подтверждения, что я не имею отношения к этому генетическому сбою.
Инесса Марковна, уже стоявшая на площадке, одобрительно кивнула, поправляя воротник пальто.
— Правильно, сынок. Мы должны очистить твою биографию перед вступлением в достойную семью. Вероника не должна воспитывать чужих бастардов, если вдруг выяснится, что твоя жена была не так уж проста.
Наталья медленно выдохнула. В груди, там, где еще минуту назад клокотала ярость, вдруг стало пусто и звонко, как в вымерзшем лесу. Она подошла к детям, развернула их за плечи и подтолкнула в сторону их комнаты.
— Идите к себе. Закройте дверь и наденьте наушники. Живо.
Мальчики подчинились беспрекословно. Щелкнул замок детской. Теперь в коридоре остались только трое взрослых, и воздух между ними можно было резать ножом. Наталья повернулась к мужу и свекрови. Её лицо было спокойным, почти расслабленным — так выглядит человек, который только что сбросил с плеч мешок с цементом.
— Тест ДНК? — переспросила она, глядя прямо в переносицу мужа. — Обязательно сделай, Эдик. Не пожалей денег. Закажи самый развернутый, с полным анализом родословной.
— Я так и сделаю! — выплюнул Эдуард. — Ты боишься? Боишься, что вскроется твоя неверность?
— Я боюсь другого, — Наталья усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Я боюсь, что тест подтвердит твое отцовство. Для мальчиков это будет худшей новостью. Знать, что половина их крови принадлежит трусу и предателю, который отказался от них из-за формы ушей и оценок. Но я согласна. Пусть делают. Я хочу бумагу с печатью, где будет написано, что ты им никто. Чтобы в старости, когда твоя «профессорская дочка» выставит тебя за дверь, ты не приполз к ним за стаканом воды.
— Не смей так говорить о Веронике! — взвизгнула Инесса Марковна, пытаясь заслонить сына своим грузным телом. — Она родит ему гениев! А твои щенки будут всю жизнь крутить гайки, как их дед!
Наталья сделала шаг вперед, загоняя их своим напором на лестничную клетку.
— Гениев? — она понизила голос до шепота, но этот шепот был слышен, казалось, на всех этажах. — А ты уверен, Эдуард, что твоя драгоценная генетика вообще чего-то стоит? Ты так носишься со своим «происхождением», со своей «голубой кровью». А ты никогда не спрашивал маму, почему у твоего «покойного отца-академика» нет ни одной научной публикации? Почему в доме нет ни одной его фотографии, кроме того размытого снимка в парке?
Инесса Марковна дернулась, будто получила удар током. Её лицо пошло серыми пятнами, губы задрожали.
— Замолчи! — прошипела она. — Не слушай её, Эдуард, она бредит от горя! Уходим!
— Нет, пусть послушает, — Наталья вцепилась взглядом в свекровь. — Давай, Инесса, расскажи сыну правду. Расскажи про генетику. Почему Эдик в детстве так плохо учился, пока я не начала его тянуть? Почему у него склонность к полноте и слабые сосуды? Может, потому что его папа был не мифическим профессором, который «погиб в экспедиции», а обычным водителем-экспедитором, который возил спирт в твой ларек в девяносто шестом? Тот самый дядя Валера, который потом спился и замерз под забором?
Эдуард застыл. Чемодан выскользнул из его руки и с глухим стуком упал на бетонный пол подъезда. Он медленно повернул голову к матери. В его взгляде был не вопрос, а ужас разрушения фундамента.
— Мама? — его голос дрогнул. — О чем она говорит? Какой Валера? Отец же был…
— Она врет! — взвизгнула Инесса Марковна, но её глаза бегали, избегая взгляда сына. — Она просто хочет сделать нам больно! Ты — элита! Ты — мой сын!
— Ты — сын продавщицы и алкоголика, Эдик, — жестко закончила Наталья, отчеканивая каждое слово. — Вся твоя «порода» — это мамины выдумки, чтобы скрыть свой позор. Ты такой же «плебей», как и я, только я этого не стыжусь и работаю, а ты живешь в выдуманном мире. Так что иди. Иди к своей Веронике. И молись, чтобы она не потребовала твою родословную до свадьбы. Иначе тебя вышвырнут, как дворнягу, которой ты и являешься.
Наталья схватилась за ручку двери.
— Вон отсюда. Оба. И не вздумайте возвращаться, когда ваша «новая жизнь» рухнет. У моих детей нет отца. И бабушки у них тоже нет. Они сироты при живых родителях, и так будет лучше.
Она с силой захлопнула дверь. Металлический лязг замка прозвучал как выстрел, ставящий точку в длинной и бессмысленной истории.
В подъезде повисла тишина. Эдуард стоял, глядя на грязный бетон под ногами, и не мог заставить себя поднять глаза на мать. Великая теория селекции рассыпалась в прах, оставив после себя только запах старой лжи и дешевых сигарет из прошлого. Инесса Марковна попыталась взять его под локоть, но он резко дернул рукой, сбрасывая её прикосновение. Впервые в жизни он посмотрел на неё не с обожанием, а с отвращением.
За дверью квартиры Наталья прислонилась спиной к холодному металлу и закрыла глаза. Не было ни слез, ни истерики. Было только ощущение невероятной, кристальной чистоты, словно в доме наконец-то открыли все окна после долгой болезни. Она оттолкнулась от двери, прошла в детскую и увидела, что мальчишки сидят на кровати, сняв наушники. Они все слышали.
Она села между ними и обняла обоих. — Мы справимся, — сказала она просто. — Закажем пиццу? — С ананасами? — спросил Денис, шмыгнув носом. — Хоть с гвоздями, — ответила Наталья. — Теперь мы едим то, что хотим мы.
В этот вечер в квартире больше не говорили о генетике. Там просто жили люди…
