— Кто вам разрешил выбрасывать мою еду? Вы в своем уме? Если вам не нравится, как я готовлю, то не ешьте, но не смейте выливать суп в унитаз! — орала невестка на свекровь, когда зашла на кухню и увидела, как та выливает только что приготовленный борщ, потому что он показался ей слишком жирным для желудка её сыночка.
Катя замерла в дверном проеме, судорожно сжимая в руке влажное махровое полотенце. Ещё пять минут назад она была счастливой женщиной, предвкушающей уютный семейный вечер, а теперь её трясло так, что зубы едва не выбивали чечетку. Кухня, которая всё утро наполнялась ароматами домашнего уюта, теперь напоминала поле битвы, где одна армия вероломно уничтожила припасы другой.
Весь этот день Катя посвятила готовке. Она встала пораньше, сходила на рынок к знакомому мяснику, долго выбирала идеальный кусок говяжьей грудинки с сахарной мозговой косточкой. Потом часами колдовала у плиты. Бульон томился на медленном огне, набирая силу и прозрачность, овощи для зажарки нарезались идеальной тонкой соломкой, а свекла тушилась с капелькой уксуса, чтобы сохранить тот самый, густой рубиновый цвет, который так любил Антон. В самом конце, как учила бабушка, Катя растерла в ступке старое сало с чесноком и укропом, добавив эту ароматную смесь в кипящее варево. Это был не суп — это была песня. Густой, наваристый, такой, чтоб ложка стояла. Антон звонил с работы еще в обед, жаловался на сухомятку и мечтал, как вернется домой и съест сразу две тарелки со сметаной и черным хлебом.
И вот теперь этот кулинарный шедевр был безжалостно уничтожен.
Людмила Федоровна стояла у кухонной мойки, держа в руках тяжелую пятилитровую кастрюлю, перевернутую вверх дном. По блестящим стенкам нержавейки стекали сиротливые остатки: капустный лист, пара горошин черного перца и розоватая жижа. Свекровь не выглядела ни испуганной, ни виноватой. Наоборот, на её лице застыла маска брезгливой решимости, с какой работники санэпидемстанции уничтожают партию зараженных продуктов.
— Не визжи, Катерина, у меня от высоких нот давление скачет, — спокойно произнесла Людмила Федоровна, ставя пустую кастрюлю в раковину с таким грохотом, будто ставила печать на приговоре. — Я не просто вылила, я вас спасла. Ты видела, что там плавало? Там же сантиметр жира на поверхности! Это не бульон, это чистый холестерин. Смерть сосудам.
Катя хватала ртом воздух, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком обиды. Она вошла в квартиру буквально на минуту раньше свекрови, успела лишь выключить газ под кастрюлей и юркнула в душ, чтобы смыть с себя кухонные запахи перед приходом мужа. Людмила Федоровна, имевшая свой комплект ключей «на всякий пожарный случай», зашла следом тихо, как тень. И пока Катя намыливала голову, на кухне свершилась казнь.
— Какой холестерин?! — закричала Катя, шагнув к плите. — Это говядина! Свежая, фермерская говядина! Я полдня у плиты простояла! Вы хоть понимаете, что вы наделали? Антон едет домой голодный, он мечтал об этом борще!
— Антон скажет мне спасибо, когда доживет до пятидесяти без язвы и панкреатита, — отрезала свекровь. Она открыла кран и начала демонстративно ополаскивать кастрюлю, смывая остатки Катиного труда. — Я попробовала ложку, и мне сразу дурно стало. Изжога моментальная. Это же отрава, милочка. Нельзя так мужчину кормить, если хочешь, чтобы он был здоров. У Антоши с детства желудок нежный, ему диета нужна, стол номер пять, а ты ему — чеснок, сало, жареное… Варварство.
Катя выскочила в коридор и метнулась в туалет, надеясь на чудо. Может быть, свекровь просто перелила суп? Может быть, это дурацкая шутка? Но чуда не произошло.
Унитаз являл собой зрелище апокалиптическое. Белоснежный фаянс был заляпан жирными красными брызгами. Чаша была забита до отказа густой массой: куски отборного мяса, на которое Катя потратила последние деньги с карты, валялись вперемешку с капустой и картошкой. Жирная оранжевая пленка, та самая, которую так заботливо вываривала Катя, теперь затягивала поверхность воды, источая в тесном пространстве санузла удушливый запах чеснока, смешанный с запахом канализации.
Катя нажала на кнопку слива. Вода зашуршала, поднялась до самого ободка, угрожающе забурлила, но уходить отказалась. Гуща плотно забила сток.
— Вы… вы еще и унитаз засорили! — Катя вернулась на кухню. Голос её дрожал от бессильной ярости. — Вы понимаете, что натворили? Вы уничтожили ужин, испортили продукты и сломали сантехнику!
Людмила Федоровна, уже вытершая руки полотенцем (Катиным, разумеется), лишь отмахнулась, как от назойливой мухи. Она по-хозяйски открыла шкафчик с крупами, переставляя банки и выискивая что-то свое.
— Не преувеличивай. Вода дырочку найдет, уйдет твой борщ, никуда не денется. А продукты твои — это не потеря, а избавление. Лучше сейчас в унитаз, чем потом деньги на лекарства тратить. Где у тебя овсянка? Или рис? Я сварю Антоше легкий супчик на воде. Слизистый. Он обволакивает стенки желудка, успокаивает.
— Положите крупу на место, — прошипела Катя, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и страшное. — Уходите. Вон из моей кухни.
Свекровь медленно повернулась. В её водянистых серых глазах не было ни капли раскаяния, только холодное, железобетонное убеждение в своей правоте. Она смотрела на невестку как на неразумного ребенка, который плачет из-за того, что у него отобрали спички.
— Ишь, раскомандовалась, — усмехнулась Людмила Федоровна, доставая пачку самого дешевого геркулеса, который Катя покупала для масок. — Кухня не твоя, деточка. Квартира на сына записана, он ипотеку платит. А я мать. И я не позволю какой-то неумехе гробить здоровье моего ребенка своими кулинарными экспериментами. Ты бы лучше училась, пока я жива. Смотри и запоминай: сейчас поставим водичку, кинем геркулес, чуть-чуть соли… Никакого масла, боже упаси.
Она чиркнула спичкой и поднесла её к конфорке. Голубой цветок газа вспыхнул, лизнув дно маленького ковшика.
— Не смейте, — Катя сделала шаг вперед, закрывая собой плиту. От её халата пахло дорогим гелем для душа, но этот аромат сейчас тонул в запахе надвигающейся катастрофы. — Я сказала — убирайтесь. Я не дам вам варить эту бурду в моем доме.
— Отойди, — голос свекрови стал жестким, лязгающим. — Иначе я сыну расскажу, как ты на мать кидаешься. Он придет голодный, уставший, а тут ты — истеричка с пустым столом. А я ему кашку сварю. Теплую, полезную. Как в детстве. Так что брысь с дороги и дай пройти к плите.
Катя смотрела на эту женщину и понимала: разговоры кончились. Борщ в унитазе был не просто едой. Это было объявлением войны. Войны на уничтожение, где пленных не берут, а трофеи спускают в канализацию.
Катя дернулась к плите, пытаясь вывернуть ручку конфорки обратно, чтобы перекрыть газ, но Людмила Федоровна оказалась проворнее. Свекровь, несмотря на свой возраст и грузную фигуру, с неожиданной для неё ловкостью выставила бедро, оттесняя невестку от столешницы. Это было движение опытной базарной торговки, привыкшей локтями пробивать себе путь в очереди.
— Не лезь под руку, ошпаришься! — рявкнула она, и в ее голосе прозвучали не заботливые нотки, а лязг металла. — Сказано тебе: Антоше нужно разгрузиться. Ты посмотри на него, у него же лицо серое от твоего жира! Он из вежливости молчит, терпит, потому что воспитанный мальчик, а внутри у него все органы стонут.
Людмила Федоровна схватила пачку геркулеса и, не отмеряя, щедро сыпанула хлопья прямо в холодную воду. Серые, пыльные лепестки овсянки медленно начали намокать, превращаясь в мутную взвесь. Никакого молока, никакого сахара, даже крошечного кусочка сливочного масла — только вода из-под крана и дешевая крупа.
— Вы врете, — Катя отступила на шаг, чувствуя, как её трясет от бессилия и унижения. — Антон обожает мою еду. Он просил этот борщ! Он звонил и спрашивал! Зачем вы это делаете? Вы же просто издеваетесь!
— Я делаю то, что должна делать мать, когда жена — безрукая эгоистка, — парировала свекровь, помешивая варево Катиным любимым половником, тем самым, которым еще час назад Катя с любовью пробовала наваристый бульон. — Ты о его вкусовых сосочках думаешь, чтобы ему вкусно было, сладенько да жирненько. А я о его поджелудочной думаю. Мужик — он как ребенок, что дашь, то и съест. А потом в сорок лет — инфаркт или язва. Вот сварю сейчас кашку-размазню, она стеночки желудка обволочет, успокоит, и никакого гастрита.
Вода в ковшике закипела, и по кухне пополз тоскливый, пустой запах вареного геркулеса. Этот запах, смешиваясь с ароматами чеснока и специй, которые еще витали в воздухе после уничтоженного борща, создавал невыносимый диссонанс. Казалось, сама атмосфера кухни протестует против происходящего насилия. Уютный домашний очаг на глазах превращался в больничную палату для тяжелых больных.
Людмила Федоровна убавила огонь и с видом знахаря, готовящего целебное зелье, продолжила мешать серую клейкую массу.
— Соли бы еще убрать, да ладно, щепотку кину, чтоб совсем пресно не было, — бормотала она себе под нос, полностью игнорируя присутствие хозяйки дома. — А то вы привыкли: соль, перец, уксус… Уксус в суп! Это же надо додуматься! Кислоту в живой организм лить!
— Это рецепт такой! — выкрикнула Катя, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, горячие слезы, но она тут же их смахнула. Плакать перед этой женщиной — значит признать поражение. — Это классический борщ! Все так готовят!
— Все — это кто? Твоя мамаша, у которой желчный вырезали в пятьдесят? — ядовито усмехнулась Людмила Федоровна. — Ну вот и готовь себе, раз у вас в породе желудки луженые. А моего сына не трави. Я его рожала здоровым, здоровым и в гроб класть буду, когда время придет, а не по твоей милости раньше срока.
Катя смотрела на пузырящуюся серую жижу, которая с каждым бульканьем становилась всё больше похожа на клейстер для обоев. Это было не просто блюдо. Это был манифест. Людмила Федоровна варила эту гадость не для Антона, а для неё, Кати. Чтобы показать: «Твое место — у параши, а здесь командую я. Твой труд ничего не стоит. Твое мнение — пыль».
— Вы понимаете, что он это есть не будет? — тихо, с ледяной ненавистью произнесла Катя. — Он придет голодный как волк. Он увидит это… месиво… и ваш пустой ковшик полетит в мусорку.
— А мы посмотрим, — свекровь победно улыбнулась, обнажив ряд зубов с золотыми коронками. — Голод — не тетка. Придет, носом покрутит, а я ему скажу: «Антоша, у Кати суп скис, пришлось вылить. Но мама тут как тут, спасла ужин, сварила полезное». И он съест. И спасибо скажет. И тарелку оближет. Потому что мама плохого не посоветует.
Она выключила газ. Каша в ковшике осела, превратившись в плотный, неприглядный ком серого цвета.
— Тарелку давай, — скомандовала Людмила Федоровна, протягивая руку. — Глубокую. И ложку.
Катя не шелохнулась. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на свекровь тяжелым, немигающим взглядом. Внутри у неё что-то перегорело. Страх ушел, уступив место холодной, расчетливой ярости. Она больше не собиралась играть в вежливость.
— Сами берите, — процедила она. — Если найдете. В моем доме вы больше ничего из моих рук не получите.
— И найду! — фыркнула свекровь, снова начиная греметь дверцами шкафов. — Подумаешь, цаца какая. Тарелки она жалеет. Да я эту квартиру своими деньгами помогала обставлять, когда вы первый взнос платили! Так что тарелки эти — наполовину мои!
Она достала из сушилки любимую Катину пиалу — из тонкого фарфора, с ручной росписью — и с размаху плюхнула в неё два половника серой слизи. Фарфор жалобно звякнул, но выдержал.
— Вот так, — удовлетворенно кивнула Людмила Федоровна, водружая пиалу на стол. — Красота. Чистое здоровье. Сейчас еще хлебушка черствого найду, сухариков наломаю… Свежий-то хлеб — это яд, брожение вызывает.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Катя вздрогнула. Людмила Федоровна замерла с куском хлеба в руке, а затем на её лице расплылась приторно-сладкая улыбка.
— А вот и Антоша, — пропела она, моментально меняя тон с хабалистого на елейный. — Как вовремя. Кашка как раз подостыла.
Дверь открылась, впуская в душную, пропахшую вареным геркулесом и канализацией квартиру свежий морозный воздух и усталого мужчину. Антон переступил порог, шумно втянул носом воздух и нахмурился. Вместо ожидаемого аромата наваристого борща, о котором он грезил полдня, его встретил запах дешевой столовой и странная, напряженная тишина, звенящая, как натянутая струна перед разрывом.
Антон сбросил тяжелую сумку с ноутбуком прямо на пол в коридоре. Гулкий удар отозвался в висках, но усталость моментально отступила перед всепоглощающим чувством голода. Весь день, сидя на бесконечных совещаниях и разбирая таблицы, он держался только на одной мысли: дома ждет Катин борщ. Тот самый, густой, темно-бордовый, в котором ложка стоит, с огромным куском мягкой говядины и чесночной пампушкой. Желудок предательски заурчал, требуя обещанной награды.
Однако вместо пряного аромата укропа и чеснока в нос ударил тошный, сладковатый запах распаренного зерна и чего-то кислого, напоминающего застоявшуюся воду в подвале.
— Антоша! Сынок! — Людмила Федоровна выплыла в коридор, вытирая руки о передник, который она, разумеется, взяла без спроса. Её лицо сияло той особенной, фанатичной радостью, с какой сектанты встречают новообращенных. — А мы тебя заждались! Проходи скорее, руки мой, я тебе уже на стол накрыла.
Антон стянул ботинки, не сводя глаз с матери. Что она здесь делает? И почему Катя не вышла его встречать?
— Привет, мам, — буркнул он, проходя на кухню. — А чем это пахнет? Кать, ты где?
Катя стояла у окна, скрестив руки на груди и отвернувшись к темному стеклу. Её плечи были напряжены так, словно она готовилась к прыжку или удару. Она даже не обернулась на звук его голоса.
Взгляд Антона упал на стол. Вместо глубокой миски с огненным варевом, от которого должен был подниматься аппетитный пар, там стояла сиротливая пиала с серой, клейкой субстанцией. В центре этой дрожащей массы расплывался мутный островок подтаявшей воды — ни масла, ни сахара, ни жизни.
— Это что? — Антон ткнул пальцем в сторону тарелки, чувствуя, как предвкушение ужина сменяется глухим раздражением.
— Это твое спасение, Антоша, — ворковала Людмила Федоровна, пододвигая стул. — Садись, пока тепленькое. Это геркулесовый отвар, слизистый. Самое то для твоего желудка после рабочего дня. Обволакивает, успокаивает, никакой тяжести на ночь.
— Мам, какой отвар? — Антон поморщился, словно у него заболел зуб. — Я здоровый мужик, я есть хочу. Катя же звонила, говорила, что борщ сварила. Где борщ?
Людмила Федоровна тяжело вздохнула, картинно закатив глаза, всем своим видом показывая, как трудно ей приходится с этими неразумными детьми.
— Борщ… — протянула она с брезгливостью. — Ох, Антоша, пришлось мне вмешаться. Катя, конечно, старалась, но переборщила. Жирный он был, сил нет. Пленка сверху в палец толщиной! Я как глянула — сразу поняла: это же прямой путь к гастриту. Нельзя тебе такое, у тебя же наследственность, у дедушки язва была. Пришлось ликвидировать эту отраву, пока ты не наелся.
Антон замер. Слова матери доходили до него медленно, пробиваясь сквозь пелену голода.
— Ликвидировать? — переспросил он. — В смысле? Ты его съела? Или в банку перелила?
— Вылила, — просто сказала Катя от окна. Голос её был глухим и ровным, лишенным эмоций, и от этого стало по-настоящему жутко. — Она вылила его в унитаз. Весь. Пять литров.
Антон перевел взгляд с жены на мать. Людмила Федоровна стояла, гордо вскинув подбородок, уверенная в своей правоте, как памятник.
— И правильно сделала! — заявила она. — Лучше продукты перевести, чем потом тебя по больницам таскать. Ты мне еще спасибо скажешь. Ешь кашу, она полезная, я специально на воде варила, чтобы нагрузку снять.
Антон молча развернулся и вышел в коридор.
— Ты куда? — крикнула ему вслед мать. — Руки мыть? Полотенце чистое возьми!
Он не ответил. Ноги сами несли его к двери санузла, откуда тянуло тем самым странным, сладковато-гнилостным запахом, который он почувствовал еще с порога. Он дернул ручку, включил свет и застыл.
Зрелище было гротескным. Унитаз, обычно сверкающий чистотой, выглядел как место бойни. Вода стояла почти у самого края — мутная, красно-бурая жижа, в которой плавали куски разваренного мяса, щедрые ломти картофеля и белесые ленты капусты. Поверхность затягивала плотная, застывающая оранжевая корка жира, усыпанная черными точками перца.
Посередине этого хаоса, словно айсберг, возвышался огромный кусок говядины на кости — тот самый, который он так любил обгладывать. Он застрял в узком проходе, заблокировав смыв намертво.
Антон смотрел на этот кулинарный труп, и в его голове что-то щелкнуло. Пазл сложился.
Перед глазами пронеслись картинки из детства. Вареная куриная грудка без соли, которую невозможно проглотить. Слипшийся рис. Паровые котлеты цвета мокрого картона. Вечные причитания матери: «У тебя слабый желудок», «Тебе нельзя жареное», «Это для твоего же блага». Он ел эту безвкусную дрянь годами, давясь и ненавидя еду, искренне веря, что он болен.
Но когда он съехал от матери и начал жить сам, а потом с Катей, выяснилось, что его желудок способен переваривать гвозди. Что шашлык, острые крылышки, жареная картошка с грибами — это не яд, а счастье. Что у него нет никакого гастрита, никакой язвы, никакой «наследственной слабости».
Была только мать. И её маниакальное желание контролировать, что попадает в его рот, а значит — и в его жизнь.
Сегодня она не просто вылила суп. Она пришла в его дом, чтобы снова надеть на него этот поводок из паровой диеты. Она решила, что имеет право решать за него, взрослого тридцатилетнего мужика, что ему вкусно, а что — вредно.
Голод исчез. На его место пришла холодная, звенящая ярость. Она поднималась откуда-то из желудка, заполняя собой всё пространство, вытесняя усталость и сомнения.
Антон протянул руку и нажал на кнопку слива, хотя понимал, что это бесполезно. Вода лишь дернулась, подняв со дна хлопья свеклы, и замерла, угрожая перелиться через край. Этот звук — бульканье забитой канализации — стал последней каплей.
Он вернулся на кухню. Шаги его были тяжелыми, как удары молота.
Людмила Федоровна уже сидела за столом и сама наворачивала овсянку, причмокивая.
— Ну что, помыл руки? — спросила она с набитым ртом. — Садись, а то совсем остынет, придется подогревать, а повторный разогрев убивает витамины…
Антон подошел к столу. Он не кричал. Лицо его было белым, как мел, а скулы свело так, что на щеках заходили желваки. Он молча взял пиалу с кашей. Она была теплой, склизкой на ощупь.
— Антоша? — мать перестала жевать, почувствовав неладное. В его глазах она увидела то, чего никогда раньше не замечала — полное отсутствие сыновней покорности.
— Витамины, говоришь? — тихо спросил он, глядя на серую массу в тарелке. — Полезно, говоришь?
— Конечно… Это же сложные углеводы… — пробормотала она, опуская ложку.
— Кать, — не оборачиваясь, позвал Антон. — Открой мусорное ведро. Пожалуйста.
Катя, мгновенно поняв его, распахнула дверцу под мойкой и выдвинула ведро.
Антон медленно, глядя матери прямо в глаза, перевернул пиалу. Тяжелый шлепок прозвучал в тишине как выстрел. Серая масса, «спасение желудка», плюхнулась поверх картофельных очистков.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Людмила Федоровна, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад. — Я старалась! Я варила! Продукты переводишь?!
— Это ты перевела продукты, мама, — голос Антона был спокойным и страшным. — Ты уничтожила мой ужин. Ты засорила мой унитаз. И ты пыталась накормить меня этим дерьмом, которым пичкала всё детство.
Он шагнул к ней. Людмила Федоровна невольно попятилась, уперевшись спиной в холодильник.
— Я забочусь о тебе! — закричала она, переходя на привычный ультразвук. — Ты больной! У тебя гастрит! Эта девка тебя угробит своим жиром!
— У меня нет гастрита, — чеканя каждое слово, произнес Антон. — У меня есть только одна хроническая болезнь. Ты. И кажется, я нашел лекарство.
Он жестко взял её под локоть. Пальцы сжались на мягкой ткани кофты так сильно, что свекровь ойкнула. Это было не прикосновение сына. Это была хватка конвоира.
— Вон, — сказал он. — Вон из моего дома. И забери свою кастрюлю с кашей, если она тебе так дорога.
Антон тащил мать по узкому коридору «хрущевки» как нашкодившего кота, которого поймали за порчей тапок. Никакой почтительности, никакой сыновней нежности — только жесткая, механическая сила. Его пальцы, словно стальные клещи, впились в рыхлое предплечье Людмилы Федоровны чуть выше локтя, заставляя её семенить ногами, чтобы не упасть.
— Отпусти! Ты мне руку сломаешь! Идиот, ты что творишь?! — визжала свекровь, пытаясь свободной рукой уцепиться за дверной косяк ванной комнаты, откуда продолжало нести прокисшей канализацией. — Ты с ума сошел! Она тебя опоила чем-то! Это приворот!
— Ногами перебирай, — глухо бросил Антон, срывая её руку с косяка рывком, от которого у Людмилы Федоровны хрустнул плечевой сустав. — Обувайся. Быстро.
Они влетели в прихожую. Антон толкнул мать к банкетке так, что она тяжело плюхнулась на сиденье, сбив бедром рожок для обуви. Её лицо пошло красными пятнами, грудь ходила ходуном от одышки и возмущения. Она никогда, ни разу в жизни не видела сына таким. Она привыкла видеть его послушным, виноватым, жующим ненавистную паровую котлету, но не таким — холодным и бешеным.
Катя стояла в дверях кухни, прижав ладони к горящим щекам. Ей было страшно, но это был страх смешанный с диким, первобытным торжеством. Она видела, как рушится империя, годами строившаяся на подавлении и псевдозаботе.
— Я никуда не пойду! — Людмила Федоровна вцепилась в сиденье банкетки обеими руками. — Это квартира моего сына! Я имею право здесь находиться! Я полицию вызову! Ты пьяный, что ли?
Антон не стал вступать в дискуссии. Он схватил с вешалки её пальто — тяжелое, драповое, пахнущее нафталином и старой пудрой, — и швырнул его ей на колени.
— Одевайся, или пойдешь в одном халате на мороз, — его голос звучал ровно, но в нем слышался скрежет металла. — Считаю до трех. Раз.
— Антоша, опомнись! — заголосила свекровь, понимая, что он не шутит. Она судорожно начала попадать ногами в сапоги, даже не расстегнув молнии. — Ты же пожалеешь! Ты завтра же приползешь ко мне с изжогой! Кто тебе бульон сварит? Эта? Да она тебя в гроб загонит!
— Два, — Антон снял с крючка её сумку.
Он вдруг замер, взвешивая сумку в руке. Затем расстегнул молнию и бесцеремонно вытряхнул содержимое прямо на пол, на грязный коврик. Помада, кошелек, пачка рецептов, старые чеки, таблетница — всё посыпалось под ноги.
— Ты что делаешь?! — взвыла Людмила Федоровна, пытаясь собрать свои сокровища.
Антон наклонился и выудил из кучи связку ключей. Ту самую, запасную, которую он сам дал ей три года назад «на всякий случай». Он отцепил длинный ключ от верхнего замка и плоский от нижнего, сунул их в карман своих джинсов, а остальную связку с ключами от её собственной квартиры швырнул обратно в сумку.
— Ключи я забираю, — сказал он. — Больше никаких «сюрпризов». Никаких инспекций холодильника. Никаких «пока вы на работе, я пыль протру». Всё. Лавочка закрыта.
— Ты… ты вор! — задыхаясь от ненависти, прошипела мать, натягивая пальто. Пуговицы не застегивались трясущимися руками. — Ты родную мать из дома гонишь ради дырки этой?! Ради бабы, которую ты через год бросишь?!
— Три, — произнес Антон.
Он распахнул входную дверь. Из подъезда пахнуло табачным дымом и сыростью. Соседка с верхней площадки, выносившая мусор, замерла, с интересом наблюдая за сценой, но Антон даже не посмотрел в её сторону.
Он снова взял мать под локоть — уже не так сильно, но настойчиво — и буквально выставил её на лестничную клетку. Людмила Федоровна упиралась каблуками в порог, цеплялась за дверную ручку, но силы были неравны.
— Будь ты проклят! — выкрикнула она, когда оказалась за порогом. Её лицо исказилось злобной гримасой, превратившись в маску фурии. — Чтоб у тебя желудок сгнил! Чтоб ты кровью харкал от её жратвы! Ноги моей здесь больше не будет!
— Вот за это спасибо, — сказал Антон. — И не звони мне. Пока не научишься уважать меня и мою жену — для тебя я умер.
Он швырнул ей вслед сумку, которую она едва успела поймать, и с силой захлопнул дверь. Тяжелая металлическая створка отрезала их от воплей, проклятий и истерики. Антон дважды провернул замок, лязг ригелей прозвучал в тишине как выстрел контрольного в голову.
В квартире наступила тишина. Тяжелая, ватная, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким шумом лифта.
Антон прижался лбом к холодной двери и закрыл глаза. Его плечи опустились. Адреналин отхлынул, оставив после себя чудовищную усталость и пустоту. Он чувствовал себя так, словно разгрузил вагон с углем.
Катя подошла к нему тихо, на цыпочках, боясь нарушить этот момент. Она не знала, что сказать. «Спасибо» казалось глупым. «Прости» — неуместным.
— Ты как? — спросила она шепотом, касаясь его спины.
Антон медленно повернулся. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, но взгляд был ясным. Впервые за долгие годы в этом взгляде не было чувства вины.
— Есть хочу, — просто сказал он. — Умираю как есть хочу.
Он посмотрел в сторону кухни, где на столе всё еще стояла забытая пиала с остывшей овсянкой, а в раковине валялась грязная кастрюля из-под «лечебного варева». Из туалета по-прежнему тянуло запахом катастрофы.
— Борща больше нет, — грустно усмехнулась Катя. — И унитаз забит. Намертво.
— Плевать, — Антон махнул рукой. — Вызовем сантехника. Завтра. Или я сам тросом пробью. А сейчас…
Он достал телефон и открыл приложение доставки.
— Закажем пиццу. Самую большую. «Пепперони» с двойным сыром, острым перцем и беконом. И крылышки барбекю. Жирные, вредные, жареные. И колу. Два литра.
— У тебя же… диета? — Катя слабо улыбнулась, чувствуя, как отпускает напряжение.
— К черту диету, — Антон посмотрел на неё серьезно. — И к черту мамины советы. Я взрослый мужик, и я буду есть то, что хочу. И жить с тем, с кем хочу.
Он притянул жену к себе и уткнулся носом ей в макушку. От её волос пахло шампунем, а не овсянкой. Это был запах свободы.
Они стояли в коридоре, среди разбросанных вещей, в квартире с засоренной канализацией и испорченным ужином. Но впервые за все время их брака они чувствовали, что этот дом теперь по-настоящему принадлежит только им двоим. И никакой призрак гастрита, никакой голос свекрови больше не посмеет указывать им, что класть в свою тарелку.
— Заказывай, — кивнула Катя. — Только с двойным перцем. Чтоб аж горело.
Где-то за дверью, на лестничной клетке, стихли удаляющиеся шаги и ворчание Людмилы Федоровны. Лифт уехал вниз, увозя с собой эпоху тотального контроля. В квартире остался только голод — здоровый, честный голод свободных людей…
