— Кто тебе разрешил надеть это платье?! Ты выглядишь как девка с трассы! Немедленно иди и смой эту штукатурку с лица, или я сам умою тебя тряпкой! Ты никуда в таком виде не пойдёшь, ты будешь сидеть дома! — бесновался Вадим, брызгая слюной.
Его голос срывался на фальцет, отражаясь от узких стен прихожей и забивая собой всё пространство квартиры. Светлана застыла с клатчем в руках, чувствуя, как внутри всё леденеет. Она потратила на сборы два часа. Идеальная укладка, профессиональный макияж, который она делала в салоне, и то самое платье — глубокого изумрудного цвета, струящееся, дорогое. Она чувствовала себя в нём королевой, но сейчас, под тяжелым, налитым кровью взглядом мужа, ощущала себя грязной.
— Вадим, отойди от двери, — произнесла она тихо, стараясь сохранять ледяное спокойствие, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Меня ждет такси. Это корпоратив, там будут все сотрудники, включая руководство. Я не могу не пойти.
— Руководство? — Вадим хохотнул, и этот звук был похож на скрежет металла. — Знаем мы твоё руководство. И ради кого ты так вырядилась, тоже знаем. Посмотри на себя! Вырез до пупа, спина голая! Ты кого там соблазнять собралась? Своего начальника отдела? Или сразу генерального?
Он сделал шаг вперед, нависая над ней грузной, угрожающей скалой. В воздухе отчетливо запахло перегаром — видимо, он уже успел «подготовиться» к вечеру, пока она была в салоне. Светлана инстинктивно прижала сумочку к груди, словно крошечный щит мог защитить её от этой волны агрессии.
— Это вечернее платье, Вадим. Оно соответствует дресс-коду. Прекрати этот цирк и дай мне пройти.
Она попыталась сделать шаг в сторону, к замку, надеясь проскользнуть мимо него. Это было ошибкой. Вадим среагировал мгновенно, как цепной пес. Он всем телом навалился на входную дверь, перекрывая путь к спасительной лестничной клетке, и растопырил руки, упираясь ладонями в косяки.
— Я сказал — нет! — рявкнул он ей в лицо. — Ты оглохла? Ты никуда не выйдешь из этой квартиры, пока не станешь похожа на человека, а не на дешевую подстилку!
Светлана поняла, что по-хорошему не получится. В кармане пальто, висевшего на вешалке, завибрировал телефон — такси приехало. Этот звук стал триггером. Она рванулась вперед, пытаясь оттолкнуть его руку от косяка.
— Не смей меня трогать! — заорала она, теряя самообладание. — Ты не имеешь права!
Вадим перехватил её руку. Его пальцы, жесткие и влажные, впились в её предплечье. Он дернул её на себя с такой силой, что Светлана потеряла равновесие и едва не упала. Раздался сухой, противный треск ткани.
Светлана с ужасом посмотрела на свое плечо. Тонкий шелк рукава не выдержал грубого рывка. Ткань лопнула по шву, и рукав повис жалкой тряпкой, обнажая белую кожу с красными следами от пальцев мужа.
— Ты порвал платье… — выдохнула она, глядя на испорченную вещь. В её голосе не было слез, только шок. — Ты хоть понимаешь, сколько оно стоит?
— Плевать я хотел! — Вадим торжествующе улыбнулся, глядя на дело рук своих. — Зато теперь точно не попрешься хвостом крутить. В таком рванье тебя только на помойку пустят.
Но ему этого показалось мало. Его взгляд упал на тумбочку в прихожей, где лежала пачка влажных хозяйственных салфеток для обуви и мебели.
— А теперь — морда, — прошипел он.
Он схватил салфетку, пропитанную резким химическим составом, и снова кинулся к жене. Светлана попыталась закрыться руками, но он был сильнее. Одной рукой он грубо схватил её за затылок, вжимая пальцы в идеально уложенные волосы, и рывком запрокинул её голову назад.
— Умываемся! — скомандовал он с садистским наслаждением.
Холодная, шершавая ткань, пахнущая лимоном и спиртом, с силой впечаталась в её лицо. Вадим не просто вытирал — он втирал грязь в её кожу. Он тер с остервенением, размазывая дорогую тушь, тональный крем и яркую помаду в одно серо-бурое месиво.
— Пусти! Мне больно! Глаза! — закричала Светлана, чувствуя, как едкая химия попадает на слизистую.
— Терпи! Красота требует жертв! — орал Вадим, продолжая возить грязной салфеткой по её губам и щекам. — Вот так! Смывай эту грязь! Я хочу видеть жену, а разукрашенного клоуна!
Светлана извернулась ужом и со всей силы наступила ему шпилькой на ногу. Вадим взвыл и ослабил хватку. Она вырвалась, оттолкнула его и отскочила к стене коридора.
Она тяжело дышала. Грудь ходила ходуном. В зеркале напротив отразилось нечто страшное: растрепанная женщина с черными разводами под глазами, с красным, распухшим от трения лицом, в разорванном платье, которое теперь больше напоминало лохмотья нищенки.
Вадим стоял напротив, потирая ушибленную ногу, и смотрел на неё с чувством выполненного долга. В его глазах не было ни капли раскаяния — только тупое, животное удовлетворение от собственной власти.
— Ну вот, — сказал он, отдышавшись. — Другое дело. Теперь ты похожа на нормальную бабу. Сиди дома, вари борщ. Корпоратив отменяется.
Светлана провела ладонью по щеке, стирая остатки липкой жидкости. Её глаза жгло, но она не плакала. Слёз не было. Вместо них внутри, в самом солнечном сплетении, разгорался холодный, белый огонь ярости. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а врага. Мерзкого, потного, упивающегося своей безнаказанностью врага.
Она не побежала в ванную. Не стала закрывать лицо руками. Она медленно выпрямилась, расправила плечи, игнорируя болтающийся рукав, и посмотрела на Вадима взглядом, от которого ему должно было стать не по себе. Но он был слишком глуп и самодоволен, чтобы заметить перемену.
— Значит, никуда не идем? — спросила она тихо. Голос её звучал странно — ровно и глухо, как стук земли о крышку гроба.
— Не идем, — подтвердил Вадим, ухмыляясь. — Иди переоденься в халат.
Светлана кивнула. Она молча развернулась и пошла по коридору. Но не в гардеробную. Она направилась прямиком в спальню. Туда, где на специальной подставке у телевизора переливалась синим огоньком индикатора его главная гордость. Его любимая игрушка.
Вадим смотрел ей вслед с самодовольной ухмылкой, скрестив руки на груди. Он чувствовал себя полководцем, выигравшим важную битву. Бунт на корабле был подавлен, жена поставлена на место, а его авторитет, как ему казалось, взлетел до небес.
— И халат надень, который махровый! — крикнул он ей в спину, наслаждаясь звуком собственного голоса. — Нечего тут голыми ногами светить. И чайник поставь, пока переодеваешься. У меня от нервов горло пересохло.
Светлана не ответила. Она вошла в спальню, где царил полумрак. Единственным источником света был большой телевизор, который Вадим, как обычно, забыл выключить, и синий, пульсирующий огонёк на тумбе под ним. Там, словно футуристический алтарь какого-то кибербожества, стояла его игровая консоль. Последняя модель, которую он купил три месяца назад, потратив на неё всю отложенную на отпуск заначку.
Она помнила тот день. Он принес большую белую коробку, сияя, как ребенок, нашедший под елкой велосипед. «Света, это инвестиция в эмоциональное здоровье!» — заявил он тогда, подключая приставку. С тех пор эта белая башня стала третьим членом их семьи. Вадим сдувал с неё пылинки специальной тряпочкой из микрофибры, запрещал Светлане даже дышать в её сторону во время уборки и проводил с джойстиком в руках все вечера и выходные, пока она готовила, стирала и убирала.
Светлана подошла к тумбе. Её руки больше не дрожали. Внутри неё звенела пустота, требующая заполнения. И заполнить её мог только грохот разрушения.
Она просунула руку за тумбу, нащупывая провода. Пальцы коснулись теплого пластика. HDMI-кабель сидел плотно. Она дернула его, не заботясь о сохранности порта. Раздался легкий щелчок, и штекер выскочил. Затем кабель питания. Приставка погасла, лишившись своего синего «сердцебиения».
Вещь была тяжелой. Гораздо тяжелее, чем казалась со стороны. Гладкий, прохладный пластик скользил в руках. Светлана поудобнее перехватила консоль, прижав её к груди, прямо к разорванному платью, пачкая белоснежный корпус остатками тонального крема, который Вадим не успел стереть с её подбородка.
Она развернулась и пошла обратно в коридор.
Вадим стоял на том же месте, разглядывая пятно на своей ноге. Услышав шаги, он поднял голову, готовясь отпустить очередной комментарий по поводу её внешнего вида, но слова застряли у него в глотке.
Он увидел жену. Она шла медленно, чеканя шаг, с совершенно пустым, маскообразным лицом, исполосованным грязными разводами. Но пугало не лицо. Пугало то, что она несла в руках.
— Ты… — Вадим нахмурился, его мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию. — Ты зачем её взяла? Света, поставь на место. Ты её уронишь.
Он сделал неуверенный шаг навстречу, всё ещё не веря в происходящее. В его картине мира жена сейчас должна была рыдать в подушку или греметь кастрюлями на кухне, замаливая грехи. Она не могла трогать его святыню.
— Я сказала, поставь! — голос Вадима дрогнул, переходя на визг. — Это дорогая вещь! Ты хоть знаешь, сколько она стоит?!
Светлана остановилась в центре коридора, там, где на полу лежала кафельная плитка, стыкующаяся с ламинатом. Самое жесткое место в квартире.
— Знаю, — ответила она. Это было первое слово, которое она произнесла за последние пять минут.
Она медленно подняла консоль над головой. Белый пластик блеснул в свете лампы. Вадим замер, раскрыв рот. Его глаза расширились настолько, что, казалось, готовы были выпрыгнуть из орбит. Время для него замедлилось. Он видел каждый скол на её маникюре, видел нитку, торчащую из разорванного рукава, и видел свою драгоценную приставку, парящую в опасной высоте.
— Света, нет! — заорал он, бросаясь к ней, но было уже поздно.
Светлана не просто разжала пальцы. Она швырнула консоль вниз, вложив в это движение всю свою обиду, всё унижение этого вечера, всю злость за испорченное платье и растертое лицо.
Удар был страшным.
Звук ломающегося дорогого пластика оказался оглушительным, похожим на сухой выстрел. Консоль врезалась в плитку углом. Корпус лопнул мгновенно, брызнув во все стороны белыми осколками. Что-то внутри звякнуло, хрустнуло, и тяжелая начинка вывалилась наружу, волоча за собой обрывки микросхем и проводов. Кулер системы охлаждения, оторвавшись, покатился к ногам Вадима, крутясь волчком с жалобным шелестом.
Вадим затормозил, едва не поскользнувшись на обломке верхней панели. Он смотрел на кучу электронного мусора, в которую за секунду превратились его шестьдесят тысяч рублей и сотни часов прогресса в играх.
В коридоре повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым, сиплым дыханием.
Он медленно поднял взгляд на жену. Светлана стояла, опустив руки. На её лице не было торжества, только холодное безразличие хирурга, ампутировавшего гангренозную конечность.
— Ты… ты убила её… — прошептал Вадим. Его губы тряслись. — Ты разбила… Ты нормальная вообще?! Ты больная?!
Он рухнул на колени перед останками приставки, пытаясь трясущимися руками собрать куски корпуса воедино, словно пазл, который ещё можно склеить. Но склеить там было нечего. Материнская плата треснула пополам.
Светлана смотрела на него сверху вниз, как на насекомое.
— Раз я никуда не иду, Вадим, — произнесла она четко, чеканя каждое слово, — то и ты никуда не уйдешь. В виртуальный мир уж точно. Будешь развлекаться здесь. Собирай.
Она пнула носком туфли кусок черного пластика, и тот отлетел к его колену.
— Ты мне платье порвал, — продолжила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Ты меня унизил. Ты думал, я буду плакать? Думал, я утрусь и пойду борщ варить? Нет, дорогой. Теперь мы будем играть в твои игры. Только правила устанавливаю я.
Вадим поднял голову. Его лицо исказилось такой яростью, что любой другой на месте Светланы побежал бы прочь. Его лицо стало пунцовым, на лбу выступила испарина. Он медленно поднялся с колен, сжимая в руке обломок корпуса с логотипом бренда. Острые края пластика впились ему в ладонь, но он не чувствовал боли.
— Ты заплатишь за это, — прошипел он. Голос его был тихим и страшным, похожим на шипение змеи перед броском. — Ты, тварь, за каждую копейку заплатишь. Ты думаешь, это конец? Ты думаешь, ты победила?
— Я не думаю, Вадим. Я знаю, — отрезала Светлана. — И не смей подходить ко мне.
Но Вадим уже не слышал. Он перешагнул через груду обломков. Его взгляд метался по коридору, ища, на чем выместить злость. Бить жену он боялся — где-то на подкорке сидел страх перед уголовным кодексом, но уничтожить что-то, что было дорого ей, он был обязан. Око за око.
Его взгляд упал на приоткрытую дверь спальни. Туда, где на туалетном столике, в свете лампы, выстроились в ряд её сокровища. Те самые баночки, скляночки и палетки, над которыми она чахла так же, как он над своей приставкой.
— Ах так… — протянул он, и на его лице появилась безумная улыбка. — Значит, правила поменялись? Отлично. Просто отлично.
Он швырнул обломок приставки в стену, оставив на обоях глубокую вмятину, и рванул в сторону спальни.
Вадим влетел в спальню, как ураган. Его глаза лихорадочно шарили по комнате, выискивая цель, которая причинит Светлане максимальную боль. Он не собирался бить её — где-то на периферии сознания ещё мигал красный огонек инстинкта самосохранения, предупреждающий об уголовной ответственности. Но уничтожить то, что составляло суть её женского мира, казалось ему сейчас высшей справедливостью.
Его взгляд зацепился за туалетный столик у окна. Это было её святилище. Идеально расставленные флаконы духов, баночки с кремами, кисти в стаканах из горного хрусталя, палетки теней, разложенные по размеру. Света собирала эту коллекцию годами, выискивая лимитированные серии, заказывая доставку из Европы через байеров, тратя на это маленькое состояние.
— Значит, играть? — прорычал Вадим, подлетая к столику. — Давай поиграем!
Светлана вбежала в комнату следом за ним. Увидев, куда направлен его вектор разрушения, она впервые за этот вечер по-настоящему испугалась. Приставка была бездушным куском пластика, но косметика для неё была чем-то личным, почти интимным. Это была её броня, её уверенность, её искусство.
— Не смей! — крикнула она, бросаясь к нему. — Вадим, не трогай! Это стоит больше, чем твоя жизнь!
— А мне плевать! — заорал он в ответ и с размаху, широким жестом, словно косил траву, смахнул рукой всё, что стояло на столешнице.
Звон разбитого стекла был ужасен. Тяжелые флаконы селективной парфюмерии полетели на пол, ударяясь друг о друга и о ламинат. «Tom Ford», «Kilian», винтажный «Guerlain» — всё это превратилось в груду осколков и луж. Комнату мгновенно наполнил удушающий, концентрированный запах — смесь уда, ванили, табака и розы. Этот «коктейль Молотова» из ароматов был настолько резким, что перехватило дыхание.
Но Вадиму этого было мало. Он вошел в раж. Он видел, как расширились от ужаса глаза жены, и это только подстегивало его.
— Что, жалко? — он схватил с пола уцелевший флакон её любимых духов, тех самых, что она берегла для особых случаев. — Жалко свои вонючки?! А мою приставку тебе жалко не было?!
Он поднял флакон над головой и с силой швырнул его в стену. Стекло разлетелось в пыль, оставив на светлых обоях мокрое маслянистое пятно, которое уже никогда не отмоется.
— Ты больной… — прошептала Светлана, зажав рот рукой. Она отступила на шаг, боясь наступить на осколки босыми ногами.
— Я больной?! Это ты начала! — Вадим топнул ногой прямо по рассыпанным теням.
Под подошвой его ботинка захрустели пластиковые коробочки. Дорогие палетки «Natasha Denona» и «Pat McGrath», каждая из которых стоила как половина его зарплаты, превращались в цветное месиво. Он топтал их с остервенением, втирая разноцветную пудру в ворс пушистого прикроватного ковра. Бежевый ковер на глазах становился грязно-фиолетовым, с вкраплениями блесток и осколков зеркал.
— Смотри! — орал он, прыгая на коробке с рассыпчатой пудрой. Облако мельчайшей пыли взметнулось вверх, оседая на его брюках и ботинках. — Смотри, во что превратилась твоя красота! В мусор! Это просто цветной мусор, Света!
Светлана смотрела, как он давит каблуком тюбик с тональным кремом. Бежевая масса брызнула на пол, запачкав ножку кровати. Вадим напоминал сейчас взбесившегося слона в посудной лавке. Его лицо было красным, потным, искаженным гримасой ненависти.
— Ты уничтожаешь всё, — сказала она. Голос её был тихим, едва различимым в этой какофонии разрушения, но в нём звучала леденящая обреченность. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Ты не косметику ломаешь. Ты ломаешь нас.
— Нас уже нет! — рявкнул Вадим. Он схватил стакан с кистями для макияжа и перевернул его, вытряхивая содержимое прямо в образовавшуюся на полу лужу из духов.
Дорогие кисти из натурального ворса моментально пропитались пахучей жидкостью, смешались с грязью и осколками. Вадим пнул эту кучу, размазывая её по комнате.
— Вот тебе твой корпоратив! — он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. — Вот тебе твоя красота! Накраситься хотела? Мажься теперь с пола! Собирай в ладошки и мажься!
В комнате стоял невыносимый смрад. Смесь десятка парфюмов вызывала тошноту и головокружение. Светлана прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Последняя нить, которая ещё хоть как-то связывала её с этим человеком — жалость, привычка, общая ипотека — лопнула с тем же звуком, с каким лопались флаконы под его ногами.
Она смотрела на разоренный столик, на уничтоженный ковер, который теперь придется выкинуть, на пятна на стенах. Вадим стоял посреди этого хаоса, победоносно глядя на неё. Он ждал истерики. Ждал, что она бросится собирать осколки, будет рыдать, умолять его остановиться. Ему нужна была её слабость, чтобы почувствовать свою силу.
Но Светлана не плакала. Она медленно перевела взгляд с кучи мусора на мужа. В её глазах застыл абсолютный ноль по Кельвину.
— Ты закончил? — спросила она.
Вадим немного опешил от такого тона. Он ожидал чего угодно, но не спокойного вопроса.
— Что? — переспросил он, вытирая пот со лба рукавом рубашки.
— Я спрашиваю, ты закончил громить мою комнату? Или, может быть, хочешь еще порвать мое белье? Или сжечь фотографии? Давай, не стесняйся. У тебя хорошо получается быть вандалом.
— Это наша комната! — огрызнулся он, но былого запала в голосе уже не было. Адреналин начинал отпускать, и на смену ярости приходило осознание масштаба разрушений. Вонь стояла такая, что у него самого заслезились глаза.
— Нет, Вадим, — покачала головой Светлана. — Это теперь просто помойка. И ты — король этой помойки.
Она развернулась и вышла из спальни. Её походка была странно легкой, пружинистой.
— Эй! Ты куда пошла? — крикнул он ей вслед, чувствуя неприятный холодок в животе. — Мы еще не договорили! Убирай всё это, живо!
Но Светлана его не слушала. Она шла не на кухню за веником. И не в гостиную плакать. Её путь лежал в ванную комнату. Там, в шкафчике под раковиной, стояла большая белая бутылка с красной крышкой. «Белизна». Концентрированный хлорный отбеливатель, которым она редко пользовалась, потому что он был слишком агрессивным для обычных вещей.
Но для того, что она задумала, он подходил идеально.
Вадим стоял в спальне, пытаясь отчистить прилипшую к подошве пудру, и не видел, как его жена взяла тяжелую бутылку. Он не видел её лица, на котором не дрогнул ни один мускул. Он думал, что победил в этом конкурсе на самую большую подлость.
Как же он ошибался. Настоящая война только начиналась, и теперь в ход пошло химическое оружие.
Светлана стояла в ванной, сжимая в руке литровую бутылку «Белизны». Белый пластик был прохладным и скользким. Она открутила красную крышку, и резкий, медицинский запах хлора мгновенно ударил в нос, перебивая даже тот цветочный смрад, что тянулся шлейфом из спальни. Этот запах отрезвлял. Он пах не чистотой, а больницей и мертвечиной.
Она посмотрела на себя в зеркало. Разводы туши превратили её лицо в маску арлекина, а разорванное платье жалко висело на плечах. Но в глазах больше не было страха. Там была пустота выжженного поля. Вадим хотел войну? Он её получил. Он уничтожил её лицо и её вещи. Теперь пришла очередь его гордости.
Светлана вышла в коридор. Вадим всё ещё топтался в спальне, пытаясь ногой сгрести осколки флаконов в кучу, при этом громко матерясь. Он был уверен, что жена ушла умываться и смирилась. Он не слышал её тихих шагов.
Встроенный шкаф-купе занимал всю стену в прихожей. Там, на плечиках, висела его «шкура», его статус. Дорогие костюмы, в которых он ходил на переговоры, фирменные джинсы, купленные в прошлом году в Италии, рубашки из египетского хлопка, которые Светлана гладила часами, боясь оставить хоть одну складку.
Она подошла к шкафу и рывком сдвинула зеркальную створку. Внутри пахло лавандовым саше и дорогим табаком.
— Что ты там делаешь? — голос Вадима раздался из комнаты. Он услышал шум роликов шкафа. — Решила вещи собрать? Вали, вали! К мамочке своей!
— Нет, Вадим, — тихо ответила Светлана, поднимая бутылку. — Я просто навожу порядок. Дезинфекцию провожу.
Она наклонила горлышко. Густая, желтоватая жидкость плюхнулась на рукав его любимого темно-синего пиджака. Жидкость мгновенно впиталась в дорогую шерсть, оставляя мокрый, темный след, который через несколько минут превратится в белесое, выжженное пятно.
Светлана двигалась методично, как робот на конвейере. Она плеснула на джинсы. Затем щедро полила ряд идеально отглаженных голубых рубашек. Хлорка шипела, вгрызаясь в ткань, уничтожая волокна, пожирая краску.
Вадим вышел в коридор, вытирая руки влажной салфеткой. Увидев открытый шкаф и жену с бутылкой, он на секунду оцепенел. Его мозг отказывался верить.
— Ты… — он поперхнулся воздухом. — Ты что творишь, сука?!
Запах хлорки добрался до него быстрее, чем он успел добежать до шкафа. Эта вонь смешалась с ароматом разбитых духов, создавая в квартире атмосферу химического завода после аварии.
— Это «Хуго Босс»! — заорал он, бросаясь к ней. — Это шерсть! Ты с ума сошла?!
Он схватил её за руку, пытаясь вырвать бутылку. Светлана не сопротивлялась, но и не отпускала пластик. В борьбе остатки жидкости выплеснулись широким веером, попав не только на одежду, но и на кожаные туфли, стоявшие внизу, и даже на штанину самого Вадима.
— А это — «Шанель»! — выкрикнула она ему в лицо, кивнув в сторону спальни. — А это — моя нервная система! А это — моё платье! Нравится?! Нравится, я тебя спрашиваю?!
Вадим вырвал у неё пустую тару и швырнул её в угол. Бутылка гулко ударилась о стену и упала рядом с разбитой приставкой. Он трясущимися руками схватил свой пиджак, поднес к лицу, словно надеялся, что это просто вода. Но едкий запах и расползающееся на глазах пятно не оставляли надежд. Ткань уже начала менять цвет, становясь рыжей. Вещь была убита.
Он отшвырнул пиджак на пол и повернулся к жене. Его кулаки сжались. Вены на висках пульсировали так, что казалось, сейчас лопнут.
— Ты мне за это заплатишь… — прошипел он. — Ты хоть представляешь, сколько бабок тут висело? Ты мне теперь по гроб жизни должна!
— Мы в расчете, — Светлана стояла перед ним, гордо вскинув подбородок. — Можешь посчитать стоимость моей косметики. И приставки. И платья. И моих нервов. Думаю, выйдет ноль-ноль.
— Ты тварь… — выдохнул Вадим. Он огляделся по сторонам.
Квартира представляла собой поле битвы. В коридоре валялись куски пластика и микросхем, перемешанные с осколками приставки. В спальне пол был залит маслянистой жижей из духов и засыпан битым стеклом и цветной пудрой. Шкаф источал ядовитый запах хлора, а испорченные вещи грудой валялись на полу. Стены были забрызганы, ковер уничтожен.
Всё, что они наживали, всё, что создавало иллюзию благополучной семьи, было разрушено за полчаса. Вещи, ради которых они брали кредиты, работали сверхурочно, копили и экономили, превратились в мусор.
— Я тебя ненавижу, — сказал Вадим. В его голосе больше не было ярости, только черная, глухая злоба. — Чтобы глаза мои тебя не видели.
— Взаимно, — ответила Светлана. — Только идти мне некуда. И тебе тоже. Так что будем сидеть здесь. В этом дерьме. Нюхать хлорку и твои разбитые мечты.
Она прошла мимо него, намеренно задев плечом. Вадим дернулся, но не ударил. Момент аффекта прошел, оставив после себя руины. Он осел на пол, прямо рядом с испорченными костюмами, и закрыл лицо руками.
Светлана зашла на кухню. Там было темно и тихо. Единственное место, которое не затронула война. Она села на табуретку, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала всё это время, начинает бить её тело. Но это были не слезы. Это был отходняк.
Она посмотрела на свои руки. Они пахли «Белизной». Этот запах въелся в кожу намертво, как и ненависть к человеку, который сейчас сидел в коридоре.
Они остались в одной квартире, запертые в бетонной коробке, полной сломанных вещей и сломанных судеб. Никто не хлопнул дверью. Никто не ушел в ночь. Они просто сидели в разных комнатах, слушая, как гудит холодильник и как капает вода из крана, которую никто не спешил закрывать. Корпоратив действительно был отменен. Как и их прошлая жизнь. Теперь им предстояло жить в руинах, каждый день глядя друг другу в глаза и зная, на что способен тот, кто спит на соседней подушке. И это было страшнее любого одиночества…
