— Какая разница, кто взял эти деньги, моя мать, или нет, главное их нет, и не надо искать виноватого сейчас! И вообще, хватит постоянно во всём винить мою мать! Она самая лучшая женщина на свете и уж точно лучше тебя! — заявил Павел, даже не оторвав взгляда от экрана телефона, где мелькали яркие картинки новостной ленты.
Он лежал на кровати поверх покрывала, закинув ногу на ногу, в своих любимых вытянутых на коленях трениках, и всем своим видом демонстрировал абсолютное, непробиваемое спокойствие. Алина стояла у распахнутого шкафа-купе, словно громом пораженная. В руках она держала жестяную коробку из-под печенья — ту самую, которая последние два года была их «священным граалем», их билетом в новую жизнь. Теперь коробка была легкой, пустой и бесполезной. Внутри не было ничего, кроме пыли и запаха старой жести. Полтора миллиона рублей. Пятитысячные купюры, стянутые банковскими резинками, исчезли.
— Паша, ты вообще слышишь, что я говорю? — голос Алины прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Она не кричала, не билась в истерике, как это показывают в дешевых сериалах. Внутри неё разливался мертвенный холод. — Здесь лежали деньги на первый взнос. Завтра сделка. Завтра мы должны были ехать в банк. Коробка пуста. Замки на двери целые. Окна закрыты. Дома был только ты. И твоя мать.
Павел тяжело вздохнул, с неохотой блокируя экран смартфона. Он сел на кровати, потирая шею, и посмотрел на жену с выражением усталого учителя, вынужденного объяснять прописные истины нерадивому ученику.
— Ну была мама, и что? — в его голосе сквозило раздражение. — Заходила проведать, принесла пирожки с капустой. Вон, на кухне стоят, иди поешь, может, добрее станешь. А то пришла с работы и сразу шмон устроила, как следователь в колонии. Неприятно, Алин. Очень неприятно.
— Неприятно? — Алина медленно повернула голову, глядя на мужа так, будто впервые видела этого человека. — Неприятно — это когда ты два года ходишь в одних сапогах, отказываешь себе в кофе, не ездишь в отпуск, чтобы собрать эту сумму. А потом приходишь домой, и денег нет. Соседка, баба Зина, сказала мне у подъезда, что Галина Ивановна вылетела от нас час назад пулей. С большой спортивной сумкой, которую прижимала к себе обеими руками. Паша, это была твоя сумка для тренировок?
Павел дернул плечом, вставая с кровати. Он был крупным мужчиной, и в тесном пространстве спальни сразу стало меньше воздуха. Он прошел мимо жены, намеренно задев её плечом, словно показывая, кто здесь главный.
— Может, и моя сумка. Может, я ей дал старые вещи на дачу отвезти. Ты что, опись имущества ведешь? — он направился в коридор, но остановился в дверях, не оборачиваясь. — И вообще, прекрати этот допрос. Если мама взяла деньги, значит, у неё была веская причина. Она не тот человек, который будет делать что-то просто так. Значит, ей нужно.
Алина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она швырнула пустую жестяную коробку обратно на полку шкафа. Грохот металла о дерево прозвучал как выстрел.
— Нужно? — переспросила она, шагнув следом за мужем в коридор. — Полтора миллиона? Без предупреждения? Без звонка? Паша, это воровство. Это уголовное преступление, если называть вещи своими именами. Позвони ей. Сейчас же. Спроси, где деньги. Может, это какая-то ошибка, может, она решила их… я не знаю… перепрятать?
Павел резко развернулся. Его лицо налилось кровью, в глазах вспыхнули злые огоньки. Он терпеть не мог, когда Алина начинала говорить этим своим «бухгалтерским» тоном, требуя отчета.
— Я не буду никуда звонить! — рявкнул он так, что в прихожей задребезжало зеркало. — Ты в своем уме? Звонить матери и спрашивать: «Мам, ты не сперла наши бабки?» Ты хочешь, чтобы у неё давление скакнуло? Чтобы её инфаркт хватил? Тебе денег жалко, а мне мать дорога! Деньги — это бумага, наживное. Сегодня нет — завтра заработаем. А мать у меня одна. И я не позволю тебе, слышишь, не позволю поливать её грязью в моем доме!
Алина стояла, прижавшись спиной к холодной стене коридора. Ей казалось, что она спит и видит кошмар. Мужчина, с которым она делила быт, постель и планы на будущее, сейчас стоял перед ней и на полном серьезе оправдывал кражу их общего будущего. Он не был напуган пропажей, он не был удивлен. Он был в ярости от того, что она посмела заметить пропажу и возмутиться.
— Заработаем? — тихо произнесла Алина. — Паша, ты зарабатываешь сорок тысяч. Я — восемьдесят. Восемьдесят процентов этой суммы в коробке — это мои премии, мои подработки по ночам, мои некупленные платья и лекарства. Ты понимаешь, что твоя мать украла не у «нас», она украла у меня?
Павел скривился, словно от зубной боли.
— Опять ты со своей арифметикой! — он махнул рукой с таким пренебрежением, будто отгонял назойливую муху. — Твое, мое… Мы семья! У нас всё общее! А значит, и мамино тоже. Она меня вырастила, она в меня душу вложила, она ночей не спала, когда я болел! А ты тут своими бумажками трясешь. Меркантильная, мелочная… Я всегда маме говорил, что ты жадная, а она не верила, защищала тебя. Вот, увидела бы она тебя сейчас — перекошенную от злобы из-за каких-то фантиков.
Он развернулся и пошел на кухню, где уже гремел крышкой кастрюли. Через секунду оттуда донесся запах разогретого борща. Алина осталась стоять в коридоре. В голове у неё прояснилось. Шок отступил, уступив место ледяной, кристальной ясности. Туман, который годами застилал глаза — «ну он же любит маму», «ну у них такие отношения», «надо быть терпимее», — рассеялся мгновенно.
Перед ней был не любящий сын и заботливый муж. Перед ней был враг. Человек, который только что признался в соучастии. Человек, для которого её двухлетний каторжный труд был лишь расходным материалом для удовлетворения прихотей его матери.
Алина сделала глубокий вдох. Воздух в квартире казался спертым, душным, пропитанным ложью и запахом старых обоев, которые они так мечтали сменить в новой квартире. Новой квартиры не будет. Завтрашней сделки не будет.
Она медленно прошла на кухню. Павел уже сидел за столом, жадно хлебая суп и заедая его большим куском хлеба. Он ел с аппетитом, абсолютно спокойный, уверенный в своей правоте. На столе, на заляпанной клеенке, стояла тарелка с теми самыми пирожками. Румяные, красивые пирожки. Цена каждого — примерно сто тысяч рублей, если поделить украденную сумму на количество выпечки.
— Приятного аппетита, — сказала Алина, садясь напротив мужа. Голос её был твердым, как сталь. — Вкусно?
— Вкусно, — буркнул Павел с набитым ртом, не поднимая глаз от тарелки. — Мама готовит лучше всех. Тебе бы поучиться, а то вечно одни полуфабрикаты.
— Я научусь, — кивнула Алина, глядя прямо в переносицу жующему мужу. — Обязательно научусь. Только сначала давай выясним одну деталь. Ты сказал, что у неё была причина. Значит, ты знаешь, куда ушли деньги. Ты знал, что она их возьмет. Более того, я уверена, что ты сам открыл ей дверь и показал, где лежит коробка. Ведь так?
Павел замер с ложкой у рта. Борщ капнул на стол, оставив жирное оранжевое пятно. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением старого холодильника. Павел медленно поднял глаза. В них больше не было усталости, только вызов и наглая, торжествующая уверенность человека, который считает, что ему всё дозволено.
Павел медленно, с вызывающей неторопливостью прожевал хлеб, проглотил и только потом посмотрел на жену. В его взгляде не было ни капли раскаяния, лишь холодное, стальное упрямство человека, уверенного в своем священном праве распоряжаться всем, до чего он может дотянуться. Он отложил ложку, вытер губы тыльной стороной ладони и откинулся на спинку скрипучего стула, скрестив руки на груди.
— Да, я знал, — спокойно произнес он, и от этой спокойной обыденности у Алины по спине пробежал мороз. — Я знал, что она приедет. Я сам сказал ей, что сегодня твой рабочий день до восьми, и что дома никого не будет до вечера. И про коробку я ей напомнил, потому что мама, в отличие от тебя, не мелочная, она про деньги забывает, ей о высоком думать привычнее.
Алина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на мужа и видела перед собой не партнера, с которым делила постель и планы, а чужого, опасного человека. Он говорил о краже их общих сбережений так, словно речь шла о том, что он одолжил соседке соль.
— Ты отдал ей полтора миллиона, — Алина произносила слова очень четко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — На что, Паша? На что можно потратить такую сумму за один час? Она что, попала в беду? Ей угрожали коллекторы? Ей нужна срочная операция в Израиле?
Павел усмехнулся, покачал головой и потянулся к тарелке с пирожками. Он взял один, разломил его пополам, демонстрируя пышную начинку.
— Вечно ты о плохом думаешь, Алина. Никакой беды. Наоборот, у мамы радость. Великая радость, которую ты, сухарь канцелярский, никогда не поймешь. Ей подвернулся уникальный вариант. Студия в строящемся доме, на котловане, но застройщик надежный. Там какая-то акция была, «горящее предложение» для пенсионеров, нужно было внести полную оплату наличными именно сегодня. Риелтор ей позвонила утром, мама вся на нервах, звонит мне, плачет, говорит: «Пашенька, это же мечта, свой уголок, балкончик с видом на парк». Ну как я мог ей отказать?
— Студия… — эхом повторила Алина. — Она купила квартиру. На деньги, которые мы копили на нашу квартиру.
— Не на «нашу», а на квартиру, — поправил её Павел, назидательно подняв палец. — Мы с тобой молодые, здоровые, лбы крепкие. У нас вся жизнь впереди. Мы еще десять раз накопим, заработаем, ипотеку возьмем, в конце концов. А маме уже шестьдесят два года. Сколько ей осталось? Ей хочется пожить сейчас. По-человечески пожить, в новостройке, где лифт грузовой и консьержка, а не в её старой «брежневке», где алкаши в подъезде курят. Ты об этом подумала? Нет. Ты только о себе думаешь. О своем комфорте.
— О моем комфорте? — Алина сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев. — Паша, мы живем в съемной квартире с тараканами, которых травим каждые три месяца. Мы спим на диване, у которого пружина впивается мне в бок. Я хожу в пуховике, которому пять лет. И ты говоришь, что я думаю о комфорте? Я думала о нашем будущем. А ты, получается, решил, что наше будущее может подождать, потому что твоей маме захотелось балкончик?
Лицо Павла потемнело. Он резко подался вперед, нависая над столом. Его благодушие испарилось, уступив место агрессии.
— Да закрой ты свой рот уже! — рявкнул он. — Заладила: «Я, я, я». Да кто ты вообще такая, чтобы с моей матерью соревноваться? Ты — просто жена. Сегодня одна, завтра другая. А мать — это святое. Это кровь. Она меня родила, она меня воспитала. И если ей для счастья нужны эти бумажки, я бы и почку продал, не то что твои накопления отдал. Ты должна гордиться, что поучаствовала в благом деле, что помогла пожилому человеку обрести покой. А ты сидишь тут и ядом брызжешь, как гадюка.
Он говорил искренне. В этом и был весь ужас ситуации. Павел действительно не видел проблемы. В его системе координат Алина была лишь ресурсом, функцией, придатком, который должен обеспечивать жизнедеятельность его клана, но не иметь права голоса. Деньги Алины для него были просто деньгами семьи, а главой семьи, матриархом, всегда оставалась Галина Ивановна.
— Послушай меня внимательно, Паша, — тихо сказала Алина, глядя ему прямо в глаза. — Ты сейчас серьезно говоришь, что мои два года работы, мои ночные смены, мои нервы — это просто «бумажки», которые ты имел право подарить матери без моего ведома?
— Имел! — отрезал Павел. — Потому что я мужчина в этом доме. Я принимаю стратегические решения. А твое дело — поддерживать меня, а не пилить. И вообще, скажи спасибо, что мама согласилась взять эти деньги. Она, между прочим, долго отказывалась, говорила: «Алиночка расстроится, она такая скупая». Я её еле уговорил. Сказал, что ты сама будешь рада помочь. А ты… Ты просто подтверждаешь её слова. Мещанка.
Алина молчала. Внутри неё что-то окончательно перегорело. Исчезла боль, исчезла обида, исчезло даже удивление. Осталась только холодная, кристальная ясность и брезгливость. Словно она обнаружила в своей тарелке жирного червя. С этим человеком бесполезно было говорить о морали, о партнерстве, о честности. Он жил в другом мире, в мире, где он и его мать — боги, которым все должны приносить жертвы.
— Значит, стратегическое решение, — повторила она, медленно поднимаясь со стула. — Хорошо. Я поняла твою позицию. Ты считаешь, что имеешь право распоряжаться моим заработком, потому что ты «мужчина», а твоя мать хочет жить красиво. Ты считаешь, что я — расходный материал.
— Ой, не надо драматизировать, — Павел фыркнул, снова откусывая пирожок. — Никто тебя расходным материалом не считает. Просто знай свое место. Заработаешь еще. У тебя голова большая, ты умная, вот и крутись. А маму не трогай. И тему эту мы закрыли. Деньги ушли на благое дело. Точка. Если еще хоть слово скажешь про воровство — мы с тобой сильно поссоримся.
Алина посмотрела на мужа долгим, немигающим взглядом. Она запоминала его. Запоминала эту самодовольную ухмылку, крошки на губах, жирное пятно на футболке. Запоминала, чтобы никогда больше не ошибиться так сильно.
— Мы не поссоримся, Паша, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Ссорятся близкие люди. А с посторонними не ссорятся. С посторонними ведут расчеты.
Она развернулась и вышла из кухни. Павел что-то крикнул ей вслед про «бабские истерики» и «надо быть проще», но она уже не слушала. Она шла в спальню, но не для того, чтобы плакать в подушку. Время эмоций закончилось. Началось время инвентаризации.
— Ты что, реально чемодан достала? — Павел стоял в дверях спальни, подперев плечом косяк. В зубах у него торчала зубочистка, а на лице играла та самая снисходительная улыбка, которой обычно награждают капризных детей. — Решила к мамочке побежать? Ну давай, давай. Проветришься, успокоишься, вернешься. Только чур, обратно будешь проситься — извинишься перед моей мамой за слова про воровство.
Алина не ответила. Она молча раскрыла на кровати огромный чемодан, с которым они ездили в Турцию три года назад — в их единственный совместный отпуск. Звук молнии, разрезавший тишину комнаты, был резким и неприятным, словно треск разрываемой ткани. Она не плакала. Слёз не было. Была только сухая, деловитая сосредоточенность, с какой патологоанатом приступает к вскрытию.
Она достала телефон, открыла банковское приложение и развернула экран к мужу.
— Смотри, Паша. Это не эмоции, это цифры. Арифметика, которую ты так ненавидишь. Видишь зеленые поступления? Это моя зарплата. Видишь переводы на накопительный счет? Это мои деньги. А теперь давай посмотрим твои вклады. — Она пролистала историю. — Ах да, их нет. Потому что твои сорок тысяч уходили на обслуживание твоей машины, на твои обеды и на «подарки» маме. Мы два года ели, пили, одевались и оплачивали эту квартиру на мои деньги.
— Ты сейчас будешь мне куском хлеба тыкать? — лицо Павла перекосилось, улыбка исчезла. — Я мужик! Я добытчик! Я тратил на нужды семьи!
— Ты тратил на себя, — спокойно, как робот, отчеканила Алина. — Ты жил в режиме «всё включено». Удобно, правда? Бесплатная домработница, секс, вкусная еда и ещё накопительный фонд, который можно раздербанить по первому свистку мамочки. Спонсорская программа закрыта, Паша.
Она подошла к комоду и начала методично выгребать свои вещи. Не просто одежду. Она достала шкатулку с украшениями, фен, профессиональный утюжок для волос. Затем подошла к письменному столу, где стоял мощный игровой ноутбук.
— Эй! — Павел отлип от косяка и сделал шаг вперед. — А ну не трогай! Это мой комп! Я на нем в «Танки» играю!
— Твой? — Алина подняла на него ледяной взгляд, не прекращая отсоединять провода. — Этот ноутбук я подарила тебе на прошлый день рождения. Он стоил сто двадцать тысяч. Чек у меня сохранился, гарантия оформлена на мое имя. Ты за него не заплатил ни копейки. Ты даже мышку к нему купить не удосужился, пользовался старой.
— Это подарок! — взвизгнул он. — Подарки не отдарки! Ты совсем мелочная крыса? У родного мужа компьютер отбираешь?
— У бывшего мужа, — поправила она, аккуратно укладывая ноутбук между свитерами в чемодане. — И не отбираю, а возвращаю свои активы. Ты же сказал, что деньги — это пыль? Ну вот и техника — это просто пластик и железо. Тебе оно не надо, ты же выше материального. Будешь маме звонить по видеосвязи с телефона, рассказывать, какая я плохая.
Павел стоял посреди комнаты, хватая ртом воздух. Он не ожидал такого. Он привык, что Алина — мягкая, уступчивая, готовая сглаживать углы. Он ожидал истерики, слез, криков, после которых можно было бы её «успокоить» и великодушно простить. Но это холодное раскулачивание выбивало у него почву из-под ног.
Алина тем временем не останавливалась. Она подошла к кровати и начала стягивать постельное белье. Дорогой сатин, который она заказывала в интернете. Одеяло из верблюжьей шерсти. Ортопедические подушки.
— Ты что, совсем больная? — прошептал Павел, глядя на оголившийся матрас. — Ты белье забираешь? Мне на голом матрасе спать?
— А это твои проблемы, — Алина свернула простыню в тугой ком. — Этот комплект покупала я. Подушки, чтобы у тебя шея не болела, покупала я. Твоя мама, помнится, подарила нам на свадьбу комплект из синтетики, который искрит и колется. Вот его и стели. Найди в шкафу, он там где-то на верхней полке, в пыли валяется.
— Да пошла ты! — Павел пнул ножку кровати. — Забирай свои тряпки! Вали! Кому ты нужна такая? Расчетливая, злая баба! Я-то думал, ты человек, а ты калькулятор ходячий! Да я себе завтра же найду нормальную, душевную, которая не будет мне чеками в морду тыкать!
— Удачи, — равнодушно бросила Алина, направляясь в ванную.
Через минуту она вышла оттуда с охапкой дорогой косметики, бытовой химии и полотенец. Павел наблюдал, как его привычный, уютный мир рушится, исчезая в недрах чемодана и больших пакетов из «Ашана», которые Алина предусмотрительно достала из кладовки. Квартира на глазах становилась чужой, пустой и неуютной. Исчезли милые мелочи, создававшие комфорт. Исчез запах дорогих духов жены. Оставался только запах старой мебели и его собственного пота.
— Робот-пылесос, — вслух произнесла Алина, глядя на маленького помощника, стоявшего на зарядке в углу. — Тоже мой. Тридцать тысяч. В пакет.
— Оставь пылесос! — взревел Павел, преграждая ей путь. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Ты совсем офигела? Кто здесь убираться будет? Мама старенькая, ей наклоняться нельзя, а я работаю!
— Швабра в туалете, — Алина ловко обошла мужа, подхватила пылесос и сунула его в пакет. — Тряпка там же. Вспомнишь молодость. Или маму позовешь, она же у тебя «лучшая женщина», всё умеет. Вот пусть и продемонстрирует мастер-класс по уборке в полевых условиях.
Она вернулась на кухню. Павел семенил за ней, то угрожая, то пытаясь давить на жалость, но натыкался на непробиваемую стену равнодушия. Алина открыла шкафчик с бакалеей.
— Кофе зерновой, два килограмма. Мой. Оливковое масло. Моё. Специи, набор ножей, блендер… — она перечисляла предметы монотонно, как судебный пристав. — Капсульная кофемашина. Моя.
— Ты кофеварку-то оставь! — взмолился Павел, понимая, что завтрашнее утро начнется не с ароматного эспрессо, а с растворимой бурды. — Алин, ну хорош. Ну перегибаешь же. Ну взяла мама деньги, ну виноват, но зачем дом грабить? Мы же жили здесь, любили друг друга…
Алина остановилась. В руках она держала тяжелую кофемашину. Она посмотрела на мужа, и в её глазах на секунду мелькнула такая бездна презрения, что Павел попятился.
— Любили? — переспросила она тихо. — Я любила. А ты позволял себя любить и пользоваться моими ресурсами. Ты не муж, Паша. Ты паразит. А паразитов, когда их обнаруживают, выводят. Я забираю только то, что принадлежит мне по праву покупки. Всё, что куплено тобой или твоей мамой, останется здесь. Твои трусы, твои носки, твои танки в телефоне и пирожки с капустой. Живи с этим.
Она поставила кофемашину в пакет, завязала узлы и выпрямилась. Посреди кухни стояли три огромных пакета и чемодан. Квартира выглядела так, словно по ней прошел Мамай. Голые полки, пустой стол, сиротливо висящие провода.
— Я вызываю такси, — сказала Алина, доставая телефон. — Грузовое. И не дай бог ты попробуешь меня остановить. Я тогда действительно позвоню в полицию. И поверь, заявление о краже полутора миллионов я напишу с таким удовольствием, какого ты себе даже представить не можешь.
Павел молчал. Он смотрел на пустую столешницу, где еще утром стояла его любимая кофемашина, и начинал осознавать весь масштаб катастрофы. Но вместо раскаяния в нем закипала глухая, черная злоба. Злоба брошенного ребенка, у которого отобрали любимую игрушку.
— Ну и вали, — прошипел он. — Вали. Посмотрим, как ты одна взвоешь. Ни мужика, ни детей, ни дома. Старая дева с кофеваркой.
Алина лишь усмехнулась. Эта усмешка была страшнее любых проклятий. Она знала, что права. И знала, что этот «мужчина» сейчас жалеет не о ней, а о потерянном комфорте.
— Ваш водитель подъехал, ожидание пять минут бесплатно, далее платно, — механический женский голос из телефона прозвучал в пустой прихожей как приговор.
Алина убрала смартфон в карман пальто и подхватила ручку чемодана. Рядом громоздились пакеты, набитые её жизнью. Стены квартиры, лишенные картин, часов и привычных мелочей, казались чужими и грязными. На обоях проступили пятна, которые раньше скрывались за мебелью и декором. Квартира, еще утром казавшаяся уютным гнездышком, превратилась в бетонную коробку, из которой высосали душу.
Павел стоял в проеме кухонной двери, скрестив руки на груди. Он больше не кричал. Теперь, когда он понял, что угрозы не действуют, он сменил тактику на презрительное высокомерие.
— Ну и катись, — процедил он, сплюнув на пол, прямо на линолеум, который Алина натирала воском еще неделю назад. — Думаешь, напугала? Да я через неделю бабу приведу, которая тебе в подметки не годится. Молодую, без этих твоих закидонов. Будет мне ноги мыть и воду пить. А ты сдохнешь в одиночестве со своим блендером.
— Не забудь предупредить «молодую», чтобы прятала кошелек в трусы, когда твоя мама придет в гости, — спокойно ответила Алина, открывая входную дверь. — И да, Паша, я забыла сказать. Интернет оплачен с моей карты. Я отключила автоплатеж и заблокировала услугу пять минут назад. Так что «Танки» сегодня отменяются. Поиграешь в воображение.
Лицо Павла дернулось. Мелкие бытовые неудобства пугали его больше, чем разрыв отношений. Жить без жены можно, а вот жить без вай-фая и ужина — это уже катастрофа вселенского масштаба.
В этот момент в кармане его спортивных штанов, тех самых, с вытянутыми коленками, разразился громкой трелью телефон. Мелодия «Пусть всегда будет солнце» — персональный рингтон на маму — разрезала напряженную тишину подъезда.
Павел выхватил трубку, бросив быстрый взгляд на Алину, которая уже вытаскивала чемодан на лестничную площадку.
— Да, мам! — рявкнул он, стараясь перекричать шум собственной неуверенности.
Голос Галины Ивановны был настолько громким и визгливым от восторга, что Алине даже не пришлось прислушиваться. Динамик орал на весь лестничный пролет.
— Пашенька! Сынок! Всё, подписали! — вопила счастливая свекровь. — Ключики пока не дали, дом сдают через полгода, но договор у меня на руках! Ой, какая красота, Паша! Я уже шампанское купила, сижу отмечаю. Ты представляешь, там окна прямо на парк выходят! А воздух какой!
Павел покосился на жену. Алина остановилась у лифта, нажала кнопку и обернулась. Она смотрела на него с ледяной усмешкой, слушая, как на том конце провода радуются украденным у неё деньгам.
— Я рад, мам, — буркнул Павел, отворачиваясь к стене. — Поздравляю.
— А Алинка что? — не унималась Галина Ивановна, её голос звенел от самодовольства. — Всё дуется? Скажи ей, пусть не жадничает. Молодым везде у нас дорога, заработает ещё! Главное, что мать пристроена! Скажи ей, чтоб спасибо сказала, что я у неё эти деньги взяла, а то потратила бы на шмотки свои ненужные. А тут — недвижимость! Капитал!
Алина шагнула обратно к открытой двери квартиры. Павел инстинктивно прижал телефон к груди, пытаясь закрыть динамик, но было поздно.
— Галина Ивановна, — громко сказала Алина, глядя прямо в испуганные глаза мужа. — Я вас прекрасно слышу. Поздравляю с покупкой. Надеюсь, вам будет очень уютно в квартире, купленной на украденные деньги. Только знайте одно: сына вашего я вам возвращаю. В полной комплектации, но с нулевым балансом. Кормите его теперь сами, одевайте сами и интернет ему оплачивайте тоже сами. У него кроме ваших пирожков и голого матраса ничего не осталось.
В трубке повисла тишина. Потом послышалось шуршание и неуверенный голос свекрови:
— Паша? Что она несет? Какой матрас?
— Она уходит, мам, — злобно выплюнул Павел, глядя на Алину с ненавистью. — Вещи собрала. Всё вывезла. Даже шторы сняла, тварь.
— Да и пусть валит! — тут же взвизгнула Галина Ивановна, мгновенно сменив тон с благодушного на базарный. — Скатертью дорога! Баба с возу — кобыле легче! Найдем тебе лучше, Пашенька! Не унижайся перед этой торгашкой! Пусть подавится своими тряпками! Главное, квартира наша!
— Слышал? — Алина усмехнулась, заходя в лифт, двери которого наконец-то гостеприимно разъехались. — Квартира — «наша». То есть её. А ты, Паша, как был голодранцем, так и остался. Только теперь ещё и одиноким голодранцем. Прощай.
Она нажала кнопку первого этажа. Двери лифта начали медленно смыкаться, отрезая её от перекошенного злобой лица мужа, от темной прихожей, от запаха капустных пирожков и лжи. Последнее, что она увидела перед тем, как створки сомкнулись, был Павел, который в бессильной ярости пнул косяк двери и тут же запрыгал на одной ноге, воя от боли.
Алина вышла из подъезда, вдохнула холодный вечерний воздух. Он пах свободой. Да, она потеряла полтора миллиона. Да, ей придется начинать всё с нуля. Но она чувствовала странную легкость. Она избавилась от пассива, который тянул её на дно куда сильнее, чем ипотека. Она заплатила полтора миллиона за то, чтобы увидеть истинное лицо людей, с которыми собиралась встретить старость. Дорогой урок, но, пожалуй, самый ценный в её жизни.
В квартире наверху Павел захлопнул дверь. Он остался один. Тишина давила на уши. Он прошел в спальню. Голый матрас с желтыми разводами (наматрасник Алина тоже забрала) смотрелся сиротливо и убого. Шкаф зиял пустыми полками. В углу валялись комки пыли, которые раньше убирал робот-пылесос.
Живот предательски заурчал. Павел поплелся на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Только банка засохшей горчицы и половина луковицы на дверце. В хлебнице — ни крошки.
На столе сиротливо стояла тарелка с пирожками. Они уже остыли, тесто заветрилось и стало жестким. Павел сел на табурет, который скрипнул под его весом. Он взял холодный пирожок, откусил. Жирная начинка показалась безвкусной, тесто прилипло к зубам.
Он достал телефон, чтобы зайти в интернет и заказать пиццу, но вспомнил, что на карте у него сто тридцать рублей до зарплаты, а кредитка, которой он иногда пользовался, была оформлена на Алину и лежала сейчас где-то в её сумочке. Экран смартфона мигнул — сообщение от оператора: «Доступ в интернет ограничен».
Павел швырнул недоеденный пирожок на стол. Жирный кусок капусты вывалился и шлепнулся на клеенку. — Ничего, — пробормотал он в пустоту, сжимая кулаки до побеления. — Мама не бросит. Мама поможет. Завтра поеду к ней.
Он еще не знал, что завтра Галина Ивановна будет слишком занята выбором обоев для своей новой квартиры и скажет ему по телефону: «Паша, ну ты же взрослый мужик, реши свои проблемы сам, не грузи мать, у меня и так давление от радости скачет».
Но это будет завтра. А сегодня он сидел в пустой, темной кухне, гордый обладатель маминой любви и абсолютного, звенящего ничто…
