— Ириша, выручай! Кроме тебя — некому. Ты же знаешь, какая у меня сейчас ситуация… Мы же родные люди, практически как брат с сестрой остались, — Стас широко улыбался, демонстрируя те самые ямочки на щеках, которые когда-то заставили Ирину потерять голову.
Ирина замерла с утюгом в руках. В её уютной двухкомнатной квартире пахнуло чем-то чужим — запахом дорогого парфюма Стаса, который он начал носить совсем недавно. На диване в гостиной лежала его гора неглаженных рубашек, которые он привез ей вчера, привычно бросив: «Мать, выручишь? А то на работе завал, сам не успеваю».
— В долг? — Ирина медленно поставила утюг на пятку. — Стас, ты просишь триста тысяч. На что тебе такая сумма? У тебя же вроде дела в гору пошли, новую машину взял в кредит.
Стас замялся, отвел взгляд, а потом выдал то, от чего у Ирины потемнело в глазах:
— Понимаешь… Света хочет свадьбу. Ну, не просто расписаться, а по-человечески: платье, ресторан, выездная регистрация в загородном клубе. А у меня сейчас всё в обороте. Ты же у нас экономная, я знаю, у тебя на счету лежат «гробовые». Одолжи, а? Я через полгода, как проект закрою, всё верну. С процентами! Ты же мне как сестра, Ир, ну кто еще поможет бывшему мужу в такой светлый момент?
Ирина присела на край гладильной доски. Внутри всё закипало, но многолетняя привычка быть «хорошей девочкой» и «мудрой женщиной» заставляла её подбирать слова помягче. Ушам своим не верила: человек, который три года назад ушел от неё, оставив с пятилетним сыном и кучей долгов за общую ипотеку, теперь просил у неё денег на торжество с другой женщиной. И при этом называл её «сестрой».
Их брак со Стасом продлился восемь лет. Сначала всё было как в сказке: он — подающий надежды инженер, она — тихая учительница младших классов. Ирина всегда ставила его интересы выше своих. Стас хотел новую игровую приставку? Она откладывала покупку зимнего пальто. Стас решил сменить работу и полгода сидел на её шее? Она брала дополнительные репетиторства, лишь бы «любимый не чувствовал себя ущемленным».
Даже когда Стас ушел к Свете — длинноногой секретарше из своего офиса — Ирина не устроила скандала. Она плакала по ночам, уткнувшись в подушку, а днем продолжала быть «понимающей».
— Мы должны остаться друзьями ради сына, — внушал ей Стас, забирая свои вещи. — Ты же умная женщина, Ира. Зачем эти склоки?
И Ирина верила. Она так отчаянно надеялась, что её доброта, её бесконечное терпение и всепрощение в итоге заставят его осознать ошибку. Она продолжала стирать ему вещи, когда он «забегал навестить ребенка». Она давала ему деньги «на бензин» или «на обед», когда он жаловался на временные трудности. Она даже поздравляла Свету с праздниками, лишь бы Стас видел, какая она благородная и незаменимая.
Её подруги крутили пальцем у виска. — Ира, ты что, волонтер в приюте для бывших мужей? — возмущалась её коллега Ольга. — Он на тебя алименты по полгода не платит, зато ты ему рубашки наглаживаешь и котлеты с собой заворачиваешь! Очнись!
— Ты не понимаешь, Оля, — мягко отвечала Ирина. — Он просто запутался. Если я буду вести себя достойно, он поймет, кто на самом деле его любит. Семья — это жертвенность.
И она жертвовала. Своим временем, своими нервами, своим достоинством. Она жила в иллюзии, что её «святость» станет тем зеркалом, в котором Стас увидит своё уродство и захочет измениться. Но зеркало было кривым.
Прошло три дня после того памятного разговора о деньгах. Ирина мучилась сомнениями. С одной стороны, триста тысяч — это были деньги, которые она по крупицам откладывала на образование сына Тёмки. С другой — Стас обещал всё вернуть, а отказать ему значило разрушить их «хрупкий мир».
В пятницу вечером она решила зайти к Стасу в его новую съемную квартиру — передать те самые выглаженные рубашки и заодно поговорить о сроках возврата долга, если она всё же решится его дать.
Дверь в квартиру была не заперта. Видимо, курьер только что привез еду, и Стас забыл повернуть ключ. Из гостиной доносился звон бокалов и громкий смех.
— Ну что, согласилась твоя «сестрица»? — услышала Ирина голос Светы.
— А куда она денется? — голос Стаса был полон самодовольного превосходства. — Поломается для приличия, поплачет о тяжелой жизни, но деньги даст. Иркой легко управлять, Светик. Достаточно сказать, какая она «мудрая» и «незаменимая», и она горы свернет.
— Неужели она правда верит, что ты вернешься? — Света притворно вздохнула. — Бедная женщина. Столько лет прошло, а она всё как мамочка за тобой бегает.
— Да пусть бегает, — Стас хмыкнул, и звук разливаемого вина показался Ирине грохотом водопада. — Мне же удобно. Рубашки чистые, еда домашняя, еще и денег перехватить можно. Она же доверчивая дурочка. Ей в уши нальешь про «семейный долг» и «ради сына», она и последнюю рубашку снимет. Я иногда смотрю на неё и думаю: как я вообще с этой серостью столько лет прожил? Ни гордости, ни характера. Тряпка.
Ирина стояла в прихожей, прислонившись к стене. Каждое слово Стаса было как удар хлыстом. Внутри что-то с треском лопнуло. Всё её «благородство», вся её «жертвенность» в одно мгновение превратились в пыль. Обида жгла изнутри, но это была не та слабая обида, от которой хочется плакать. Это была ярость. Холодная, трезвая и очень злая.
Она посмотрела на стопку рубашек в своих руках. Аккуратно отутюженные, пахнущие свежестью… Она медленно разжала руки, и рубашки упали на пыльный коврик у двери.
— Тряпка, значит? — тихо произнесла она, заходя в гостиную.
Света вскрикнула и выронила бокал. Стас подскочил на диване, его лицо в мгновение ока превратилось из самодовольного в испуганное.
— Ириша? Ты… ты как здесь? Мы тут просто шутили, ты не так поняла…
— Я всё так поняла, Стас. Каждое слово, — Ирина говорила удивительно спокойным голосом, от которого Стасу стало не по себе. — Значит, я серость? Тряпка? Доверчивая дурочка?
— Ир, ну ты чего… — Стас попытался подойти, натянув свою привычную маску обаяния. — Ну выпили лишнего, Света ляпнула, я поддакнул. Ты же знаешь, я тебя уважаю…
— Уважение выглядит иначе, — отрезала Ирина. — Денег на свадьбу не будет. Ни копейки. Более того, я завтра же подаю в суд.
— В какой суд? Зачем? — Стас нахмурился.
— На взыскание алиментов за все три года, что ты бегал от ответственности. Ты же у нас «успешный бизнесмен» с проектами и новыми машинами? Вот и покажешь государству свои доходы. А еще мы подадим на раздел той самой машины, которую ты купил в кредит, еще не будучи официально в разводе со мной по бумагам, если ты помнишь.
— Ты не посмеешь! — выкрикнул Стас, его лицо исказилось. — Мы же договорились! Мы же друзья!
— Друзья не используют друг друга как бесплатный сервис и кошелек, — Ирина направилась к выходу. — А «сестер» не поливают грязью за спиной. С этого дня, Стас, ты для меня — посторонний гражданин с задолженностью перед моим ребенком. Все вопросы — через юристов.
Развязка наступила быстро. Ирина, вопреки ожиданиям Стаса, не «отошла» через день. Она наняла самого жесткого адвоката по семейным делам, которого нашла. Выяснилось, что Стас скрывал часть доходов, оформляя их на подставные счета, но при грамотном подходе всё это легко выводилось на свет.
Судебный процесс длился четыре месяца. Стас рвал и метал, звонил ей по ночам, угрожал, что «заберет сына», потом снова плакал и просил прощения. Но Ирина была кремнем. Она больше не читала его сообщений, передавая телефон адвокату.
Справедливость восторжествовала в зале суда. Стаса обязали выплатить огромную сумму задолженности по алиментам, а также долю от стоимости автомобиля. Свадьба со Светой, конечно, состоялась, но прошла она не в загородном клубе, а в обычном районном ЗАГСе, и вместо банкета на сто человек был скромный ужин в пельменной. Света, обнаружив, что «успешный бизнесмен» превратился в человека с огромными долгами и судебными приставами на пороге, начала устраивать те самые сцены, которых Стас так боялся.
Ирина сидела в своей квартире, которая теперь принадлежала только ей (она выкупила долю Стаса на те самые деньги, что он выплатил по суду). Она смотрела на сына, который собирал конструктор на ковре, и чувствовала себя по-настоящему свободной.
Фраза «Дай мне денег на свадьбу с другой, ты же мне как сестра» навсегда осталась в её памяти как напоминание о том, где проходит граница между добротой и глупостью. Она поняла, что достоинство нельзя купить или выпросить — его можно только обрести, перестав быть «удобной» для тех, кто этого не ценит.
Её «семейная жертвенность» закончилась там, где началась правда. Ирина больше не стирала чужие рубашки. Она гладила свои новые платья, готовилась к свиданию с человеком, который ценил её не за «мудрость», а за то, что она — это она.
