— Ешь, говорю. Это пармезан, настоящий, санкционный. Ленка вчера целый брусок привезла, сказала, специально для меня у знакомых итальянцев заказывала. А ты сидишь, ковыряешь вилкой, будто я тебе опилки положила.
Зинаида Петровна аккуратно, с почти хирургической точностью, отрезала тонкий ломтик сыра и положила его на крекер. Её пальцы с безупречным свежим маникюром цвета «пыльная роза» ловко управлялись с серебряным ножом. Она сидела во главе стола, словно королева в изгнании, нашедшая новое, богатое королевство. Кухня, в которой они находились, больше напоминала выставочный зал магазина элитной бытовой техники, чем место для приготовления пищи. Хромированные поверхности холодильника, встроенная кофемашина последней модели, сенсорная варочная панель, на которой ни разу не жарили дешевые котлеты, — всё здесь кричало о достатке. О чужом достатке.
Илья отодвинул тарелку. От запаха дорогого, выдержанного сыра его мутило.
— Я не голоден, мам. Спасибо.
— Не голоден он. — Зинаида Петровна фыркнула, отправляя крекер в рот и довольно щурясь. — Конечно, дома-то, небось, осетриной завтракал. Ленка говорила, они в тот ресторан новый ходили, где чек за ужин как моя пенсия за полгода. Повезло тебе, Илюша. Смотрю на тебя и думаю: вот ведь дурак дураком рос, а как устроился. Как сыр в масле.
Она обвела взглядом свои владения, задерживаясь на новой посудомоечной машине, которая тихо, едва слышно урчала, перемывая фарфор.
— Кстати, Иркин ноутбук опять барахлит. Ленка обещала новый купить к сессии, ты там напомни ей аккуратно. А то у сестры твоей курсовая горит, а на этом старье работать невозможно. Да и мне на дачу надо бы новую газонокосилку, та, что в прошлом году брали, тяжеловата для меня стала. Пусть Ленка посмотрит самоходную, она в этом разбирается.
Илья смотрел на мать и видел не родного человека, а калькулятор, который безостановочно подсчитывает выгоду. В её глазах не было интереса к тому, как у него дела, здоров ли он, почему у него серые круги под глазами. Был только бесконечный список покупок и улучшений жилищных условий. Он сцепил руки в замок, чувствуя, как холодит кожу обручальное кольцо, которое он забыл снять.
— Мам, нам надо поговорить. Серьезно.
Зинаида Петровна лениво потянулась к чашке с кофе. Аромат арабики заполнил пространство между ними.
— Ну говори, кто тебе мешает? Денег, что ли, хочешь занять? Так у меня нет, всё в ремонт ванной ушло, сама знаешь, плитка нынче золотая. У жены своей проси.
— Я не про деньги. — Илья выпрямился, упираясь взглядом в глянцевый фасад кухонного гарнитура. — Я ухожу от Лены.
Чашка в руке матери замерла на полпути ко рту. Ничего не упало, не разбилось. Она просто аккуратно вернула фарфор на блюдце. Звук соприкосновения посуды прозвучал сухо и коротко, как выстрел из пистолета с глушителем.
— Что значит «уходишь»? — переспросила она, и в её голосе не было страха или сочувствия, только искреннее, глубокое недоумение, будто сын сказал, что собирается пешком дойти до Луны. — В командировку? Или она тебя выгнала проветриться за какой-то косяк? Так ты, Илюша, не гордись. Купи букет, тот, что подороже, в ноги падай. Ленка баба отходчивая, но строгая. Накосячил — исправляй.
— Нет, мама. Я не накосячил. И это не командировка. Я подаю на развод.
Зинаида Петровна медленно, словно изучая диковинное насекомое, перевела взгляд на сына. Её лицо, минуту назад расслабленное и благодушное, начало каменеть. Морщинки у рта стали глубже, взгляд — колючим и цепким.
— Ты пьяный, что ли? — тихо спросила она. — Какой развод? Ты в своём уме? У вас всё есть. Дом — полная чаша. Машину тебе новую взяли. Мы вон с Иркой ни в чем не нуждаемся. Какой, к дьяволу, развод? С жиру бесишься?
— Я не люблю её. Я больше не могу быть приживалкой в её доме. Я хочу нормальной семьи, где я — мужчина, а не удобный аксессуар для выходов в свет и мальчик на побегушках.
Мать издала звук, похожий на карканье. Это был смех, лишенный веселья.
— Мужчина он… Ты посмотри на него. Герой-любовник. Не любит он. А жрать вкусно ты любишь? А на машине с кожаным салоном задницу возить любишь? А матери помогать, чтобы она на старости лет в дерьме не ковырялась, ты не любишь?
Она подалась вперед, хищно раздувая ноздри.
— У тебя кто-то есть? Да? Ну-ка, отвечай. Баба появилась?
Илья кивнул. Ему было неприятно обсуждать это здесь, среди дорогой техники и запаха сыра, но отступать было некуда.
— Да. Её зовут Марина. Мы встречаемся полгода. Я хочу быть с ней.
— Марина… — Зинаида Петровна покатала имя на языке, словно пробовала прокисшее молоко. — И кто она, эта твоя Марина? Модель? Дочка депутата? Бизнес-леди?
Илья усмехнулся. Вопрос был задан именно так, как он и ожидал.
— Нет. Она библиотекарь. Работает в районной библиотеке. Живет с родителями в двушке.
В кухне повисла тишина. Но это была не тишина ужаса, а тишина, в которой работал мощный вычислительный процессор в голове Зинаиды Петровны. Она смотрела на сына, и в её глазах стремительно менялись цифры. Кредит за дачу, оплата обучения дочери, стоимость продуктов, коммуналка, её собственные походы к косметологу — всё это сейчас горело красным цветом и летело в тартарары.
— Библиотекарь… — прошипела она, и её лицо перекосило так, будто она раскусила гнилой орех. — Книжки выдает, значит? Пыль протирает? А зарплата у неё какая? МРОТ? Или чуть больше, на проездной хватает?
— Мне плевать на её зарплату, мам. Мне с ней хорошо. Она человек, а не банкомат.
Зинаида Петровна резко встала. Стул с противным скрежетом проехал по дорогой плитке. Она подошла к окну, за которым виднелся серый двор обычного спального района, от которого её так надежно отделяли деньги невестки.
— Хорошо ему… — пробормотала она, глядя на улицу. — Ему, видите ли, хорошо. А о нас ты подумал? Ты хоть на секунду своим куриным мозгом подумал, что будет дальше?
Она резко развернулась. Теперь перед Ильей стояла не вальяжная дама, а фурия, у которой пытаются отобрать кусок мяса.
— Ты хоть понимаешь, идиот, сколько стоит содержание этой квартиры? Ты знаешь, сколько стоят лекарства, которые Ленка мне из Германии заказывает? Ты думаешь, эта твоя библиотекарша тебе трусы купит нормальные? Да ты через месяц взвоешь! Ты привык к хорошей жизни, Илюша. Ты сам — никто. Ты ноль без палочки. Всё, что на тебе надето, — это Ленка. Часы на руке — Ленка. Телефон в кармане — Ленка. Ты даже зубы лечил в той клинике, куда Ленка договорилась!
Илья сидел неподвижно. Каждое слово матери било точно в цель, но не вызывало желания оправдываться. Наоборот, с каждой фразой он всё яснее понимал, насколько правильным было его решение.
— Я найду вторую работу, — спокойно сказал он. — Я буду помогать. Но жить с Леной я больше не буду.
— Вторую работу он найдет! — взвизгнула мать. — Грузчиком пойдешь? Или таксистом? Много ты там заработаешь? Копейки! А нам нужен уровень, Илья! Уровень! Ирка привыкла одеваться в бутиках, я привыкла есть нормальную еду, а не макароны по акции! Ты не имеешь права всё это рушить из-за какой-то похоти!
— Это не похоть, мама. Это жизнь.
— Жизнь — это когда есть деньги! — отрезала Зинаида Петровна, ударив ладонью по столешнице из искусственного камня. — А без денег это не жизнь, а выживание. Я свое отвыживала в девяностые. Хватит. Я не собираюсь возвращаться в нищету только потому, что у моего сына зачесалось в штанах, и он решил поиграть в романтику с нищей библиотекаршей.
Лицо Зинаиды Петровны пошло красными пятнами, которые некрасиво проступали сквозь слой дорогого тонального крема. Она смотрела на сына так, словно он только что признался в убийстве или, что в её системе координат было еще хуже, в банкротстве. Её пальцы судорожно сжались на спинке стула, кожа побелела, а безупречный маникюр впился в мягкую обивку из экокожи. В кухне стало душно, воздух сгустился, пропитанный не ароматом кофе, а электрическим напряжением надвигающейся бури.
— Что?! Что ты сказал? Ты подаёшь на развод из-за той вертихвостики?! Ты хоть понимаешь, что твоя жена содержит не только тебя, но и меня, и твою сестру ещё?! Что мы будем делать без её денег?!
Зинаида Петровна оттолкнула стул и начала метаться по просторной кухне, словно загнанный зверь. Её каблуки цокали по плитке, отбивая нервный, рваный ритм. Она хваталась то за полотенце, то за край стола, то подбегала к окну, но тут же отворачивалась, не в силах смотреть на серую реальность за стеклом.
— Ты совсем мозги пропил или тебе их эта твоя библиотекарша промыла? — кричала она, брызгая слюной. — Ты оглянись вокруг, Илья! Глаза разуй! Этот холодильник стоит как две почки твоей новой пассии! Ремонт этот — итальянская плитка, немецкая сантехника — это всё Ленка оплатила! Она нам жизнь сделала, из грязи вытащила! А ты хочешь всё это в унитаз спустить ради какой-то интрижки?
— Это не интрижка, мама, — тихо, но твердо произнес Илья. Он сидел ссутулившись, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. — Я не могу так больше. Лена меня не уважает. Я для неё вещь. Принеси, подай, заткнись, не мешай. Она меня даже на корпоративы берет только для того, чтобы было на кого пальто повесить.
— И что? — Зинаида Петровна резко остановилась напротив него, уперев руки в бока. Её глаза горели холодным огнем расчетливости. — Что с того? Корона упала? Подумаешь, цаца какая выискалась! Да за те деньги, что она в нашу семью вливает, можно и потерпеть! Можно и пальто подержать, и тапочки в зубах принести! Ты мужик или кто? Мужик должен семью обеспечивать, а раз сам не можешь заработать столько, чтобы мать на курорты ездила, так сиди и не вякай, раз тебе жена всё на блюдечке приносит!
Илья поднял на мать тяжелый взгляд. В нем плескалась горечь пополам с усталостью.
— То есть, тебе всё равно, что я несчастен? Тебе плевать, что я каждое утро просыпаюсь с желанием не возвращаться домой? Тебе главное, чтобы поток денег не иссяк?
— Да! — рявкнула она, не моргнув глазом. — Да, мне главное — стабильность! Мне главное, чтобы Ирка доучилась в нормальном вузе, за который, кстати, платит твоя жена! Ты об этом подумал? У сестры последний курс, ей стажировка нужна, а Ленка обещала пристроить её к своим партнерам. А теперь что? Куда Ирка пойдет? На кассу в супермаркет? Или в ту же библиотеку пылью дышать, как твоя новая голодранка?
Зинаида Петровна снова начала нарезать круги по кухне, заламывая руки. В её движениях было столько неподдельного ужаса перед возможной бедностью, что Илье стало жутко. Она боялась не за него, не за его сломанную судьбу. Она боялась потерять доступ к кормушке.
— Ты хоть представляешь, во что нам это выльется? — продолжала она, уже не крича, а шипя, как змея. — Квартплата за эту квартиру — пятнадцать тысяч зимой. Лекарства мои — еще десятка. Еда, одежда, бензин… Откуда мы это возьмем? С твоей зарплаты менеджера среднего звена? Да ты на одни макароны нам заработаешь! Я не хочу снова считать копейки! Я пять лет жила как человек, я привыкла к хорошей косметике, к массажу, к тому, что могу зайти в магазин и не смотреть на ценники! А ты хочешь меня этого лишить?
— Я не прошу тебя голодать, — попытался вставить Илья. — Я буду помогать. Но я не могу жить с женщиной, которая меня презирает.
— Помогать он будет… — передразнила мать с едким сарказмом. — Чем ты поможешь? Тремя тысячами? Твоя библиотекарша, небось, сама в дырявых колготках ходит. Нищебродка к нищеброду — отличная партия! Вы же друг друга на дно утянете! Она тебе что даст? Книжки почитает на ночь? Духовность свою покажет? Духовностью сыт не будешь, Илюша!
Она подошла к нему вплотную и схватила за плечо, больно впиваясь пальцами в ткань рубашки.
— Слушай меня внимательно. Ты сейчас же выбрасываешь эту дурь из головы. Блокируешь номер этой своей… мыши библиотечной. Едешь домой, покупаешь Ленке цветы, падаешь в ноги и молишь прощения за то, что был идиотом. Скажешь, кризис среднего возраста, бес попутал, что угодно! Но чтобы к вечеру всё было как раньше.
— Нет, — Илья сбросил её руку. — Я уже снял квартиру. Вещи перевез вчера, пока Лены не было. Я не вернусь.
— Ты… ты перевез вещи? — Зинаида Петровна пошатнулась, словно получила физический удар. Её лицо из красного стало землисто-серым. — Ты уже всё решил? Без меня? Ты решил пустить по миру мать и сестру ради какой-то оборванки?
— Ради себя, мама. Ради себя.
— Ах, ради себя! Эгоист! Неблагодарная скотина! — Она задохнулась от гнева, её грудь высоко вздымалась под шелковой блузкой. — Да кому ты нужен «ради себя»? Ты нужен, пока у тебя за спиной стоит Лена! Пока ты — муж владелицы торговой сети! А без неё ты — пустое место! Ноль! Пшик! И эта твоя Марина бросит тебя через месяц, когда поймет, что с тебя взять нечего, кроме алиментов и долгов! Ты предаешь семью, Илья! Ты предаешь нас всех ради своей похоти!
Зинаида Петровна рухнула на стул, прижав руку к груди, всем своим видом демонстрируя сердечный приступ, но глаза её оставались сухими и злыми. Она быстро поняла, что давить на жалость бесполезно, и мгновенно сменила тактику, перейдя к прямым угрозам и оскорблениям, вываливая на сына ушат накопившейся желчи. Для неё он перестал быть сыном в ту секунду, когда перестал быть выгодным инвестиционным проектом.
— Прекрати этот спектакль, мама. У тебя сердце здоровее, чем у космонавта, — глухо произнес Илья, глядя на то, как мать картинно обмахивается салфеткой.
Зинаида Петровна мгновенно выпрямилась. Маска страдалицы слетела с её лица, обнажив холодную, расчетливую гримасу, от которой Илье стало по-настоящему не по себе. Она перестала суетиться. Теперь она смотрела на него так, как смотрят на сломанный бытовой прибор, который уже не подлежит ремонту и только занимает место.
— Спектакль, говоришь? — Её голос стал тихим и вкрадчивым, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — А ты думаешь, вся твоя жизнь — это не спектакль? Ты думаешь, ты сам по себе что-то представляешь? Илюша, очнись. Ты — мой самый неудачный инвестиционный проект. И сейчас ты пытаешься объявить дефолт.
— Инвестиционный проект? — переспросил Илья, чувствуя, как холодок бежит по спине. — Ты сейчас говоришь о своём сыне.
— Я говорю о фактах! — Она резко взмахнула рукой, и золотые браслеты на её запястье звякнули, как кандалы. — Я в тебя вкладывала двадцать лет. Кормила, одевала, репетиторов нанимала, задницу тебе подтирала. И ради чего? Чтобы ты вырос и привел в дом библиотекаршу с зарплатой в три копейки? Нет, мой дорогой. Я растила тебя для того, чтобы ты устроился в жизни и устроил меня. И когда ты женился на Лене, я выдохнула. Я подумала: «Ну, наконец-то. Парень не семи пядей во лбу, звезд с неба не хватает, но хоть лицом вышел, смог богатую бабу охмурить».
Илья сидел, словно оглушенный. Он знал, что мать любит деньги, но никогда не думал, что она настолько цинична. Каждое её слово было как удар хлыстом, сдирающий кожу и обнажающий уродливую правду их семейных отношений.
— Ты хоть помнишь, кем ты был до Лены? — продолжала Зинаида Петровна, расхаживая перед ним и тыча пальцем в его сторону. — Помнишь, как ты вляпался с тем кредитом на машину, которую разбил через неделю? Кто закрывал твои долги? Мама? Нет, у мамы тогда пенсии не было такой. Ленка закрыла! Молча, без единого упрека вытащила тебя из долговой ямы. А когда тебя поперли с той работы логистом за то, что ты накладные перепутал? Кто тебе место нашел, где можно сидеть в теплом офисе, перекладывать бумажки и получать сто тысяч? Ленка!
— Она меня устроила туда, чтобы я был под присмотром, — возразил Илья, но голос его звучал неуверенно. Аргументы матери, пусть и жестокие, имели под собой почву. — Я там никто, мама. Я просто «муж начальницы». На меня сотрудники смотрят как на пустое место.
— Да плевать, как они смотрят! — взвизгнула мать. — Главное, что падает тебе на карту пятого и двадцатого числа! У тебя есть статус! У тебя есть доступ к ресурсам! Ты — звено в цепи. Через тебя, дурака, мы с Иркой имеем возможность жить по-человечески. Ты — наш мостик к нормальной жизни. А ты хочешь этот мост взорвать, потому что тебе, видите ли, скучно стало! Гордость у него взыграла! Да где была твоя гордость, когда ты на Ленкины деньги зубы себе вставлял? Или когда мы Ирке машину покупали на её бонусы? Тогда тебе ничего не жало?
Она подошла к столу, налила себе воды и залпом выпила, не сводя с сына тяжелого, ненавидящего взгляда.
— Послушай меня, Илья. Я не для того терпела твоего отца-алкоголика, не для того тянула вас двоих на своем горбу в девяностые, чтобы сейчас, на старости лет, снова считать копейки и выбирать в «Пятерочке» гнилую картошку. Я привыкла к комфорту. Ирка привыкла к комфорту. И мы не собираемся от него отказываться из-за твоей прихоти.
— Это не прихоть! — Илья ударил кулаком по столу, но звук получился глухим и жалким. — Я хочу быть счастливым! Я живой человек!
— Счастье стоит дорого, сынок, — отрезала Зинаида Петровна ледяным тоном. — А у тебя денег на него нет. Твоя Марина тебе счастья не даст, когда вам жрать станет нечего. Любовь проходит, когда желудок пустой. А вот деньги Лены — это гарантия. Гарантия того, что у меня будет хорошая медицина, у сестры — образование, а у тебя — сытая жизнь.
Она наклонилась к нему, её лицо оказалось совсем близко. Илья увидел в её глазах абсолютную пустоту. Там не было любви. Там был только калькулятор.
— Если ты разведешься, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она, — то забудь, что у тебя есть мать. Ни ты, ни твоя голодранка порог этого дома не переступите. Я тебя на порог не пущу. Смени замки, номер телефона, вычеркну тебя из завещания, хотя тебе и так ничего не светит — квартира эта на мне. Ты станешь для меня чужим человеком. Умершим.
— Ты… ты отказываешься от сына из-за денег? — прошептал Илья, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается.
— Я отказываюсь от балласта, — жестко ответила она. — От сына, который предает интересы семьи. Я Лену больше люблю, чем тебя, неблагодарного щенка. Потому что Лена — это надежность. А ты — это проблемы. Мне проблемы не нужны. Мне нужен покой и достаток.
Зинаида Петровна выпрямилась и скрестила руки на груди. Она возвышалась над сидящим сыном как монумент алчности.
— Так что выбирай, Илюша. Прямо сейчас. Или ты берешь телефон, звонишь своей библиотекарше, посылаешь её к черту и возвращаешься к жене, или ты встаешь и уходишь отсюда навсегда. И больше не смей называть меня матерью. У матери, которая воспитала мужчину, не может быть сына-нищеброда, который променял золотую жилу на шалаш в спальном районе.
В кухне повисла тяжелая, липкая тишина. Слышно было только гудение дорогого холодильника, набитого деликатесами, купленными на деньги, которые стали для Зинаиды Петровны дороже собственной крови. Илья смотрел на женщину, давшую ему жизнь, и понимал, что на самом деле он всегда был сиротой. Просто понял это только сейчас, когда перестал платить за право называться её сыном.
Илья медленно поднялся со стула. Его движения были тяжелыми, словно на плечи навалилась бетонная плита, но в голове вдруг прояснилось. Этот разговор, к которому он готовился несколько дней, подбирая слова и аргументы, оказался проще и страшнее любых ожиданий. Не было никакой драмы непонимания, не было конфликта поколений. Была лишь сухая бухгалтерия, где в графе «Приход» стоял прочерк, а значит, актив подлежал списанию.
— Я тебя услышал, — произнес он голосом, в котором не осталось ни обиды, ни злости, только гулкая пустота выгоревшего изнутри дома. — Знаешь, я все эти годы думал, что мы семья. Странная, может быть, не самая дружная, но семья. А оказалось, я просто сотрудник твоей личной корпорации по обеспечению красивой жизни. И меня только что уволили за профнепригодность.
Зинаида Петровна не ответила. Она смотрела на него с брезгливостью, так смотрят на пятно от соуса на дорогом платье — с досадой, что придется тратиться на химчистку.
— Ты сам себя уволил, — процедила она сквозь зубы. — Ты предал нас. Ты выбрал нищету. Ну так и иди в неё. Иди, хлебай полной ложкой свою романтику в хрущевке. Только когда твоя библиотекарша начнет пилить тебя за то, что ей нечего надеть, не приползай сюда. Дверь закрыта. Код от домофона я сменю сегодня же.
Илья усмехнулся. Эта улыбка вышла кривой и страшной.
— Не трудись. Я забуду этот адрес быстрее, чем ты думаешь.
Он развернулся и пошел в прихожую. Его шаги по дорогому ламинату звучали глухо. Но не успел он дойти до арки, отделяющей кухню от коридора, как за спиной раздалось шуршание. Зинаида Петровна схватила свой смартфон — последнюю модель, подарок невестки на Новый год — и ее пальцы с хищной скоростью заплясали по экрану.
— Ты куда собрался? — крикнула она ему в спину, но не чтобы остановить, а чтобы выиграть время. — Думаешь, просто так уйдешь и оставишь меня разгребать это дерьмо? Нет уж.
Илья остановился и обернулся. Мать прижала телефон к уху, и выражение её лица мгновенно изменилось. Злобная гримаса исчезла, сменившись маской елейной заботы и подобострастия. Голос стал сладким, тягучим, тошнотворно любезным.
— Алло? Леночка? Здравствуй, моя хорошая, здравствуй, солнышко… Да, это я. Прости, что отвлекаю от дел, знаю, ты занята… Леночка, я почему звоню… Илья здесь. Да, у меня. — Зинаида Петровна бросила на сына быстрый, торжествующий взгляд, полный холодного расчета. — Он мне такое наговорил… Я просто в ужасе, деточка! Он сказал про развод. Представляешь? Какой идиот, прости Господи…
Илья стоял и смотрел на это представление, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Это было финальное предательство. Мать не просто выгоняла его — она звонила его пока еще жене, чтобы присягнуть ей на верность, чтобы заверить источник финансирования в своей лояльности, превентивно сдав сына с потрохами.
— Леночка, ты меня послушай, — тараторила мать в трубку, не обращая внимания на застывшего в дверях Илью. — Я ему сразу сказала: ты дурак, Илья, ты счастья своего не понимаешь! Я, Лена, полностью на твоей стороне! Ты для нас родная дочь, ты же знаешь. А он… блажь это всё, кризис среднего возраста. Ты не переживай, я ему мозги вправлю. А если он, дурак, всё-таки уйдет… Леночка, ты же знаешь, для меня ты всегда будешь любимой невесткой. Мы с Иркой тебя не бросим, мы же семья! Не слушай его бредни про другую женщину, это всё временно, он приползет…
Илья больше не мог этого слышать. Каждое слово матери было гвоздем, который она с деловитым усердием вколачивала в крышку гроба их отношений. Она торговалась. Она продавала остатки своего материнства за возможность и дальше получать оплату счетов и подарки.
Он молча отвернулся, прошел в прихожую и снял с вешалки куртку. В зеркале отразился незнакомый мужчина с серым лицом и потухшими глазами. Илья надел ботинки, не завязывая шнурки, лишь бы быстрее покинуть это место, пропитанное ложью и запахом дорогого парфюма.
Из кухни всё еще доносился голос матери:
— …конечно, Леночка! Замки смени обязательно! Карты заблокируй ему, пусть посидит без денег, сразу шелковым станет! А мы с Ирой завтра к тебе заедем, я пирог испеку, твой любимый, с вишней… Да, да, не волнуйся, мы тебя не оставим!
Илья взялся за холодную ручку входной двери. Ему хотелось хлопнуть ею так, чтобы штукатурка посыпалась с потолка, чтобы зазвенел хрусталь в серванте, чтобы мать хоть на секунду заткнулась и поняла, что она только что сделала. Но он знал, что это бесполезно. Шум лишь раздражит её, а не заставит задуматься.
Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Закрыл за собой тихо, аккуратно, до мягкого щелчка. Этот тихий звук прозвучал как выстрел в висок его прошлой жизни.
За дверью, в квартире, Зинаида Петровна завершила разговор, нажав отбой. Она выдохнула, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сердце колотилось, но не от жалости к сыну, а от адреналина удачной сделки. Ленка вроде успокоилась. Сказала, что ценит поддержку. Значит, поток не перекроют. Значит, ремонт на даче продолжится, а Ирке оплатят стажировку.
Зинаида Петровна подошла к столу. Илья так и не притронулся к еде. Она посмотрела на тарелку с нетронутым крекером и сыром.
— Идиот, — прошептала она в пустоту, обращаясь к месту, где только что сидел её сын. — Слабак. Жизнь — это джунгли, а ты травоядный.
Она села на своё место, поправила салфетку на коленях и взяла бокал с водой. Руки у неё не дрожали. Она сделала глоток, затем взяла ломтик пармезана и отправила его в рот. Сыр был вкусным, терпким, дорогим. Вкус стабильности. Она медленно жевала, наслаждаясь оттенками вкуса, и уже прикидывала в уме, что нужно будет сказать Ирке, чтобы та тоже позвонила Лене и выразила свою «сестринскую» солидарность. Семья должна держаться вместе, особенно когда речь идет о выживании на привычном уровне комфорта. А Илья… Илья свой выбор сделал.
В квартире было тихо и уютно. Мерно гудела посудомойка, смывая следы чужого присутствия. Жизнь продолжалась, и она по-прежнему была сытой…
