— Почему папка пуста? — голос Елены прозвучал в утренней тишине квартиры не громко, но с той звенящей ноткой, которая обычно предвещает катастрофу. Она еще не верила своим глазам, судорожно щелкая мышкой, открывая и закрывая проводник, словно от этого файлы могли материализоваться из воздуха.
Станислав, сидевший на кухне за барной стойкой, даже не повернул головы. Он методично намазывал масло на поджаренный тост, и звук ножа, скребущего по сухой корке хлеба, казался в этой напряженной атмосфере оглушительным.
— Стас, я тебя спрашиваю. Где архив с проектом «Вектор»? — Елена вышла из кабинета. Её лицо было бледным, волосы, собранные в небрежный пучок для ночной работы, выбились прядями. — Я вчера в три ночи сохранила финальную версию. Там полгода работы. Там чертежи, рендеры, смета. Папка весила сорок гигабайт. Сейчас там ноль байт.
Она встала в дверном проеме кухни, вцепившись пальцами в косяк так, что побелели костяшки. Внутри неё поднималась волна тошнотворной паники. Сегодня в двенадцать дня — сдача. Презентация перед инвесторами. От этого зависела не просто премия, а партнерство, к которому она шла три года.
Станислав наконец отложил нож. Он медленно, с показным наслаждением откусил кусок тоста, прожевал, глотнул кофе и только потом развернулся к жене на высоком барном стуле. На его лице играла странная, кривая ухмылка, которую Елена раньше видела только тогда, когда он выигрывал в спорах с кассирами в супермаркете.
— А я откуда знаю? — лениво протянул он, но его глаза блестели злым, торжествующим огоньком. — Может, глюк системы? Ты же вечно сидишь за своим компом, он уже перегрелся, наверное.
— Не ври мне, — Елена шагнула вперед. — Система работает идеально. Удалена только папка с работой. И корзина очищена. И резервная копия на внешнем диске тоже пуста. Это сделал человек. Ты встал раньше меня.
— Ну допустим, — Станислав стряхнул крошки с футболки. Его поза была расслабленной, вальяжной, позой хозяина положения. — Допустим, я решил немного почистить память. Компьютер тормозил. Я хотел в «Танки» поиграть перед сменой, а там места нет. Вся твоя мазня место занимала.
Елена замерла. Воздух в кухне стал густым и вязким. Смысл его слов доходил до неё медленно, как боль от глубокого пореза, который сначала не чувствуешь из-за шока.
— Ты удалил проект жилого комплекса, чтобы поставить обновление для игры? — тихо спросила она. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Это полмиллиона рублей, Стас. Это моя репутация. Это полгода без выходных.
Она ожидала, что он испугается. Что скажет, что это ошибка, что он не посмотрел, что нажал не туда. Но Станислав вдруг перестал улыбаться. Его лицо потемнело, налилось кровью, черты заострились. Вся накопившаяся за последние месяцы желчь, вся его мелочная, липкая зависть вырвались наружу.
Он резко соскочил со стула, опрокинув чашку с остатками кофе. Темная жидкость растеклась по светлому ламинату, но он даже не посмотрел вниз.
— Ах, ты теперь у нас бизнес-леди?! Зарабатываешь больше меня и думаешь, что можешь командовать?! Да твоя работа — это фуфло! Я удалил твой проект, чтобы ты знала своё место!
Он наступал на неё, тыча пальцем ей в грудь. Елена не отступила, хотя инстинкт самосохранения требовал бежать. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Не того, за которого выходила замуж пять лет назад, а злобного, закомплексованного неудачника, которого сжирала изнутри чужая удача.
— Ты приходишь домой и утыкаешься в монитор! — продолжал орать Станислав, упиваясь собственной смелостью. — «Стасик, разогрей сам», «Стасик, я занята», «Стасик, не шуми»! Я мужик в этом доме или кто? Я работаю на заводе, я устаю, а ты клацаешь мышкой и получаешь в три раза больше! Это несправедливо!
— И поэтому ты решил уничтожить мой труд? — голос Елены стал ледяным. Паника ушла. Её место заняла холодная, кристальная ясность.
— Я решил вернуть всё на свои места! — рявкнул он. — Хватит с меня этих твоих «важных сдач». Теперь у тебя нет проекта. Нет премии. И ты не будешь смотреть на меня свысока, как на говно. Посидишь дома, борщ сваришь, вспомнишь, что у тебя муж есть. Я специально отформатировал диск D. Полностью. Глубокое форматирование, Лена. Никакой мастер тебе это не восстановит. Я читал в интернете.
Он выплюнул эти слова с гордостью, будто совершил подвиг. Он действительно подготовился. Он не просто нажал «удалить», он убедился, что восстановить данные невозможно. Он убил её труд намеренно, хладнокровно, пока она спала в соседней комнате, вымотанная и беззащитная.
Елена смотрела на кофейную лужу на полу. В ней отражалась лампа и перекошенное лицо Станислава.
— Ты уничтожил не просто файлы, — произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. — Ты сейчас, Стас, уничтожил нас.
— Ой, не надо пафоса! — махнул рукой он, возвращаясь к своему стулу. — Перебесишься. Нарисуешь новый. Зато теперь будешь знать, кто в доме главный. Баба должна знать свой шесток, а не корчить из себя архитектора всея Руси.
Станислав самодовольно поднял с тарелки второй кусок тоста. Он чувствовал себя победителем. Он наконец-то наказал её за успех, за деньги, за то, что она развивалась, пока он деградировал на диване с пивом. Он был уверен, что сейчас она заплачет, побежит звонить подругам или, может быть, начнет умолять его сказать, что это шутка.
Но Елена молчала. Она медленно подняла взгляд от пола и посмотрела на мужа. В её глазах не было слез. В них застыла абсолютная, вековая мерзлота. Она развернулась и медленно пошла в гостиную.
— Куда пошла? — крикнул ей вслед Станислав с полным ртом. — Я еще не договорил! Убери за мной кофе, у тебя теперь много свободного времени!
Елена не ответила. Она вошла в комнату, где у стены стоял огромный дубовый стеллаж — гордость Станислава, его алтарь, к которому он запрещал прикасаться даже пылесосом. Стеллаж был забит виниловыми пластинками.
— Ну чего ты замолчала? Языка лишилась? — голос Станислава догнал её уже в гостиной. Он шёл следом, вальяжно шаркая тапочками, явно наслаждаясь моментом. Ему казалось, что её молчание — это знак капитуляции, признание его правоты и силы.
Станислав остановился в дверном проеме, сложив руки на груди. Он смотрел на спину жены с тем снисходительным превосходством, которое свойственно людям мелким, неожиданно получившим власть над теми, кто выше и умнее их. Он ждал слез. Ждал истерики, битья посуды, криков «как ты мог». Это было бы понятно, это вписывалось в его сценарий. Он бы тогда успокоил её, может быть, даже приобнял, великодушно простив ей её успех, и они зажили бы по-старому: он — главный, она — при нём.
— Ты пойми, Ленка, я же для нас стараюсь, — продолжил он, меняя тон с агрессивного на поучительный. — Семья трещит по швам. Ты со своим ноутбуком совсем от реальности оторвалась. Глаза красные, вечно нервная, борщ три дня в холодильнике киснет. Разве это жизнь? Мужику внимание нужно, уют. А ты превратилась в функцию. Я тебя спас, можно сказать. Ну, поорет твой начальник, ну, лишат премии. Зато дома будешь чаще бывать. Нормальной бабой станешь, а не придатком к клавиатуре.
Елена стояла посреди комнаты абсолютно неподвижно. Слова мужа пролетали мимо, не задевая. Внутри неё, где еще пять минут назад билась паника и обида, теперь разливалась пугающая, звенящая пустота. Это было странное чувство — будто у неё выключили все эмоции, оставив только чистый, холодный рассудок. Она слышала его дыхание, слышала глупое, самодовольное чваканье, но больше не чувствовала к этому человеку ничего. Ни любви, ни жалость, ни даже привычки.
Она медленно обвела взглядом комнату. Взгляд скользнул по дивану, где они когда-то смотрели фильмы, по шторам, которые она выбирала два месяца, и остановился на массивном дубовом стеллаже, занимавшем всю дальнюю стену.
Это был алтарь Станислава. Его гордость. Его смысл жизни. Пятнадцать лет он собирал эту коллекцию винила. Здесь были сотни пластинок, расставленных в строгом алфавитном порядке. Он тратил на них последние деньги даже тогда, когда им нечем было платить за ипотеку. Он мог часами рассказывать о разнице в звучании между японским и английским прессом, сдувал с них пылинки специальной антистатической щеткой и запрещал Елене даже подходить к этой «священной стене» ближе чем на метр.
— Что, вещи собирать надумала? — хмыкнул Станислав, заметив, куда она смотрит. — Давай-давай. Только далеко не уйдешь. К маме побежишь жаловаться? Или к подружкам своим разведенным? Кому ты нужна-то без меня, с ипотекой и нервным тиком?
Елена сделала шаг к стеллажу. Её движения были плавными, почти механическими, как у хищника, который уже увидел жертву, но не спешит, зная, что добыча никуда не денется.
— Ты знаешь, Стас, — тихо произнесла она, впервые за всё время повернув голову к нему в пол-оборота. Её лицо было похоже на маску — ни одной живой черточки, только глаза, ставшие темными и бездонными. — Я сейчас думаю не о маме. И не о подругах. Я думаю о том, сколько стоит эта стена.
— Дорого стоит, — самодовольно подтвердил он, не почуяв угрозы. — Тут состояние. Вон та полка — это вообще раритеты. Тебе не понять, у тебя мозги только цифрами забиты. Это искусство, Лена. Это вечное. Не то что твои чертежи, которые завтра в мусорку пойдут.
— Вечное… — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Значит, мой труд — это мусор. А твой винил — это искусство. Мои полгода жизни — это пыль. А твои пятнадцать лет собирательства — это святое.
Она подошла вплотную к полкам. Запах старого картона и винила ударил в нос. Для Станислава это был запах рая, для неё теперь — запах предательства. Она видела, как он дрожал над каждой пластинкой, как заказывал их на аукционах, как радовался, распаковывая посылки. Он любил эти куски пластика больше, чем её. Он уважал их больше, чем её.
Елена протянула руку и коснулась корешков.
— Эй, руки! — рявкнул Станислав, мгновенно напрягшись. Инстинкт собственника сработал быстрее мозга. — Не лапай. Жирными пальцами конверты испортишь. Отойди, сказал.
— Ты удалил мой проект, потому что он мешал тебе играть в танки, — сказала Елена, не убирая руки. Её пальцы легли на корешок одной из самых ценных пластинок в его коллекции. — Ты стер мое будущее, потому что тебе было завидно. Ты решил меня воспитать.
— И правильно сделал! — Станислав сделал шаг вперед, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было что-то такое, от чего у него по спине пробежал холодок. Будто на него смотрел не человек, а дуло пистолета. — Не смей трогать коллекцию. Ты не понимаешь, сколько это стоит.
— Я прекрасно понимаю, сколько это стоит, Стас. Я знаю цену каждой пластинке, ведь часто мы покупали их с моей зарплаты, пока ты искал себя, — она аккуратно, двумя пальцами, потянула на себя конверт.
Это был «The Dark Side of the Moon» группы Pink Floyd. Английский первопресс 1973 года с голубым треугольником на лейбле. Та самая пластинка, которой он хвастался перед каждым гостем, которую он слушал только по большим праздникам, надевая белые перчатки. Его сокровище. Его Грааль.
— Положи на место, — голос Станислава дрогнул. Уверенность начала давать трещину, сменяясь липким, животным беспокойством. — Лена, не дури. Это не шутки. Это коллекционная вещь. Она стоит как твоя почка.
Елена медленно достала черный диск из конверта. Конверт она аккуратно положила на полку, чтобы не помять. В её руках остался только тяжелый, блестящий виниловый круг. Она держала его неправильно — не за края, а сжимая пальцами дорожки, оставляя на них отпечатки.
— У меня нет проекта, Стас, — сказала она ровно, поднимая пластинку на уровень глаз. — Значит, у нас в семье теперь новые правила. Никаких излишеств. Никаких хобби. Мы теперь простые люди. Я — неудачница без премии, а ты…
— А ну положила быстро! — заорал он, срываясь с места. — Ты, психованная! Только попробуй! Я тебя урою!
Он бросился к ней, выставив руки, чтобы вырвать сокровище, но Елена не дрогнула. Она смотрела ему прямо в глаза, и в её зрачках отражалось его искаженное страхом лицо.
— Ты отформатировал меня, — прошептала она. — А теперь я отформатирую тебя.
Её руки сжались на краях пластинки. Станислав замер в полушаге, не веря, что она посмеет. В его голове не укладывалось, что можно уничтожить что-то настолько ценное. Это было святотатство. Это было невозможно.
— Это за март, — сказала Елена.
И её колено резко пошло вверх, встречаясь с черным глянцевым диском.
Сухой, резкий треск разорвал тишину комнаты, словно выстрел из пистолета. Он был коротким, но настолько оглушительным, что Станиславу показалось, будто у него лопнула барабанная перепонка. Черный диск, еще секунду назад бывший совершенным кругом, эталоном звука и предметом зависти аудиофилов, разлетелся на два неровных куска с острыми, зазубренными краями.
Елена разжала пальцы, и половинки пластинки с глухим стуком упали на паркет, к ногам мужа.
Станислав взвыл. Это был не крик ярости, а звук раненого зверя, которому на живую отрезали кусок плоти. Он рухнул на колени перед осколками, пытаясь трясущимися руками собрать их вместе, словно надеясь, что пластик срастется от силы его желания.
— Ты… Ты убила её… — прохрипел он, поднимая на жену глаза, полные слез и безумия. — Это первый пресс… Ему пятьдесят лет… Ты хоть понимаешь?!
— Понимаю, — спокойно ответила Елена. — Это была моя весна. Март, апрель и май, которые я провела за чертежами, пока ты спал.
Она не дала ему опомниться. Её рука снова потянулась к полке. На этот раз пальцы сомкнулись на конверте с «Led Zeppelin II». Коричневый, потертый от времени картон. Редкое издание с ошибкой в трек-листе, за которым Станислав охотился два года.
— Нет! Стой! — Станислав вскочил с колен, забыв про осколки Pink Floyd. Он дернулся к ней, выставив руки, намереваясь оттолкнуть, ударить, сделать что угодно, лишь бы остановить это варварство.
Елена резко повернулась к нему. В правой руке она сжимала пластинку, а в левой — острый осколок от предыдущей жертвы, который она успела подхватить с пола. Она выставила этот черный, глянцевый нож перед собой.
— Не подходи, — тихо, но с убийственной интонацией произнесла она. — Сделаешь шаг — и я порежу не только винил, но и твою самооценку. Ты трус, Стас. Ты смелый только когда удаляешь файлы исподтишка.
Станислав замер. Он увидел в её глазах то, чего боялся больше всего — полное отсутствие тормозов. Она перешла черту. Та спокойная, удобная Лена, которая терпела его нытье и готовила ужины, исчезла. Перед ним стояла незнакомка, готовая сжигать мосты вместе с теми, кто на них стоит. Он попятился, тяжело дыша.
— Лена, давай поговорим, — забормотал он, его голос сорвался на фальцет. — Ну погорячился я с проектом. Ну дурак. Но это же вещи! Это деньги! Мы можем продать их, если тебе так нужны деньги! Не ломай!
— Мне не нужны деньги, Стас. Мне нужна справедливость, — ответила она.
Хрусть.
Вторая пластинка сломалась легче. Винил был старым, хрупким. Он разлетелся веером мелких осколков, осыпав туфли Елены черным дождем.
— Это за июнь и июль, — отчеканила она, бросая остатки на пол. — За то лето, которое я не видела, потому что пахала на наше будущее. На ипотеку, которую ты называешь кабалой, но плачу за которую я.
Она действовала как машина. Методично, без суеты. Доставала конверт, вынимала диск, ломала об колено, бросала. «The Beatles — Abbey Road». Хруст. — Это за мои нервы перед дедлайнами. «King Crimson». Хруст. — Это за твое вечное нытье, что я тебе мало времени уделяю. «Deep Purple». Хруст. — А это за то, что ты назвал мою работу «фуфлом».
Комната наполнилась звуками уничтожения. Треск пластика, шуршание картона, звон падающих осколков. Станислав метался вокруг неё, как собака, которую бьют палкой, но которая боится укусить хозяина. Он хватал себя за голову, стонал, пытался закрыть полки своим телом, но Елена просто обходила его или толкала плечом с такой силой, что он отлетал к стене.
— Ты больная! Ты психопатка! — орал он, брызгая слюной, глядя, как гибнет его коллекция джаза. — Я тебя в дурку сдам! Я на развод подам! Ты мне за всё заплатишь!
— Я уже заплатила, — Елена даже не сбила дыхание. Она взяла двойной альбом Майлза Дэвиса. Тяжелый, 180-граммовый винил. Этот пришлось ломать с усилием, уперев в бедро. Он сопротивлялся, гнулся, но в итоге сдался с громким, утробным треском, похожим на ломающуюся кость. — Я платила своим здоровьем и временем. А ты платишь своими игрушками.
Пол в гостиной превратился в черное море. Острые куски винила покрывали ковер, блестели в свете люстры, как осколки разбитой жизни. Станислав уже не кричал. Он осел на диван, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, скуля. Его лицо стало серым, губы тряслись. Его эго, раздутое до небес еще утром, сдулось, как проколотый шарик. Он понял, что проиграл. Он думал, что ударил её в самое больное место, но забыл, что у человека, которому нечего терять, нет болевых точек.
— Хватит… пожалуйста, хватит… — прошептал он, когда она потянулась к верхней полке, где стояли самые дорогие подарочные боксы. — Лена, я всё понял. Я восстановлю диск. Я найду специалистов. Я займу денег. Только не трогай «Queen».
Елена замерла с коробкой в руках. Это был лимитированный бокс-сет всей дискографии группы, запечатанный, ни разу не прослушанный. Он стоил как подержанная иномарка.
Она посмотрела на мужа сверху вниз. Жалкий. Сломленный. Человек, который час назад гордо рассказывал, как «поставил бабу на место».
— Поздно, Стас, — сказала она безжалостно. — Ты не понял главного. Дело не в файлах. Дело в том, что ты получал удовольствие от того, что делал мне больно. Ты наслаждался моей паникой.
Она с силой ударила бокс-сетом об угол стола. Картонная коробка смялась, внутри что-то хрустнуло. Затем она открыла её и начала вытряхивать содержимое прямо на пол, наступая каблуками на глянцевые конверты.
— Ты хотел, чтобы я знала свое место? — спросила она, раздавливая подошвой пластинку с хитами Фредди Меркьюри. Винил крошился под её весом с мерзким скрипом. — Вот мое место. Здесь. Сверху. А твое место — внизу, в этой грязи, которую ты сам развел.
Станислав закрыл глаза руками, чтобы не видеть этого кошмара. Он физически ощущал каждый хруст, будто ломали его собственные ребра. В комнате пахло виниловой пылью и катастрофой. Елена не останавливалась. Она опустошала полку за полкой, превращая коллекцию, собиравшуюся годами, в кучу бесполезного мусора. У неё не было проекта — у него не было хобби. Баланс восстанавливался с каждой уничтоженной дорожкой.
Последняя пластинка — какой-то сборник джазовых импровизаций, название которого Елена даже не прочитала, — выскользнула из её пальцев и упала в общую кучу. Она не разбилась, а лишь глухо шлепнулась о гору черных обломков, венчающую этот хаос. В комнате повисла тишина, тяжелая, плотная, пахнущая бумажной пылью и озоном, словно после грозы.
Елена стояла посреди руин, отряхивая ладони. Её руки были серыми от вековой пыли, скопившейся в конвертах, но они не дрожали. Дыхание было ровным. Внутри неё, там, где раньше был тугой узел обиды и ярости, теперь расстилалась спокойная, выжженная пустота. Это было чувство абсолютной завершенности. Гештальт закрылся с громким треском.
Станислав сидел на полу, окруженный останками своей жизни. Он напоминал человека, пережившего бомбежку. Он перебирал острые куски винила, пытаясь сложить из них хоть что-то целое, прикладывал один обломок к другому, но они не совпадали. Его губы беззвучно шевелились, глаза остекленели. Он гладил разорванные картонные обложки, как гладят мертвых питомцев.
— Ну вот и всё, — голос Елены прозвучал буднично, разрушая оцепенение мужа. — Теперь мы квиты. У меня чистый жесткий диск, у тебя — чистые полки. Полная гармония.
Станислав медленно поднял голову. В его взгляде больше не было ни спеси, ни злорадства, ни той хозяйской наглости, с которой он утром пил кофе. Там был только ужас и непонимание того, как его привычный, удобный мир мог рухнуть за какие-то двадцать минут.
— Ты… ты не человек, — просипел он, с трудом ворочая языком. — Ты чудовище. Ты уничтожила пятнадцать лет моей жизни. Это же не просто вещи… Это душа. Как ты могла?
— А как мог ты? — Елена перешагнула через груду осколков «Deep Purple» и подошла к нему вплотную. — Ты уничтожил мои полгода не ради идеи, не ради принципа, а просто так. От скуки и зависти. Чтобы потешить своё маленькое, уязвленное эго. Ты хотел, чтобы я знала своё место? Я его узнала. Моё место там, где нет тебя.
Она наклонилась, схватила его за ворот растянутой домашней футболки и рывком потянула вверх.
— Вставай.
— Что? — Станислав растерянно моргнул, пытаясь упереться ногами в пол, скользкий от глянцевых конвертов. — Куда?
— На выход, Стас. Представление окончено. Антракта не будет.
— Ты с ума сошла? — он попытался вырваться, но в её движениях была такая стальная уверенность, что его тело подчинилось инстинктивно. — Это моя квартира тоже! Я никуда не пойду! Я вызову…
— Кого ты вызовешь? — перебила она, толкая его в сторону прихожей. — Санитаров? Так они тебя заберут. Посмотри на себя. Ты взрослый мужик, который рыдает над кусками пластмассы, пока твоя жена выставляет тебя за дверь. У тебя нет здесь ничего. Твоя коллекция — на полу. Твоя гордость — там же. А твои вещи я соберу в мусорные пакеты и выставлю к подъезду завтра. Если не забуду.
Станислав упирался, хватался руками за косяки, его тапочки скользили по ламинату. Он выглядел жалко. Тот самый «мужик», который утром требовал уважения и кричал о том, кто в доме хозяин, сейчас цеплялся за дверные ручки, боясь оказаться в реальности, которую сам же и спровоцировал.
— Лена, подожди! — заверещал он, когда она, не церемонясь, развернула его лицом к входной двери. — Давай обсудим! Я всё исправлю! Я куплю тебе новый компьютер! Я восстановлю файлы, я найду хакеров! Не делай этого! Мне некуда идти!
— Надо было думать об этом, когда ты форматировал диск, — холодно отрезала Елена. — Ты хотел свободы от моей «важной работы»? Получай. Теперь ты свободен абсолютно от всего. От обязательств, от ипотеки, от жены, которая, по твоему мнению, слишком много о себе возомнила.
Она открыла замок. Щелчок металла прозвучал как приговор. Елена распахнула тяжелую входную дверь и с силой толкнула мужа в спину.
Станислав вылетел на лестничную площадку, едва удержав равновесие. Он стоял там, в одних трениках и футболке, растрепанный, с безумными глазами, а в руках он всё еще судорожно сжимал осколок какой-то пластинки, который успел схватить с пола.
— Лена! — крикнул он, делая шаг назад, к порогу. — Ты пожалеешь! Ты одна не вытянешь! Ты приползешь ко мне!
Елена смотрела на него, и ей было удивительно легко. Никакой жалости. Никакой боли. Будто она только что вырезала злокачественную опухоль, которая мучила её годами.
— Твой проект закрыт, Стас, — сказала она. — Финансирование прекращено.
Она с силой захлопнула дверь перед его носом.
Звук закрывающегося замка эхом разнесся по пустой квартире. Елена прижалась лбом к холодному металлу двери, слушая, как за ней, на лестнице, Станислав начинает колотить кулаками в полотно и что-то неразборчиво орать. Но эти звуки доносились словно из другого измерения.
Она медленно сползла по двери на пол, но не заплакала. Она посмотрела в сторону гостиной. Там, в лучах полуденного солнца, сверкало черное море осколков. Квартира напоминала поле битвы, но воздух в ней стал удивительно чистым. Елена знала, что проект не восстановить. Премии не будет. Возможно, её уволят. Но глядя на руины прошлого, она точно знала одно: её жизнь, настоящая, свободная жизнь, только что началась. А мусор она выметет…
