— Костя, я тебя очень прошу, хотя бы на час. У меня созвон через десять минут, нужно подготовиться.
Ирина произнесла это, не поворачивая головы. Её взгляд был прикован к экрану ноутбука, где в стройные, безжалостные колонки выстроились цифры финансового отчёта. Каждая ячейка таблицы требовала абсолютной концентрации, была минным полем, где одна ошибка могла стоить ей нескольких недель кропотливой работы. Она сидела, ссутулившись, за своим небольшим столом, втиснутым в угол гостиной — её импровизированный офис, её поле боя. Весь её мир сузился до этого светящегося прямоугольника и тихого гудения кулера.
Из спальни, которую Костя гордо именовал «студией», не донеслось ни слова в ответ. Вместо этого воздух прорезал грязный, перегруженный гитарный рифф. Тяжёлый, как расплавленный свинец, он заполнил собой всё пространство, заставив вибрировать стекло в серванте и саму грудную клетку Ирины. Это не была музыка. Это был звуковой штурм, декларация полного и безоговорочного пренебрежения её просьбой. Костя ушёл в свой мир, где он был не безработным тридцатилетним мечтателем, а рок-звездой, покоряющей стадионы.
Ирина сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, досчитала до десяти и встала. Медленно, как человек, идущий по тонкому льду, она подошла к двери спальни. Дверь была приоткрыта. В проёме она увидела его спину. Он сидел на краю кровати, склонившись над своим вишнёвым «Гибсоном», его тело раскачивалось в такт музыке, которую он извергал из небольшого, но оглушительно рычащего комбоусилителя Marshall. Он был в наушниках, но не тех, что глушат звук для окружающих. Наоборот, это были профессиональные мониторы, позволявшие ему слышать каждую ноту своего «шедевра» с максимальной детализацией, в то время как наружу вырывался весь необузданный грохот.
— Костя! — она повысила голос, пытаясь перекричать усилитель. — Выключи это немедленно! Я же сказала, у меня работа!
Он нехотя обернулся. Его лицо выражало досаду, как будто она была назойливой мухой, мешающей священнодействию. Он стянул один наушник, и тот безвольно повис на проводе.
— Иришка, не начинай, а? Я почти поймал рифф. Это же вдохновение, его нельзя на паузу поставить, как твой дурацкий Excel.
Слово «дурацкий» ударило её наотмашь. Её Excel, который оплачивал эту квартиру, эту гитару, этот усилитель и еду, которую он съест на ужин, не задумываясь, кто её приготовил и купил.
— Мне всё равно, что ты там поймал. Рыбу свою лови в другом месте. Через пять минут здесь должна быть тишина. Иначе я просто вырублю пробки во всей квартире.
Она развернулась и пошла обратно к своему столу, чувствуя на спине его презрительный взгляд. Грохот на мгновение стих. Ирина с облегчением выдохнула и открыла рабочую почту, чтобы в последний раз проверить повестку совещания. И в этот момент компьютер издал короткий, резкий сигнал, оповещая о новом письме. Тема была выделена жирным шрифтом: «Срочно: Видеоконференция с A-Tech. Завтра 15:00. Финальное согласование проекта».
У Ирины внутри всё похолодело. A-Tech. Контракт, который она вела последние три месяца. Контракт, от которого зависели её премия и репутация в компании. Она посмотрела на дату. Завтра. В три часа дня. Время, когда Костя обычно входил в пик своего творческого экстаза. В ту же секунду из спальни снова ударил аккорд, на этот раз ещё громче и яростнее. Это был его ответ. Вызов.
Ирина не вздрогнула. Она просто закрыла крышку ноутбука. В её глазах больше не было ни злости, ни усталости. Только холодный, кристально чистый расчёт. Она подождала, пока он закончит свой пассаж, и когда наступила короткая пауза, произнесла громко и отчётливо, не оборачиваясь:
— Костя. Завтра в три у меня важнейший разговор. Заказчик, от которого зависит весь квартал. Мне нужна будет полная тишина с трёх до четырёх. Ты меня понял?
Из спальни донеслось неразборчивое мычание, а затем ленивое:
— Да-да, понял, разберусь. Не мешай.
Но Ирина уже знала, что он не разберётся. Он даже не попытается. И в этот момент она приняла решение.
Следующий день тянулся, как расплавленный асфальт. Ирина работала с механической точностью автомата, собирающего оружие. Её движения были выверены, мысли — остры, а эмоции упакованы в вакуумный контейнер и убраны куда-то в самый дальний угол сознания. Она не злилась, не нервничала. Она готовилась. В час дня она съела салат, не чувствуя вкуса. В два — выпила чашку чёрного кофе, который показался ей дистиллированной водой. Она проверила связь, настроила свет, разложила перед собой распечатки с ключевыми тезисами. Её рабочее место выглядело как командный пункт перед началом решающей операции.
Костя проснулся около полудня. Прошлёпал на кухню, заварил себе растворимый кофе, сделал бутерброд с последним куском сыра и уселся за свой игровой компьютер. Ирина слышала, как он громко смеётся, общаясь с кем-то в голосовом чате. Он не подошёл к ней, не спросил, во сколько у неё встреча. Вчерашний разговор для него уже не существовал, стёртый, как неудачная запись на кассете. Для него это был просто очередной день, который нужно было как-то скоротать до вечернего прилива «вдохновения».
В 14:55 в квартире стояла непривычная тишина. Костя, видимо, устал от игр и завалился спать. Ирина позволила себе крошечную, микроскопическую надежду. А вдруг он помнит? Вдруг в нём проснулась хоть капля ответственности? Она механически поправила веб-камеру, надела гарнитуру и, когда на экране появилось окно входящего вызова, приняла его с безупречно спокойным лицом.
— Добрый день, коллеги, — её голос звучал ровно и уверенно. На экране появилось три лица. Серьёзные, сосредоточенные мужчины в дорогих пиджаках. Тот, что сидел в центре, мистер Дэвисон, был ключевой фигурой. Человек, от кивка которого зависел весь проект.
Ирина начала презентацию. Она говорила о цифрах, о логистике, о маркетинговых стратегиях. Её пальцы летали над клавиатурой, переключая слайды, а голос вёл партнёров по лабиринту её расчётов к единственно верному выводу: их сотрудничество будет невероятно выгодным. Она чувствовала, как напряжение в виртуальной комнате спадает. Дэвисон одобрительно кивал, его коллеги делали пометки. Она подошла к кульминации — к финансовой модели, к самому сердцу предложения.
— …и таким образом, как вы видите из прогноза на третий квартал, чистая прибыль проекта составит…
В этот самый момент стена за её спиной взорвалась. Не буквально, а акустически. Это была оглушительная стена искажённого звука, звуковой таран, вышибающий из головы все мысли. Костя не просто начал играть. Он выкрутил ручки своего усилителя на максимум и ударил по струнам с яростью берсерка, обрушивая на квартиру звуковое цунами.
Ирина не вздрогнула. Она просто замерла. На долю секунды ей показалось, что она оглохла. В её наушниках голос Дэвисона превратился в неразборчивый гул, потонувший в гитарном рёве. Она видела, как его вежливая улыбка на экране застыла, потом сползла с лица, сменившись недоумением, а затем — откровенным раздражением. Один из его коллег брезгливо поморщился и прижал ладонь к уху.
— Ирина, у вас там всё в порядке? — пробился сквозь грохот голос Дэвисона. — Мы вас почти не слышим.
— Одну секунду, прошу прощения, технические неполадки, — произнесла она, стараясь сохранить невозмутимый фасад, в то время как вибрация проходила по полу и отдавалась в её кресле.
Но «неполадки» не прекращались. Наоборот, Костя вошёл во вкус, перейдя на скоростное соло, похожее на скрежет металла по стеклу. Ирина видела, как Дэвисон посмотрел на часы, обменялся взглядом со своими помощниками и снова посмотрел на неё. В его взгляде больше не было интереса. Только холодная оценка ситуации и окончательный вердикт.
— Ирина, давайте мы поступим так, — сказал он подчёркнуто громко. — Мы вернёмся к этому разговору, когда у вас будут более… подходящие условия для ведения переговоров. Наш ассистент с вами свяжется. Всего доброго.
Экран погас. Видеоконференция закончилась. А гитарное соло продолжалось ещё минут десять. Ирина сидела абсолютно неподвижно, глядя в чёрный прямоугольник монитора. Она не чувствовала ничего. Ни обиды, ни унижения. Только ледяную пустоту и абсолютную, убийственную ясность. Когда музыка наконец стихла, и из спальни, довольный собой, вышел Костя, он застал её сидящей в той же позе.
— О, ты уже закончила? — лениво спросил он, направляясь к холодильнику. — А я такой рифф сегодня придумал, просто бомба! Что у нас на ужин?
Ирина медленно повернула к нему голову. Она молча смотрела на него, и в её пустом взгляде он впервые увидел что-то, что заставило его замолчать на полуслове. Она встала, не проронив ни звука, и пошла мимо него. Прямо в спальню. Прямо к его гитаре.
Костя замер на полпути к холодильнику, глядя на её спину, удаляющуюся вглубь квартиры. Он не сразу понял, куда она идёт. Его мозг, всё ещё вибрирующий от гитарных риффов и эйфории собственного величия, работал с задержкой. Но когда она скрылась в дверном проёме спальни — его святилища, его студии — он почувствовал первый укол тревоги. Он медленно закрыл дверцу холодильника и прислушался. В квартире было тихо. Слишком тихо.
Ирина вошла в комнату, пропахшую потом, пылью и электричеством. Её взгляд скользнул по разбросанным педалям эффектов, по моткам проводов, похожих на клубки чёрных змей, по стопке нотных тетрадей с неразборчивыми каракулями. Она не видела этого беспорядка. Её целью был алтарь, на котором стоял идол — вишнёвый Gibson Les Paul, сияющий в тусклом свете полированным лаком. Он был прекрасен. Дорогая, капризная, эгоистичная вещь, идеально отражающая своего владельца.
Она подошла к нему. Её движения были лишены суеты. Она не рванула его со стойки. Она аккуратно взяла в пальцы толстый джек-кабель и с лёгким щелчком вытащила его из гнезда в корпусе гитары. Затем она наклонилась и так же методично отсоединила другой конец провода от усилителя. Она даже не поленилась смотать кабель в аккуратное кольцо и положить его на кровать. И только после этого она взяла гитару. Холодное, тяжёлое, отзывчивое дерево легло в её руки. Она держала её не как музыкальный инструмент, а как предмет. Как вещдок.
Когда она появилась в коридоре с гитарой в руках, Костя преградил ей путь. Его лицо исказилось от возмущения и непонимания.
— Ты что делаешь? Эй, я к тебе обращаюсь! Поставь её на место. Немедленно.
Ирина молча обошла его, направляясь к высокому встроенному шкафу в прихожей. Он не дал ей дойти. Схватил её за локоть, его пальцы сжались сильно, почти до боли.
— Ты оглохла? Это моя гитара! Ты хоть понимаешь, сколько она стоит? Ты с ума сошла от своей офисной рутины?
Она остановилась. Очень медленно повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую её предплечье. Потом перевела взгляд на его лицо. Её глаза были как два осколка серого льда. В них не было ничего — ни страха, ни гнева, ни обиды. Только абсолютная, выжигающая пустота. Он смотрел в них и не узнавал женщину, с которой прожил шесть лет. Что-то внутри него дрогнуло, и он невольно разжал пальцы.
Именно в этот момент она заговорила. Голос её был тихим, ровным и лишённым всяких интонаций. Он резал воздух хуже любого крика.
— Твоя работа? Ты называешь работой то, что уничтожило мою? То, что стоило мне проекта, который я вела три месяца? То, что выставило меня перед заказчиком посмешищем?
— Да что ты понимаешь! — взорвался он, пытаясь вернуть себе инициативу. — Это был прорыв! Это искусство, а не твои скучные циферки! Ты просто не способна оценить масштаб! Ты хочешь, чтобы я сидел тихо, как мышь под веником, пока ты играешь в свою начальницу?
Она усмехнулась. Это был даже не смех, а просто короткое, резкое движение уголков губ. Движение, от которого по спине Кости пробежал холодок.
— Мне плевать, что ты хочешь поиграть на гитаре, я хочу тишины! И либо ты перестаёшь брынчать каждый вечер, либо я научу твою гитару летать с двенадцатого этажа, и можешь лететь следом за ней!
Сказав это, она повернулась к шкафу, вставила в замочную скважину старый ключ, который всегда торчал изнутри, и открыла скрипучую дверцу. Внутри пахло нафталином и старыми пальто. Она аккуратно, словно укладывая в гроб, поставила гитару вглубь, между зимней курткой и стопкой постельного белья. Затем закрыла дверь и повернула ключ. Вытащила его и сжала в кулаке.
Он смотрел на неё, ошарашенный, не в силах подобрать слова. Его мир, где он был непризнанным гением, а она — обслуживающим персоналом, дал трещину.
— Я даю тебе 24 часа, — продолжила она своим ледяным, бесцветным голосом, глядя ему прямо в глаза. — Чтобы ты нашёл себе репетиционную базу. Гараж, подвал, платную точку — меня это не волнует. Если завтра в это же время я услышу хоть один звук из твоего усилителя, я не буду её продавать. Я просто перережу все струны и выломаю гриф. И выкину этот хлам с балкона.
Он наконец обрёл дар речи. На его лице появилось привычное выражение высокомерного превосходства. Он решил, что это просто истерика. Женский каприз.
— Ты закончила свой спектакль? Успокоительное выпей. Завтра вернёшь мне мою вещь, когда остынешь. Посмотрим, как ты запоёшь.
Он развернулся и демонстративно ушёл в гостиную, включив телевизор на полную громкость. Он был уверен, что победил. Что утром она будет извиняться. А Ирина осталась стоять в полумраке коридора, ощущая, как холодный металл ключа впивается в её ладонь.
— Ну что, представление окончено? Я насчитал двадцать четыре часа. Даже с небольшим запасом. Можешь возвращать собственность владельцу.
Голос Кости был полон ленивого, самодовольного сарказма. Он не сдвинулся с дивана, на котором провёл большую часть дня, чередуя просмотр бессмысленных шоу с раундами в онлайн-шутере. За прошедшие сутки он не сделал ни одного звонка, не открыл ни одной вкладки с объявлениями об аренде репетиционных точек. Его стратегия была проста и, как он считал, безотказна: игнорировать женскую истерику, и она рассосётся сама собой, как утренний туман. Он ждал извинений, покорности, признания её неправоты.
Ирина сидела за своим рабочим столом спиной к нему. Она не отвечала, и это молчание начало его раздражать. Он отложил геймпад, который издал глухой стук, ударившись о стеклянный столик.
— Ирина. Я не собираюсь повторять дважды. Дай мне ключ.
Она медленно, почти лениво, встала. В её движениях не было ни спешки, ни нервозности. Она повернулась к нему, и на её лице не отражалось ровным счётом ничего. Она подошла к прихожей, и Костя победоносно усмехнулся. Сработало. Как и всегда. Сейчас она откроет шкаф, он заберёт свою драгоценность, а вечером, возможно, даже простит её, если она приготовит хороший ужин.
Она достала из кармана джинсов ключ. Тихий щелчок замка показался Косте самым сладким звуком за последние сутки. Она распахнула дверцу и, запустив руку вглубь шкафа, вытащила гитару. Инструмент сверкнул в лучах вечернего солнца, пробивающихся в окно. Полированный вишнёвый корпус, золотая фурнитура, шесть струн, натянутых, как нервы. Костя уже поднялся с дивана, протягивая руку, чтобы забрать свою прелесть.
— Вот так-то лучше. Надо было сразу…
Он не договорил. Ирина не отдала гитару ему. Она крепко держала её за гриф одной рукой и, не глядя на мужа, прошла мимо него. Прямиком на кухню. Костя замер в недоумении, провожая её взглядом. Что за новый акт в этом театре абсурда? Он услышал, как на кухне выдвинулся ящик, потом ещё один. Раздался тихий металлический звон.
Через мгновение она вернулась. Гитара по-прежнему была в её левой руке. А в правой она держала самый большой и тяжёлый предмет из кухонного арсенала. Не нож для хлеба и не овощечистку. Это был массивный тесак для мяса с толстым, широким лезвием и тяжёлой рукоятью, которым она пользовалась от силы пару раз в год, чтобы разрубить замороженную курицу.
Победная ухмылка сползла с лица Кости. Он смотрел то на блестящее лезвие, то на её спокойное лицо, и его мозг отказывался соединить эти два образа.
— Ты… Ты что задумала? Положи. Это уже не смешно. Совсем рехнулась?
Ирина не удостоила его ответом. Она подошла к свободному пространству посреди гостиной. Наклонилась и очень аккуратно, почти с нежностью, положила Gibson Les Paul на паркетный пол. Лицевой стороной вверх. Инструмент лежал на полу, как на жертвенном алтаре, отражая в своей лакированной поверхности потолочную лампу.
Костя сделал шаг к ней, но остановился. В её глазах появилось что-то, что парализовало его волю. Это было не безумие. Это была цель.
Она перехватила тесак поудобнее, взвесив его в руке. Затем, без замаха, без предупреждения, она просто подняла его на уровень плеча и со всей силы, вкладывая в удар вес своего тела, опустила его вниз. Лезвие вошло в гитару точно по центру, между звукоснимателями.
Раздался не звонкий треск, а глухой, влажный хруст. Звук, с которым ломается кость. Звук рвущейся плоти дерева, покрытого дорогим лаком. Тесак пробил корпус насквозь и с глухим стуком ударился о паркет, оставив на нём глубокую борозду. Корпус гитары треснул, от места удара во все стороны побежали уродливые морщины трещин, разрывая идеальную поверхность. Одна из струн с жалобным звоном лопнула и хлестнула по воздуху.
Ирина выпрямилась, оставив тесак торчать в изувеченном теле инструмента.
Костя стоял и смотрел. Он смотрел на глубокую, уродливую рану в сердце его мечты, на блестящее лезвие, вонзённое в то, что ещё минуту назад было для него целым миром. Звук телевизора, бормочущего что-то на фоне, казался неуместным и далёким. Воздух в комнате загустел. Он перевёл взгляд на Ирину. Она стояла неподвижно, глядя не на него, а на дело своих рук. И на её лице было выражение полного, абсолютного и устрашающего удовлетворения. В этот момент он наконец понял. Это был не блеф. Это был финальный аккорд. И он прозвучал только для него…