— Ты можешь вдыхать воздух как-то менее физиологично? У меня от твоего сопения уже виски ломит, я даже сквозь вакуумные наушники слышу этот мерзкий сиплый звук. Оксана дышала так, что рядом с ней можно было записывать вокальные партии в студии, у неё была потрясающая природная грация абсолютно во всем, даже в физиологии. А ты сейчас сидишь на диване и пыхтишь, как перегруженный поршневой компрессор на заводе.
Дима раздраженно выдернул из ушей дорогие беспроводные наушники и бросил их на журнальный столик из тонированного стекла. Он сидел в своем любимом кожаном кресле-реклайнере, которое стоило как подержанный автомобиль, и с нескрываемым брезгливым пренебрежением смотрел на жену. Его холеное лицо, всегда тщательно выбритое и ухоженное, исказила гримаса эстетического страдания. Дима привык окружать себя идеальными вещами, выстраивая вокруг себя идеальный, выверенный до миллиметра мир, в котором Вера, по его устойчивому мнению, была самым бракованным и раздражающим элементом.
Вера медленно опустила электронную книгу на колени. Она не стала вскакивать, не стала судорожно оправдываться или пытаться дышать тише, как делала это в первые годы их брака, когда еще наивно верила, что сможет дотянуться до установленной им планки. Сейчас внутри неё что-то с громким, хрустящим звуком сломалось. Тот самый невидимый стальной стержень безграничного женского терпения, который выдерживал ежедневные унизительные сравнения с призраком его бывшей девушки, лопнул пополам.
— Мне перестать дышать, Дима? Тебе будет комфортнее, если я прямо сейчас задохнусь в этой комнате, чтобы не нарушать твою гребаную акустику? — Вера произнесла это абсолютно ровным, безжизненным тоном, глядя прямо в его надменные, холодные глаза.
— Тебе стоит научиться контролировать свое тело, вот и всё. Это вопрос базового воспитания и работы над собой, — Дима вальяжно закинул ногу на ногу, поправляя идеально выглаженные домашние брюки. — Ты вообще замечаешь, как ты себя ведешь? Ты ходишь, вколачивая пятки в паркет так, что у соседей снизу люстра трясется. Я каждый вечер слушаю этот марш уставшего грузчика. Ты не умеешь элегантно пить воду, ты ставишь чашку на стол с таким грохотом, будто это пивная кружка в дешевом баре. Оксана перемещалась по квартире бесшумно, она скользила по полу. Женщина должна быть легкой, Вера. Она должна радовать глаз и слух. А ты просто тяжело и неуклюже занимаешь пространство вокруг меня.
Он произносил эти оскорбления монотонно, размеренно, наслаждаясь своей мнимой правотой и тем, как точно его слова бьют по её самооценке. Дима обожал эти моменты тотального морального превосходства. Он питался её неуверенностью, годами лепя из неё закомплексованную прислугу, которая должна была вечно находиться в позиции оправдывающейся.
— Ты снова притащил её сюда, — Вера медленно поднялась с дивана. В её глазах не было ни намека на влагу. Никакой слабости. Лишь холодная, расчетливая ярость, которая прямо сейчас затапливала её сознание, вымывая оттуда последние капли привязанности к этому человеку. — Ты тащишь Оксану в нашу кровать, на нашу кухню, в наши разговоры. Твоя святая, идеальная Оксана, которая бросила тебя пять лет назад ради мужика с квартирой в два раза больше твоей.
Лицо Димы моментально покраснело. На шее вздулась толстая вена. Упоминание о том, как именно закончились его отношения с «идеальной» женщиной, всегда действовало на него как красная тряпка на быка. Это была его самая болезненная, незаживающая рана, которую он тщательно маскировал рассказами о её невероятном аристократизме.
— Не смей открывать свой рот и произносить её имя в таком тоне! — прорычал он, подавшись вперед в своем кожаном кресле и хищно вцепившись пальцами в подлокотники. — Ты даже мизинца её не стоишь! Ты — серая, бесформенная масса в вытянутой футболке! Я подобрал тебя, дал тебе возможность жить в нормальных условиях, пользоваться моими вещами, дышать нормальным воздухом! Я пытался сделать из тебя человека, привить тебе хоть каплю вкуса, но ты оказалась абсолютно необучаемой. Деревенщина навсегда останется деревенщиной, в какие бренды её ни одень!
Вера стояла посреди гостиной и смотрела на него так, словно видела впервые. Вся абсурдность ситуации навалилась на нее тяжелым бетонным блоком. Мужчина, которому она отдала лучшие годы своей жизни, сидел перед ней и всерьез упрекал её в том, что её физиологический процесс получения кислорода недостаточно эстетичен для его утонченного слуха.
— Значит, я бесформенная масса, которая не умеет пользоваться твоими идеальными вещами? — Вера не спускала с мужа немигающего взгляда. Мышцы на её руках рефлекторно напряглись. — Значит, мой уровень — это всё разрушать и портить своей неуклюжестью?
— Именно так! — Дима презрительно скривил губы в снисходительной ухмылке, откидываясь обратно на спинку кресла, уверенный, что снова победил в этой психологической дуэли. — Ты ходячая катастрофа для любого эстета. Твое предназначение — это мыть полы и варить макароны, а не пытаться соответствовать высокому уровню. Ты даже сейчас стоишь и сутулишься, как побитая собака. Смотреть противно.
Он демонстративно отвернулся, потянувшись к своему планшету на столике, давая понять, что аудиенция и воспитательная беседа окончены. Дима был абсолютно уверен, что Вера сейчас молча проглотит обиду, развернется и покорно уйдет в спальню, переваривать свою ничтожность. Но он критически просчитался.
Вера не повернула в сторону коридора, как того ожидал муж. Вместо этого она сделала несколько твердых, выверенных шагов к массивной стойке из темного африканского дерева, на которой покоилась главная гордость Димы — элитная ламповая аудиосистема ручной сборки. Это был его личный алтарь совершенного звука, ради которого он экономил на их совместном отдыхе два года подряд, заставляя Веру ужиматься в базовых расходах на продукты. На самом верху стойки величественно красовался тяжелый виниловый проигрыватель с толстым акриловым опорным диском.
— Куда ты поперлась? Я не разрешал тебе трогать аппаратуру, ты сейчас опять оставишь свои жирные отпечатки на стекле! — брезгливо бросил Дима, не отрывая взгляда от экрана планшета. — Отойди от стойки, у тебя пальцы вечно в каком-то креме. Иди на кухню, твое место там.
Вера проигнорировала его команду. Она молча протянула руку и взяла с полки массивный металлический клемп — увесистый стальной цилиндр, которым Дима тщательно прижимал пластинки к диску для подавления малейших вибраций. Холодный металл тяжело и удобно лег в её ладонь. Она посмотрела на тускло мерцающие в полумраке комнаты стеклянные колбы радиоламп дорогого усилителя, из которых лился мягкий, теплый свет. А затем, без малейшего колебания или сомнения, с силой опустила стальной цилиндр прямо в центр этого хрупкого стеклянного великолепия.
Раздался громкий, отвратительный хруст лопающегося каленого стекла. Дорогие колбы разлетелись в мелкую крошку, брызнув короткими электрическими искрами. По комнате мгновенно поплыл едкий, химический запах горелого лака, озона и плавящейся изоляции. Усилитель издал предсмертный электрический треск и потух навсегда, превратившись в бесполезную груду испорченного металла.
— Ты что наделала, больная тварь?! — истошно завопил Дима.
Он выронил планшет на пол и вскочил с кресла так резко, что тяжелый реклайнер откатилось назад, прочертив полосы на ковре. Его лицо, еще секунду назад выражавшее снисходительное превосходство, перекосило от неподдельного ужаса и дикого гнева. Он смотрел на дымящиеся остатки своей драгоценной аппаратуры, отказываясь верить в реальность происходящего.
— Я же просто бесформенная масса, Дима, — абсолютно спокойным, ледяным тоном произнесла Вера. В её голосе не было ни капли раскаяния. Её лицо оставалось пугающе сухим и сосредоточенным. — Я не умею обращаться с изящными вещами. Я тяжелая, неуклюжая и порчу твой идеальный мир одним своим присутствием.
Она размахнулась и ударила металлическим цилиндром по карбоновому тонарму проигрывателя. Тонкая, ювелирно настроенная деталь хрустнула и отломилась у самого основания, нелепо повиснув на тончайших цветных проводках. Дима издал глухой, сдавленный рык, похожий на стон раненого животного.
— Ты вообще в своем уме?! Это стоит больше, чем ты сможешь заработать за всю свою никчемную жизнь! — прорычал он, делая шаг вперед, но инстинктивно останавливаясь, словно боясь приблизиться к ней в этот момент разрушения. — Ты ведешь себя как припадочная дикарка! Оксана бы в обморок упала от такого первобытного варварства! У нее была культура обращения с искусством, а ты просто кусок необразованного, агрессивного мяса!
— Оксана, Оксана, Оксана… — нараспев произнесла Вера. На её губах появилась жуткая, неестественная улыбка, в которой читалась только концентрированная ненависть.
Она отбросила стальной цилиндр в сторону, и он с тяжелым грохотом вмял паркетную доску. Вера шагнула вправо, к стеллажу, где идеально ровными рядами стояла коллекция первопрессов винила. Дима собирал их годами, маниакально сдувая пылинки, заказывая специальные антистатические японские конверты и часами рассказывая гостям об их невероятной ценности. Она ухватила сразу несколько толстых картонных обложек и резким, грубым рывком вытащила их наружу.
— Нет, не смей трогать винил, сука! — взревел Дима, сжимая кулаки до побеления костяшек.
Вера вытащила блестящие черные диски из конвертов. Она не стала их швырять в стену. Она взяла редкое издание джазового концерта двумя руками и с хладнокровной, расчетливой силой переломила его пополам. Острый, сухой треск ломающегося пластика разрезал воздух в гостиной. Осколки посыпались на пол. За ней последовала вторая пластинка, затем третья. Она ломала их методично, как сухие ветки, бросая острые куски черного винила себе под ноги.
— Слышишь, как я шагаю, Дима? — Вера специально наступила жесткой подошвой домашнего тапочка на крупные куски пластинок, с силой втирая их всем своим весом в дорогой паркет. Винил противно заскрежетал, оставляя глубокие, белесые царапины на лакированном дереве. — Достаточно грациозно? Тебе нравится моя походка? Или мне стоит еще громче вколачивать пятки в пол, чтобы ты окончательно оценил акустику помещения?
Дима дышал тяжело и часто. В его расширенных зрачках первоначальный шок стремительно переплавлялся в холодную, садистскую ярость. Он не мог поверить, что эта послушная, закомплексованная женщина, которую он успешно дрессировал годами, посмела поднять руку на его сокровища. Его ноздри раздувались, холеное лицо покрылось некрасивыми красными пятнами гнева. Он расценил это не просто как вандализм, а как прямой вызов его абсолютной власти. Бунт рабыни, который требовалось немедленно и жестоко подавить.
— Ты за это ответишь. Ты будешь годами жрать пустые макароны, чтобы возместить мне каждую копейку за этот ущерб, — процедил он сквозь стиснутые зубы, медленно надвигаясь на Веру, готовясь применить ту самую физическую силу, в которой он всегда имел безоговорочное преимущество. — Я тебя сейчас так на место поставлю, что ты забудешь, как дышать вообще.
Дима шагнул вперед, с хрустом сминая подошвами тапочек острые куски черного пластика. На его лице больше не было и следа аристократического возмущения или эстетического шока. Их сменила кривая, откровенно садистская ухмылка человека, который наконец-то получил легитимный повод применить грубую физическую силу. Он всегда наслаждался своим превосходством, но сейчас, когда его материальный мир был варварски разрушен, он предвкушал момент тотального подавления. Дима был абсолютно уверен, что как только он причинит ей настоящую боль, вся эта жалкая женская бравада моментально испарится, уступив место привычному животному страху и покорности.
— Ты сейчас на коленях будешь ползать и собирать каждый осколок своими кривыми пальцами, — процедил он, резко сокращая дистанцию.
Он действовал быстро и жестко. Его правая рука хищным броском метнулась вперед, стальными тисками смыкаясь на запястье Веры. Дима рванул ее на себя и одновременно попытался вывернуть ее руку за спину, применяя болезненный, унизительный захват. Он ожидал, что она рефлекторно согнется, запищит от боли в суставах и начнет умолять его остановиться. Именно так всегда заканчивались любые попытки сопротивления в его прошлых отношениях, именно этот сценарий он прокручивал в своей голове. Его губы растянулись в торжествующей, презрительной улыбке, обнажив ровные белые зубы. Он смотрел на её лицо, ожидая увидеть там проступающие слезы отчаяния и капитуляции.
Но Вера не издала ни звука. Боль в выкручиваемом плече лишь плеснула чистого высокооктанового топлива в бушующий пожар её ярости. Вместо того чтобы инстинктивно податься за движением его руки и смягчить захват, она сделала резкий, непредсказуемый рывок всем корпусом в противоположную сторону. Паркет скрипнул под её ногами. Ткань домашней футболки натянулась до предела, и с громким влажным звуком ее запястье, содрав кожу, выскользнуло из потной хватки мужа. Дима по инерции пошатнулся, потеряв равновесие от неожиданного сопротивления, а Вера отскочила на шаг назад, оказавшись вплотную к углу комнаты.
Здесь, прислоненный к стене, стоял массивный студийный штатив из толстого авиационного алюминия. На нем Дима обычно крепил свою тяжелую зеркальную камеру для идеальных портретных съемок. Вера не раздумывала ни доли секунды. Ее пальцы намертво вцепились в холодную рифленую поверхность центральной штанги. Она рванула тяжелую металлическую конструкцию на себя, поднимая ее на уровень груди, как средневековое оружие. Увесистый кусок металла удобно и смертоносно лег в ее руки, смещая баланс сил в комнате в одну невозвратную точку.
Дима вскинул голову. Его ухмылка стала еще шире, превратившись в какой-то нервный, безумный оскал. Он искренне решил, что это просто истеричный жест, жалкая попытка напугать его куском металла. Он не верил, что эта подавленная женщина способна нанести реальный удар.
— Ты меня достал своими сравнениями с этой святой Оксаной! Тебе смешно, что я плачу?! Я разобью здесь всё, что ты любишь! Убирайся к своей идеальной бывшей, пока я тебя не прибила! — кричала жена на мужа.
Ее голос сорвался на оглушительный, первобытный рык, в котором не было ни единой ноты слабости или мольбы. Ее глаза оставались абсолютно сухими, в них горело лишь безжалостное намерение уничтожить источник своего многолетнего унижения. Она видела, как он презрительно фыркнул, как его мышцы напряглись для очередного броска, как он сделал глубокий вдох, готовясь выбить штатив из ее рук.
Дима шагнул к ней, выставляя вперед широкую ладонь, чтобы перехватить металлическую трубу.
— Положи на место, дура ненор… — начал он, но фраза оборвалась на полуслове.
Вера не стала замахиваться театрально или предупреждать дважды. Она вложила в этот удар весь вес своего тела, всю накопленную годами ненависть, каждую секунду проглоченных оскорблений и унижений. Тяжелый алюминиевый штатив со свистом рассек пропитанный запахом горелой проводки воздух и с глухим, тошнотворным хрустом врезался в левое плечо и ключицу Димы.
Звук удара был страшным. Это был не звонкий щелчок, а тяжелый, мясистый стук металла о кость. Кинетическая энергия удара была настолько сокрушительной, что Диму буквально оторвало от пола. Его лицо в одно мгновение потеряло все краски, превратившись в серую маску абсолютного шока и дикой, пронзающей боли. Глаза выпучились, рот беззвучно распахнулся, жадно хватая воздух.
Он рухнул навзничь, неловко взмахнув руками. Его тело с грохотом обрушилось прямо на россыпь разбитых виниловых пластинок. Острые края черного пластика впились в ткань его одежды и кожу, но эта боль была ничтожна по сравнению с огнем, который сейчас пожирал его плечо. Дима судорожно скрючился на полу, подтягивая колени к животу. Здоровая правая рука инстинктивно вцепилась в пострадавшую ключицу. Из его горла вырвался хриплый, жалкий вой, не имеющий ничего общего с его привычным бархатным баритоном.
Вся его выстроенная иллюзия превосходства, весь его лоск и высокомерие были размазаны по паркету одним грубым физическим действием. Перед Верой на полу корчился не утонченный эстет, не безжалостный критик её манер, а обычный, напуганный до смерти человек, который впервые в жизни столкнулся с последствиями своего психологического садизма.
— Больно? — Вера опустила штатив, уперев его резиновыми наконечниками в пол. Она смотрела на скулящего мужа сверху вниз, и в ее взгляде не было ни капли жалости. — Не слишком ли громко ты сейчас воешь, Дима? Это совершенно не эстетично. Твоя хваленая грация куда-то исчезла.
Дима попытался сфокусировать на ней безумный от боли взгляд, но его лицо лишь исказилось новой гримасой страдания. Он мычал что-то нечленораздельное, пуская слюни на дорогой ковер, не в силах даже приподняться на локтях. Физическое доминирование было сломлено безвозвратно. Теперь в этой квартире диктовала условия только грубая, неприкрытая сила, и эта сила находилась в руках женщины, которой больше нечего было терять.
Вера отшвырнула в сторону погнутый алюминиевый штатив. Металл со звонким лязгом отскочил от оштукатуренной стены, оставив на ней глубокую серую борозду, и покатился по изуродованному паркету, собирая на себя мелкую крошку разбитого каленого стекла. Дима продолжал корчиться у её ног, жалко подвывая и судорожно прижимая здоровую правую руку к неестественно обвисшему левому плечу. Его идеально уложенная прическа растрепалась, холеное лицо приобрело землистый оттенок, а на лбу выступила крупная холодная испарина. Он больше не выглядел хозяином положения, диктующим правила эстетики. Сейчас это был просто сломанный, напуганный человек, потерявший свою единственную настоящую броню — безграничное высокомерие.
Вера не стала ждать, пока он придет в себя, восстановит дыхание или попытается встать. Она шагнула к нему, наклонилась, мертвой хваткой вцепилась в воротник его дорогой домашней рубашки из тончайшего египетского хлопка и резко, со всей накопившейся первобытной силой рванула вверх. Ткань предательски затрещала по швам, расходясь на спине. Дима издал новый сдавленный вопль, когда это непроизвольное движение отдалось острой, простреливающей вспышкой боли в раздробленной ключице. Он попытался инстинктивно упереться ногами в пол, чтобы затормозить, но подошвы тапочек скользили по разбросанным кускам виниловых пластинок.
— Пусти… ты больная, мне больно! — прохрипел Дима, безуспешно пытаясь отцепить её намертво сжатые пальцы от своего разорванного воротника.
Его лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. Он наконец-то осознал всем своим существом, что пути назад нет, что его привычные психологические механизмы управления этой женщиной уничтожены окончательно. Вера, абсолютно не обращая внимания на его жалкое сопротивление, поволокла мужа в сторону просторного коридора. Она тащила его грубо, тяжело переступая ногами, не заботясь о том, что его колени волочатся по жесткому ворсу ковра, оставляя широкие красные ссадины на коже.
— Терпи. Настоящие эстеты должны уметь грациозно переносить любые жизненные неудобства, — процедила Вера сквозь стиснутые зубы, тяжело дыша от серьезного физического напряжения, но не сбавляя шага.
Она с силой швырнула его к стене прихожей. Дима тяжело осел на кожаный пуф у входной двери, жадно хватая ртом воздух и мучительно кривясь от каждого глубокого вдоха. Вера не стала задерживаться рядом с ним. Она сделала несколько быстрых, решительных шагов к огромному встроенному шкафу-купе и резким, грубым движением откатила в сторону тяжелую створку из темного стекла. Внутри идеальными ровными рядами висела главная гордость Димы — его безупречный, годами подбираемый гардероб. Итальянские приталенные пиджаки, кашемировые пальто, брендовые шелковые рубашки, тщательно отсортированные по оттенкам и фактурам.
Вера не собиралась тратить ни секунды на аккуратное складывание вещей. Она запустила обе руки прямо в центр этого выверенного великолепия и с ожесточением потянула на себя первую попавшуюся охапку. Толстые деревянные вешалки с сухим треском ломались пополам, металлические крючки срывались с хромированной штанги. Дорогие ткани с глухим шорохом падали на пол. Вера методично выгребала его вещи, безжалостно сваливая их в бесформенную, огромную кучу прямо на грязный коврик. Сверху она швырнула несколько пар эксклюзивных кожаных лоферов и тяжелых оксфордов, которые Дима маниакально натирал специальными восками каждый божий вечер.
— Что ты творишь? Оставь вещи, это стоит безумных денег… — просипел Дима, пытаясь приподняться с пуфа.
Острая боль сковывала его движения, не давая сделать и полного шага. Он с кристальным ужасом смотрел, как его материальная идентичность безжалостно превращается в мусорную кучу. Вера сгребла эту неподъемную гору одежды в огромную охапку, прижимая грязные подошвы обуви прямо к светлой шерсти и нежному кашемиру. Она развернулась и пошла к противоположному концу комнаты, ведущему на застекленную лоджию. Дима попытался поползти за ней, цепляясь здоровой рукой за дверной косяк, но его сил хватало лишь на жалкие, беспомощные рывки по паркету.
Она рывком распахнула широкую балконную раму. В душную, пропитанную едким запахом горелой электроники квартиру мгновенно ворвался ледяной, резкий ночной ветер. Вера подошла к самому краю парапета и без малейшего колебания начала вышвыривать вещи наружу. Дорогие дизайнерские пиджаки, тщательно выглаженные брюки и тяжелые ботинки летели вниз, в темноту спального района, беспорядочно приземляясь на грязный мокрый асфальт, в глубокие лужи и повисая на ветках растущих под окном деревьев. Она бросала их быстро, методично, навсегда освобождая свое жизненное пространство от каждого напоминания о человеке, который годами высасывал из нее уверенность.
— Всё. Твой идеальный гардероб теперь украшает придомовую территорию. Иди и собирай, пока местные бродяги не оценили твой безупречный вкус, — абсолютно ровным, безэмоциональным голосом произнесла Вера, возвращаясь обратно в прихожую.
Дима сидел на полу, тяжело привалившись спиной к стене. В его расширенных зрачках стоял животный первобытный страх. Он смотрел на жену снизу вверх, отчетливо понимая, что она выжгла всё их общее прошлое дотла. Никаких компромиссов, разговоров или шагов назад больше не существовало.
— Ты просто дикарка… тебе лечиться надо. Оксана никогда бы не опустилась до такого варварства, — прошипел он, пытаясь выдавить из себя последние капли яда, надеясь хоть как-то уязвить её напоследок своей любимой мантрой.
— Вот и вали к своей идеальной Оксане. Пусть она оценивает твое красивое дыхание, — Вера подошла к нему вплотную, схватила за воротник легкой куртки, которую он судорожно накинул на одно плечо, и с силой дернула на себя, заставляя подняться на ноги.
Она рывком распахнула тяжелую входную металлическую дверь. Дима потерял остатки равновесия и неуклюже вывалился на лестничную клетку. Его колени жестко ударились о холодный, пыльный бетон подъездного пола. Он попытался развернуться, опереться здоровой рукой о стену, чтобы сказать что-то еще, чтобы оставить за собой иллюзию последнего слова, но увидел лишь абсолютно спокойное, ледяное лицо жены.
— Ищи себе другую жертву для эстетических экспериментов, — сухо произнесла Вера, глядя на него сверху вниз.
Она не стала повышать голос. Она просто с силой толкнула тяжелую дверь от себя. Механизм скрытого доводчика сработал безупречно. Дверное полотно плавно и плотно встало в стальную коробку, и в гулкой пустоте подъезда раздались три сухих, бескомпромиссных щелчка массивных сейфовых замков. Металлические ригели намертво отсекли Диму от квартиры, от разрушенной аппаратуры и от женщины, которую он больше никогда в жизни не сможет заставить оправдываться…
