— Ты не могла бы ставить пакеты чуть тише? У меня от этого грохота сбивается мысль. Я вообще-то над стратегией развития думаю, а тут ты со своим бытовым шумом.
Вадим даже не повернул головы. Он лежал на диване в позе римского патриция, уткнувшись в смартфон. Экран подсвечивал его лицо синеватым светом, подчеркивая недовольную складку между бровей.
Вероника замерла в коридоре, чувствуя, как пластиковые ручки пакетов врезаются в побелевшие пальцы. Два пакета из гипермаркета, каждый весом килограммов по семь. В одном звякнуло стекло — бутылка оливкового масла ударилась о банку с маринованными огурцами. Этот звук в тишине старой «сталинки» действительно прозвучал громко, но не громче, чем сопение Вадима, когда он спал.
— Извини, что помешала твоему стратегическому планированию, — голос Вероники звучал ровно, без эмоций. Она давно научилась выключать раздражение на входе, как выключают свет в прихожей. — Я думала, ты поможешь. Я писала тебе, что буду через десять минут.
— Я не видел, — лениво отозвался муж, перелистывая что-то на экране пальцем. — И вообще, Вероника, у нас было разделение труда. Я обеспечиваю нас крышей над головой, ты занимаешься наполнением этой крыши. Я же не прошу тебя перекладывать проводку или чинить бачок унитаза? Вот и ты не дергай меня по мелочам вроде переноски сумок из коридора в кухню. Это твой сектор ответственности.
Вероника молча перешагнула через его кроссовки, валяющиеся посреди коридора, и потащила пакеты на кухню. «Крыша над головой» — это была любимая мантра Вадима. Двухкомнатная квартира досталась ему от бабушки три года назад. С тех пор он считал свою миссию выполненной. Наличие пятидесяти квадратных метров в спальном районе, по его мнению, давало ему пожизненную индульгенцию на безделье.
На кухне пахло застоявшимся табачным дымом, хотя они договаривались, что курить он будет только на балконе. Вероника с грохотом опустила пакеты на стол. Столешница вздрогнула.
Вадим появился в дверях через минуту. Он почесывал живот через растянутую футболку с логотипом рок-группы, которая распалась еще до его рождения. Его взгляд скользнул по продуктам, которые Вероника начала выкладывать на стол: куриное филе, молоко, овощи, сыр, хлеб.
— А где рыба? — спросил он, брезгливо приподнимая упаковку с курицей двумя пальцами, словно это была дохлая мышь. — Мы же вроде обсуждали, что по четвергам у нас форель или семга. Омега-3, все дела. Ты же знаешь, мне для работы мозга нужно нормальное питание.
— Рыба подорожала на тридцать процентов, Вадим, — Вероника открыла холодильник и начала методично забивать полки. — А аванс мне дадут только в понедельник. Поэтому сегодня курица. И завтра курица.
— Опять экономим на мне? — Вадим усмехнулся, прислонившись плечом к дверному косяку. В этой позе было столько хозяйского превосходства, что Веронике захотелось швырнуть в него пачкой масла. — Знаешь, дорогая, это уже неуважение. Я пустил тебя в свою квартиру, прописал даже, чтобы у тебя проблем с поликлиникой не было. А ты считаешь каждый рубль, когда речь заходит о моем ужине.
— Я считаю свои рубли, Вадим. Свои. Которые я заработала, просидев в офисе девять часов. А ты за последние полгода заработал только геморрой на этом диване.
Вадим покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. Он подошел к столу, выудил из пакета банку дорогого кофе — единственное, на чем Вероника не стала экономить, зная его капризы, — и повертел ее в руках.
— Ты опять начинаешь эту песню про деньги. Как это мелко, Вероника. Я ищу себя. Я разрабатываю концепцию стартапа. Это инвестиция времени. Ты должна меня поддерживать, быть моим тылом, а не пилить, как старая бензопила. И кстати, насчет денег. Ты посмотри цены на аренду таких квартир в этом районе. Тридцать пять тысяч минимум, плюс коммуналка. Ты живешь здесь бесплатно. Считай, что я дарю тебе эти деньги каждый месяц. Так что будь добра, обеспечь соответствующий сервис.
Он вскрыл банку кофе, сорвав защитную мембрану, и с наслаждением вдохнул аромат.
— И да, пока не забыл. Ты когда утром уходила, опять дверью хлонула. У соседки снизу собака лаять начала. Ты можешь быть аккуратнее? Это, между прочим, дом с историей, тут интеллигентные люди живут, а не грузчики.
Вероника замерла с пакетом молока в руке. Она посмотрела на мужа. Он стоял на кухне, где ремонт был сделан на её деньги два года назад. Холодильник, который он только что инспектировал, купила она. Плита, на которой он по утрам варил себе кофе, пока она бежала на автобус, тоже была куплена ею. Даже эта банка арабики в его руках была оплачена её картой час назад.
— Я не хлопала, — тихо сказала она. — Там замок заедает. Его нужно смазать или поменять личинку. Я просила тебя об этом неделю назад.
— Опять претензии, — Вадим закатил глаза и поставил банку на стол с таким звуком, будто ставил печать под приговором. — Замок — это механизм. Механизмы имеют свойство изнашиваться. Если тебе сложно закрывать дверь аккуратно, это проблема твоих рук, а не замка. И вообще, я не нанимался к тебе в слесари. Хочешь новый замок — вызови мастера, оплати, и пусть меняют. Только проследи, чтобы они мне дверь не поцарапали, шпон натуральный.
Он развернулся и пошаркал обратно в комнату, бросив через плечо: — Ужин приготовь к восьми. И постарайся с курицей что-нибудь придумать, чтобы она не была сухой, как в прошлый раз. Я буду в гостиной, у меня важный созвон с партнером, не отвлекай.
Вероника осталась стоять посреди кухни. «Созвон с партнером» означал, что он наденет наушники и будет играть в танки с другом Лехой из соседнего подъезда. Она посмотрела на упаковку куриного филе. Холодная ярость медленно поднималась внутри, но пока она была похожа лишь на тяжесть в желудке.
Она достала нож. Старый, с деревянной ручкой, который остался еще от бабушки Вадима. Он был тупым. Вероника попыталась разрезать упаковку, но лезвие лишь скользило по полиэтилену.
— Конечно, — прошептала она сама себе. — Нож тоже я должна поточить. Или купить новый. Чтобы хозяину было вкусно жрать.
Она с силой воткнула острие в пленку, распарывая упаковку. Звук разрываемого пластика в тишине квартиры прозвучал неприятно резко, но Вадим за стеной уже ничего не слышал — оттуда доносились звуки взрывов и пулеметных очередей его виртуальной войны.
— Что это за хромированное убожество на моей стиральной машине?
Вадим стоял в дверном проеме ванной, опираясь рукой о косяк. На нем были лишь растянутые домашние шорты в клетку, а на лице — помятость человека, который проснулся к полудню и сразу же чем-то недоволен.
Вероника, которая в этот момент протирала зеркало над раковиной, замерла с тряпкой в руке. На крышке старенькой «Вятки», которая тряслась при отжиме так, будто собиралась улететь в космос, лежала синяя коробка с немецким смесителем. Тяжелая, дорогая вещь, купленная Вероникой с премии, которую она откладывала два месяца.
— Это смеситель, Вадим, — ответила она, не оборачиваясь, продолжая натирать стекло до скрипа. — Тот, который стоит сейчас, капает с ритмичностью китайской пытки водой. Я две ночи не спала из-за этого звука. Через час придет мастер из ЖЭКа, поставит.
— Мастер? — Вадим хмыкнул и шагнул внутрь тесного санузла, мгновенно заполнив собой всё пространство. — Ты вызвала чужого мужика в мой дом, чтобы он своими грязными руками крутил мои трубы? Без моего ведома?
— Твои трубы прогнили, Вадим. А прокладку ты обещаешь поменять с ноября. Сейчас март. Я решила проблему сама. В чем трагедия?
Вадим взял коробку, повертел её в руках, словно оценивая вес, а затем с грохотом швырнул обратно на машинку. Звук удара металла о металл эхом разнесся по кафельным стенам, покрытым пожелтевшей от времени плиткой.
— Трагедия в том, Вероника, что ты забываешься. Ты ведешь себя так, будто эта квартира — твоя собственность. Будто ты можешь решать, что здесь менять, что выбрасывать, а кого приглашать. Но давай вспомним юридический аспект. Чья фамилия в свидетельстве о собственности?
Вероника медленно опустила тряпку. Она повернулась к мужу, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было то самое спокойствие, которое бывает перед штормом, но Вадим, упиваясь своим красноречием, этого не заметил.
— Моя, — ответил он сам себе, не дождавшись реакции. — Моя фамилия. А ты здесь, извини за прямоту, на птичьих правах. Ты пользуешься этой ванной, этим унитазом, этой водой по праву моей доброй воли. И этот старый смеситель — это латунь, советское качество, раритет. А ты тащишь сюда одноразовый силумин за бешеные деньги.
— Этот раритет не закрывается до конца, — тихо произнесла Вероника. — И вода, кстати, тоже стоит денег. Которые плачу я.
— О, опять ты за свое! — Вадим картинно всплеснул руками. — Ты платишь коммуналку? Молодец. Возьми с полки пирожок. А теперь давай посчитаем рыночную стоимость аренды такой квартиры в этом районе. Сорок тысяч, не меньше. Плюс залог. Плюс комиссия риелтору. Ты живешь здесь бесплатно, Вероника. Ты экономишь сорок тысяч в месяц просто потому, что спишь со мной.
Слова повисли в влажном воздухе ванной комнаты, тяжелые и липкие. Вероника почувствала, как к горлу подкатывает тошнота. Он говорил это не в пылу ссоры, не кричал. Он говорил это спокойно, с легкой, снисходительной улыбкой, словно объяснял теорему глупой школьнице.
— То есть, по-твоему, наш брак — это сделка аренды? — спросил она, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Тонкая струна терпения, натянутая до предела, начала издавать опасный звон.
— Брак — это партнерство, — парировал Вадим, почесывая грудь. — Я вношу в него свой актив — недвижимость. Капитальный, дорогой актив. А твой вклад? Продукты из «Пятерочки» и оплата квитанций? Несмешно. Твой вклад должен быть в сервисе. В уюте. В том, чтобы я, хозяин дома, чувствовал себя здесь комфортно, а не натыкался на сантехников в выходной день.
Он подошел к ней вплотную, так близко, что она почувствовала запах несвежего постельного белья, исходящий от его футболки.
— Отмени вызов, — приказал он. — Этот кран останется здесь. Я сам починю его, когда у меня будет вдохновение. А эту блестящую дрянь сдай обратно в магазин. Деньги лучше потрать на что-то полезное для дома. Например, купи нормальный стейк, а не ту резиновую курицу, которой ты меня кормишь.
Вероника молчала. Она смотрела на кафель за его плечом, на трещину, бегущую от потолка до пола, которую она трижды предлагала замазать, и трижды получала отказ, потому что «не надо портить аутентичность».
— Ты меня слышишь? — Вадим щелкнул пальцами перед её лицом. — И кстати, раз уж ты так энергично взялась за хозяйство с утра… Я хочу блины. Тонкие, кружевные, как делала моя бабушка. С начинкой из творога. Раз уж ты не платишь за жилье деньгами, отрабатывай натурой. В хозяйственном смысле, конечно. Создавай уют, Вероника. Это твоя единственная обязанность.
Он развернулся и вышел, шаркая тапками по коридору.
— И кофе свари, только не в турке, а в гейзере, — донеслось уже из кухни. — И чтобы пенка была плотная!
Вероника осталась одна. Она посмотрела на коробку с новым смесителем. В зеркале отразилось её лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Она вдруг отчетливо поняла: он не починит кран. Никогда. Ему нравится этот звук капающей воды, потому что каждый удар капли напоминает ей о том, что здесь ничего ей не принадлежит. Даже тишина.
Она медленно взяла телефон. На экране горело напоминание: «Сантехник, 13:00». Палец завис над кнопкой отмены.
— Сервис, значит, — прошептала она. Голос был чужим, хриплым. — Актив и пассив. Хорошо, Вадим. Будет тебе инвентаризация активов.
Она нажала «Отменить». Но не потому, что подчинилась. А потому, что ставить новый немецкий кран в квартире, где тебя считают приживалкой, было бы слишком щедрым подарком. Вероника сунула коробку в шкафчик под раковиной, с силой захлопнув дверцу. Шум воды из старого крана казался теперь не пыткой, а обратным отсчетом. Кап. Кап. Кап. Время пошло.
— Это что, шутка? Или у нас сегодня разгрузочный день в честь какого-то нового модного диетолога?
Вадим стоял перед распахнутым холодильником, освещая кухню его холодным, синюшным светом. Внутри, на девственно чистых стеклянных полках, сиротливо жался пакет однопроцентного кефира и начатая пачка сливочного масла. В ящике для овощей перекатывалась одинокая луковица. Больше там не было ничего. Ни привычной нарезки, ни сыра, ни кастрюли с борщом, ни даже яиц.
Вероника сидела за столом и невозмутимо пила чай из своей кружки. Перед ней лежала книга, и она даже не подняла глаз на возмущенный возглас мужа.
— Вероника, я с тобой разговариваю! — Вадим с силой захлопнул дверцу. Магниты чмокнули, и старый агрегат вновь затрясся, набирая холод. — Где еда? Я просил карбонару на ужин. Или хотя бы стейки. А тут — шаром покати. Ты забыла зайти в магазин?
— Не забыла, — спокойно ответила она, перелистывая страницу. — Я купила себе йогурт и съела его по дороге. А на твои гастрономические изыски у меня больше нет бюджета.
Вадим замер, переваривая услышанное. Он подошел к столу, нависая над женой. Его лицо пошло красными пятнами — верный признак того, что его благородное терпение лопнуло.
— Бюджета нет? — переспросил он вкрадчиво, но с угрожающей интонацией. — Ты получаешь зарплату выше средней по рынку. Куда ты деваешь деньги? На шмотки? На маникюр? Ты живешь в моей квартире, не платишь ни копейки за аренду, и у тебя хватает наглости заявлять мне, что ты не купила продукты? Это уже саботаж, дорогая.
Вероника медленно закрыла книгу. Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом, будто видела его впервые. В этом взгляде не было ни любви, ни страха, ни даже жалости. Только холодный расчет бухгалтера, который подбивает неутешительный баланс.
— Саботаж? — переспросила она. — Вадим, давай посмотрим правде в глаза. Последние три месяца ты не дал мне ни рубля. Ни на еду, ни на порошок, которым я стираю твои трусы, ни на интернет, через который ты качаешь свои игры.
— Я предоставляю жилье! — рявкнул Вадим, ударив ладонью по столу. Чашка с чаем подпрыгнула, расплескав бурую лужицу. — Сколько раз тебе повторять? Это мой вклад! Капитализация! Ты пользуешься моими ресурсами! Ты хоть представляешь, сколько стоит амортизация этой кухни?
Он начал расхаживать по кухне, размахивая руками, как оратор на трибуне.
— Ты совсем потеряла берега, Вероника. Ты привыкла к хорошему. Пришла на всё готовое, в центр города, в сталинский дом с высокими потолками. И вместо благодарности я получаю пустой холодильник и кислое лицо. Ты думаешь, я буду это терпеть? Я мужчина, я хозяин, и я требую уважения к своему статусу!
Вероника встала. Она подошла к подоконнику, где лежала пухлая папка с документами, которую она принесла с собой. Молча вернулась к столу и с глухим стуком бросила перед Вадимом стопку бумаг. Это были квитанции. Счета за электричество, воду, газ, интернет, капитальный ремонт. Все они были оплачены с её карты. Поверх квитанций легли чеки из супермаркетов — длинные, как, рулоны туалетной бумаги, ленты с перечнем всего того, что Вадим поглощал ежедневно.
— Статус? — тихо произнесла она, и в её голосе зазвенела сталь. — Какой статус, Вадим? Статус приживалки в собственной квартире? Ты называешь меня квартиранткой, но квартиранты не кормят арендодателей.
Вадим попытался перебить, но она подняла руку, останавливая его поток красноречия. Сейчас она говорила так, что ему пришлось замолчать.
— Я заполняю холодильник, оплачиваю коммуналку и одеваю тебя с ног до головы, а в ответ слышу: «Скажи спасибо, что я тебя приютил»! Ты считаешь, что наличие бетонной коробки от бабушки дает тебе право вытирать об меня ноги?! Живи теперь один и питайся штукатуркой! Я ухожу! — заявила жена, бросая на стол стопку неоплаченных счетов за последний месяц, которые она демонстративно не стала гасить.
Вадим смотрел на бумажки, разлетевшиеся по столешнице, как на ядовитых змей. Его лицо исказилось в гримасе презрения. Он не верил. Он просто не мог поверить, что эта женщина, которая два года терпела его нравоучения, вдруг решила показать зубы.
— Ах, ты уходишь? — протянул он, криво усмехаясь. — И куда же, позволь узнать? К маме в Саратов? Или снимешь койку в общежитии с гастарбайтерами? Ты же без меня никто, Вероника. Ты не потянешь самостоятельную жизнь в этом городе. Приползешь через неделю, умоляя пустить обратно. Но учти, условия будут другими.
— Я уже сняла квартиру, Вадим. В соседнем квартале. Ключи у меня в кармане, вещи собраны, пока ты спал до обеда.
— Сняла? — он на секунду растерялся, но тут же вернул себе высокомерный вид. — Ну и вали. Катись! Думаешь, я пропаду? Да на твое место завтра очередь выстроится. Молодых, красивых, умеющих ценить мужчину с жилплощадью. А ты — стареющая, неблагодарная стерва.
Он схватил со стола неоплаченную квитанцию за свет и швырнул её в Веронику. Бумажка, порхая, упала к её ногам.
— Пошла вон отсюда! — заорал он, брызгая слюной. — Прямо сейчас! Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут! И не смей ничего трогать из моей мебели!
— Не волнуйся, — Вероника перешагнула через квитанцию. — Твою мебель я не трону. Я заберу только своё.
Она развернулась и пошла в спальню, где уже стояли три больших чемодана и несколько коробок. Вадим остался на кухне один, тяжело дыша. Его взгляд метался по пустой кухне, натыкаясь то на пустой холодильник, то на стопку счетов. В животе предательски заурчало от голода, но гордость была сильнее.
— Ничего, — пробормотал он в тишину. — Посмотрим, как ты запоешь, когда придется платить за съем. Прибежишь, как миленькая.
Он был уверен в своей победе. Ведь у него были стены. А у неё — только свобода, которую он, в своей ограниченности, считал проклятием. Он еще не знал, что настоящая инвентаризация только начинается.
— Ты что творишь? А ну поставь на место! У меня там рейд через десять минут, команда ждет!
Вадим выскочил в коридор, едва не споткнувшись о чемодан. Его лицо перекосило от искреннего, детского возмущения, когда он увидел, как Вероника методично сматывает провода от Wi-Fi роутера. Маленькая черная коробочка с мигающими зелеными огоньками — сердце его цифровой жизни — исчезла в недрах её сумки.
— Интернета не будет, — буднично сообщила Вероника, застегивая молнию. — Договор оформлен на меня. Оборудование в аренде на мое имя. Я его сдаю провайдеру завтра утром. Хочешь сеть — иди в офис, заключай договор, плати.
— Ты совсем больная? — Вадим схватился за косяк, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Без интернета его «стратегическое планирование» и «поиск себя» превращались в сидение перед черным экраном. — Ты мелочная, мстительная баба! Ты решила оставить меня без связи в двадцать первом веке?
— Я решила перестать оплачивать твои развлечения, Вадим. Это разные вещи.
Вероника прошла мимо него на кухню. Вадим, тяжело дыша, поплелся следом, надеясь, что этот сюрреалистический кошмар сейчас закончится, и она просто начнет истерить, как нормальная женщина, а потом успокоится. Но Вероника не истерила. Она действовала с эффективностью робота-утилизатора.
На кухне она подошла к микроволновке. Вадим с ужасом наблюдал, как она выдергивает шнур из розетки.
— Эй! — он сделал шаг вперед, пытаясь перегородить ей путь своим телом. — Это уже грабеж! Ты выносишь технику из моей квартиры! Я сейчас вызову полицию!
— Вызывай, — Вероника даже не посмотрела на него, укладывая тяжелую печь в большую хозяйственную сумку. — У меня в телефоне сохранены все чеки. Микроволновка, чайник, тостер, блендер, даже этот набор ножей — всё куплено с моей карты. Ты же сам говорил: «Всё, что в стенах — мое, остальное — наживное». Вот я и забираю наживное.
Она выпрямилась и посмотрела на него. В её руках была кофемашина — та самая, дорогая, капсульная, которую он так любил по утрам.
— Поставь, — прошипел Вадим, чувствуя, как к горлу подступает паника. Это было уже не просто неудобство. Это было покушение на его образ жизни. — Ты не посмеешь. Как я буду варить кофе?
— В турке, Вадим. В той самой старой, мятой турке, которую ты называл пережитком прошлого. Если найдешь газ, чтобы её нагреть. Кстати, за газ тоже долг. Могут отключить.
Она упаковала кофемашину. Кухня, еще час назад казавшаяся обжитой, стремительно лысела. На столешнице остались только пятна жира и пыль там, где раньше стояли приборы. Исчезли красивые банки со специями, пропала сушилка для посуды, даже полотенца исчезли с крючков. Остался только гул старого холодильника и тот самый скрипучий стол.
Вадим стоял посреди этого разорения, судорожно сжимая кулаки. Его «дворец», его крепость на глазах превращалась в то, чем она была на самом деле — в убитую «бабушкину» двушку с облупившейся краской и сквозняками. Без вещей Вероники, без её уюта, без запаха её шампуней и еды, квартира выглядела как заброшенный склеп.
— Ты думаешь, ты меня наказала? — его голос дрожал от бессильной злобы. — Ты думаешь, я без твоих подачек сдохну? Да я завтра же найду квартирантов! Сдам вторую комнату! У меня будут деньги, и я куплю себе всё новое, лучше, чем это твое барахло!
— Удачи, — Вероника вытащила из кармана связку ключей. — Только учти, квартиранты попросят договор. И работающую сантехнику. И интернет. И, скорее всего, они не будут готовить тебе блинчики по утрам.
Она подошла к входной двери. Чемоданы уже стояли на лестничной площадке. Вадим смотрел ей в спину, и ему вдруг мучительно захотелось её ударить, или схватить за руку, или упасть на колени — он сам не понимал, что именно, лишь бы остановить этот процесс распада его комфортной вселенной.
— Ты приползешь! — крикнул он, пытаясь вложить в этот крик всю свою уязвленную гордость. — Ты сдохнешь на съёмной хате, одна, никому не нужная! А я буду здесь жить как король! Слышишь? Как король!
Вероника обернулась. Она стояла в дверном проеме, одетая в пальто, которое тоже купила себе сама. На её лице не было ни злорадства, ни грусти. Только усталость человека, который наконец-то сбросил с плеч мешок с камнями.
— Король? — переспросила она тихо. — Посмотри вокруг, Вадим. Ты не король. Ты просто сторож бетонной коробки. И теперь тебе придется охранять только пыль.
Она разжала пальцы. Ключи со звоном упали на голый пол — коврик из прихожей она тоже забрала. Звук падения металла о старый паркет прозвучал как выстрел.
— Прощай, — сказала она и вышла.
Дверь захлопнулась. Вадим остался стоять в коридоре. Тишина навалилась на него мгновенно, плотная, звенящая. Не гудел компьютер, не бормотал телевизор на кухне. Он был один.
Он медленно прошел на кухню. Пустота резала глаза. Он открыл холодильник — по привычке, надеясь на чудо. Пусто. Только одинокая лампочка освещала грязные полки. Желудок свело голодной судорогой.
— Ничего, — прошептал он, глядя в темноту окна. — Ничего. Закажу пиццу.
Он полез в карман за телефоном, чтобы сделать заказ, и замер. На экране горел значок отсутствия сети Wi-Fi, а мобильный интернет был отключен за неуплату еще вчера — он всегда полагался на домашнюю сеть.
Вадим опустил руку. Он посмотрел на стопку неоплаченных счетов, белеющих на пустом столе, как надгробный памятник его беззаботной жизни. Затем перевел взгляд на раковину.
Кап.
Звук падающей воды в тишине прозвучал оглушительно громко.
Кап.
Он остался один на один со своей собственностью. Со своим троном, который, как оказалось, состоял лишь из холодного бетона и долгов. Вадим сел на табуретку, обхватил голову руками и впервые за три года заплакал — не от горя, а от страшного, пронизывающего осознания, что винить в этой ледяной пустоте больше некого…
