— Ты почему трубку не брала последние три часа? Я думал, у тебя что-то случилось, или ты просто решила меня игнорировать.
Антон даже не повернул головы от экрана смартфона, когда хлопнула тяжелая входная дверь. Он лежал на диване в гостиной, погруженной в странный, неестественный полумрак, хотя на улице уже давно стемнело, и время требовало электрического света. Единственным источником освещения в комнате было мертвенно-бледное свечение его гаджета, выхватывающее из темноты небритое лицо с выражением вселенской обиды.
Дарья медленно опустила дорожную сумку на пол. Звук удара колесиков о ламинат прозвучал как выстрел в тишине квартиры, но реакции не последовало. Она стояла в прихожей, не разуваясь, и чувствовала, как свинцовая усталость, накопленная за двое суток бесконечных переговоров, презентаций и тряски в поезде, наваливается на плечи, прижимая к земле. Ей хотелось только одного: горячего душа, чистой простыни и тишины. Но вместо запаха родного дома её встретил спертый, тяжелый дух залежавшегося белья, чего-то скисшего и отчетливая нотка мужского пота, смешанная с ароматом чипсов.
— Я была в поезде, Антон, — тихо произнесла она, стягивая с шеи платок, который за эти дни стал казаться удавкой. — Там связи не было почти всю дорогу. Ты же знал расписание. Я скидывала тебе скриншот билета.
— Скриншот… — передразнил он, наконец соизволив сесть. Диван жалобно скрипнул. — А я вот сижу тут как в пещере. Ты знаешь, что интернета нет со вчерашнего вечера? Я даже работать нормально не мог, пришлось с мобильного раздавать, весь трафик сожрал. Теперь и на телефоне скорость порезали. Класс, да? Приехала жена, называется.
Дарья прошла в комнату, на ходу переступая через валяющийся посреди коридора кроссовок. Второй лежал чуть дальше, у двери в ванную, словно Антон сбрасывал обувь в прыжке. Она потянулась к выключателю, щелкнула клавишей, но люстра не отозвалась.
— Лампочка перегорела еще утром, — буркнул Антон, заметив её жест. — Я думал, ты запасные купила, полез в кладовку, а там пусто. Хоть глаз выколи. Пришлось весь вечер в телефоне тупить.
— То есть ты хочешь сказать, — Дарья медленно повернулась к нему, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, горячая волна, — что ты весь день сидел в темноте, потому что не мог сходить в магазин в соседнем доме и купить лампочку? Или выкрутить одну из коридора?
— Да я вообще-то работал! — взвился Антон, отшвыривая телефон на подушку. — У меня проект горит, а тут ни интернета, ни света, ни еды нормальной. Я не нанимался электриком и сисадмином по совместительству, когда у меня дедлайны. Кстати, насчет интернета. Ты почему не оплатила перед отъездом? Я захожу в личный кабинет, а там минус.
Дарья закрыла глаза и глубоко вдохнула спертый воздух. Она помнила этот момент отчетливо. Три дня назад, перед самым отъездом. Она стояла в прихожей, уже одетая, и говорила ему: «Антон, деньги на карте, которая привязана к счету за квартиру, закончились. Я перевела тебе на Сбер две тысячи специально на интернет и коммуналку. Оплати, пожалуйста, сразу, иначе первого числа отрубят». Он тогда кивнул, не отрываясь от монитора, и сказал свое фирменное «Угу, щас».
— Я перевела тебе деньги, Антон, — сказала она ровным, почти механическим голосом. — Две тысячи. Во вторник. Я просила оплатить.
— А, те деньги… — он на секунду смутился, но тут же перешел в контрнаступление, что было его любимой тактикой защиты. — Так я заказал пиццу. Ты же ничего не приготовила, кроме того супа, который есть невозможно. Я думал, там еще оставалось на карте. Откуда я знаю твои эти схемы, где у тебя что лежит и куда привязано? Сложно было самой нажать две кнопки в приложении? Тебе же всегда «некогда», а я потом крайний.
Он встал с дивана, почесывая живот через растянутую футболку, на которой красовалось жирное пятно. В полумраке квартиры он выглядел как большой, обиженный подросток, которого злая мама заставила делать уроки вместо игры.
— Я была в командировке, Антон. Я работала. Я обеспечивала нам этот самый интернет и эту самую пиццу, — Дарья прошла мимо него к окну и резко раздернула шторы. Уличный фонарь осветил комнату, обнажая слой пыли на комоде и кружку с недопитым чаем, в которой уже зародилась новая жизнь. — А ты за два дня не смог справиться с тремя задачами: покормить себя, включить свет и не оборвать мне телефон.
— О, началось, — Антон закатил глаза и плюхнулся обратно. — «Я великая мученица, я работаю». Да я тоже работаю, Даша! Только в нормальных условиях, а не в этом дурдоме, где ничего не функционирует без твоего чуткого руководства. Ты, кстати, вообще в курсе, что стиралка сломалась?
Дарья замерла. Её рука, потянувшаяся было убрать грязную кружку, зависла в воздухе.
— Что значит — сломалась?
— То и значит. Я хотел постирать джинсы, закинул, нажал кнопку, а она не крутит. Гудит и всё. Я тебе звонил пять раз вчера днем, хотел спросить, что делать, а ты сбрасывала. Очень по-взрослому.
— Я была на совещании с региональным директором! — голос Дарьи дрогнул, но не от слез, а от бешенства. — Я не могла отвечать на вопросы про стиральную машину! И она не сломалась, Антон. Там есть защита от детей. Нужно просто подержать кнопку «пуск» три секунды. Я тебе это показывала сто раз.
— Откуда я должен помнить эти твои секретные коды? — фыркнул он. — Защита от детей… У нас детей нет, зачем ты её вообще включаешь? Короче, я так и не постирал. Хожу в грязном. Спасибо тебе большое.
Дарья посмотрела на мужа. В его голосе не было ни капли вины, только искреннее возмущение тем, что мир перестал быть удобным, как только она вышла за порог. Он действительно считал, что стал жертвой обстоятельств.
— Ладно, — сказала она, чувствуя, как пульсирует висок. — Проехали. Я хочу есть и спать. В холодильнике, надеюсь, хоть что-то осталось? Я просила тебя купить творог и яйца.
Антон странно хмыкнул и отвел взгляд.
— Ну… я не ходил в магазин. Я же говорю, работал, потом этот интернет отрубили, настроение испортилось… Там, кажется, колбаса была. И тот суп. Но я бы на твоем месте к нему не прикасался.
Дарья молча развернулась и пошла на кухню. Она понимала, что сейчас увидит что-то, что ей совсем не понравится, но масштаб катастрофы, ожидавший её за дверью, она явно недооценила. В нос ударил кислый, тошнотворный запах, который не мог перебить даже застарелый аромат пепперони.
— Свет на кухне хоть работает? — спросила она в пустоту, нащупывая выключатель.
Щелчок. Вспыхнувший свет озарил поле битвы, на котором Антон с треском проиграл быту.
Яркий, беспощадный свет кухонной лампы выхватил из полумрака картину, достойную постапокалиптического фильма о вымирании человечества от бытовой лени. Дарья застыла на пороге, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный комок. То, что она увидела, было не просто беспорядком — это было памятником тотальному, воинствующему безразличию.
На плите, ровно на том же месте, где она её оставила двое суток назад, стояла большая эмалированная кастрюля с борщом. Крышка была сдвинута набок, словно кто-то заглянул внутрь, ужаснулся и бежал. Из-под крышки выбивалась белесая, пузырящаяся пена, стекающая по бокам кастрюли на варочную панель, где уже успела засохнуть бурыми потеками. Запах стоял такой густой и кислый, что, казалось, его можно резать ножом. Это был запах гниения её труда и заботы.
— Ты не убрал суп в холодильник? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её звучал глухо, будто через вату. — Я же сказала тебе перед выходом: «Антон, суп остынет через час, убери его, пожалуйста». Я даже стикер на крышку приклеила!
Антон, шаркая тапками, зашел на кухню и встал у дверного косяка, скрестив руки на груди. Его лицо выражало смесь скуки и раздражения человека, которого отвлекают от важных дел какой-то ерундой.
— Да я собирался! — воскликнул он, картинно всплеснув руками. — Честно собирался. Но потом позвонил заказчик, мы зацепились языками на час, потом я сел работать, потом этот чертов интернет отрубили… А когда я вспомнил про твой суп, он уже как-то странно пах. Я решил не рисковать здоровьем. Ты же не хочешь, чтобы я отравился?
Дарья медленно перевела взгляд на раковину. Там возвышалась Пизанская башня из тарелок, чашек с присохшими ободками от кофе, жирных сковородок и ложек, склеенных между собой остатками чего-то сладкого. Кран сиротливо капал на вершину этой горы, но вода не уходила — слив был наглухо забит чайной заваркой и размокшими кусками хлеба.
— А посуда? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри натягивается тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Ты за два дня не нашел пять минут, чтобы помыть за собой тарелку? Или хотя бы сложить всё в посудомойку? Она же пустая стоит, Антон!
— Я не знал, какие таблетки туда класть! — огрызнулся он, проходя к столу и отодвигая в сторону башню из трех коробок из-под пиццы. — У нас там под раковиной целая химия, я откуда знаю, что для чего? Вдруг я засыплю порошок для стирки, и она взорвется? Ты вечно всё усложняешь. К тому же, я искал чистые тарелки, но они кончились. Поэтому и пришлось заказывать доставку. Ты оставила меня в условиях выживания, Даша!
Дарья подошла к столу. Поверхность была липкой от пролитой газировки. Крошки были везде — на столешнице, на полу, даже на стульях. Это было похоже на то, как если бы здесь пировала стая енотов, а не взрослый тридцатилетний мужчина. Она провела пальцем по столу, собирая липкую грязь, и посмотрела на мужа.
— В условиях выживания? — переспросила она, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — У тебя был полный холодильник еды. У тебя есть посудомойка, стиральная машина, робот-пылесос. Всё, что от тебя требовалось — это нажимать кнопки. Но ты даже этого не смог. Ты мне звонил двадцать раз за два дня! Двадцать раз, Антон!
Она резко развернулась к нему, и в её глазах впервые за вечер мелькнул настоящий, нескрываемый гнев.
— Я сижу на переговорах с инвесторами, у меня презентация на проекторе, а телефон разрывается. Я сбрасываю, пишу «занята», а ты звонишь снова и снова! Я выбегаю в коридор, думаю, что дом горит или ты ногу сломал, а ты спрашиваешь: «Даш, а где у нас лежат синие носки?». Ты серьезно? Ты сорвал мне половину встречи из-за носков, которые лежат в том же ящике уже пять лет!
— Ну мне нужны были именно они! — Антон надулся, его лицо пошло красными пятнами. — Я собирался на видеозвонок, хотел выглядеть презентабельно. Откуда мне знать твою систему хранения? У тебя вечно всё переложено. И вообще, ты жена, ты должна знать, где вещи мужа. Это нормально — спросить, если не можешь найти. Чего ты истерику на ровном месте устраиваешь?
— Истерику? — Дарья горько усмехнулась. — А когда ты позвонил в час ночи по моему времени и спросил, как разогреть котлеты в микроволновке, это тоже было нормально? «Нажми старт» — это слишком сложно для тебя? Ты высшее образование получил, Антон, ты программист! Ты пишешь код, но не можешь разобраться с интерфейсом микроволновки из двух кнопок?
— Там много режимов! — выкрикнул он, чувствуя, что аргументы иссякают, и переходя на повышенные тона. — Я не хотел пересушить! Я хотел нормально поесть, раз уж ты меня бросила тут одного! Ты уехала, развлекалась там в своей командировке, жила в отеле, ела в ресторанах, а я тут давился сухомяткой и пиццей за свои деньги, между прочим!
Дарья смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот человек, за которого она выходила замуж пять лет назад. Тогда он казался ей рассеянным гением, милым в своей беспомощности. Сейчас эта беспомощность обросла броней наглости и превратилась в удобную позицию паразита. Он не «не мог» — он принципиально не хотел. Он считал, что быт — это какая-то низшая магия, недостойная его внимания, и искренне обижался, когда эта магия переставала работать в отсутствие «обслуживающего персонала».
— Я не развлекалась, Антон, — произнесла она ледяным тоном, глядя прямо ему в глаза. — Я зарабатывала деньги. Те самые деньги, на которые ты купил эту пиццу, потому что свои две тысячи ты пожалел на интернет. Я работала по двенадцать часов, спала по пять, а в перерывах консультировала тебя, как включить чайник.
Она подошла к плите, взяла за ручки кастрюлю с прокисшим супом. Тяжелая, полная зловонной жижи посудина оттянула руки.
— Куда ты её тащишь? — насторожился Антон.
— В унитаз, — бросила Дарья. — Потому что есть это уже нельзя, а ждать, пока ты соизволишь утилизировать плоды своей лени, я не собираюсь. У нас скоро мухи заведутся.
Она прошла мимо него, едва не задев плечом. Антон отскочил, брезгливо морщась от запаха, который шлейфом потянулся за кастрюлей.
— Вот видишь! — крикнул он ей в спину, обрадованный тем, что нашел новый повод для обвинения. — Ты сама виновата! Надо было готовить что-то, что не портится! Или заморозить! Вечно ты всё делаешь наполовину, а потом ходишь с лицом великомученицы!
Дарья не ответила. В ванной зашумела вода, смывающая не просто испорченный суп, а остатки её терпения.
Дарья с грохотом опустила вымытую кастрюлю на сушилку. Звук металла о металл прорезал напряженную тишину кухни, заставив Антона вздрогнуть. Он всё так же сидел за столом, отодвинув в сторону коробку с засохшей коркой пиццы, и смотрел на жену взглядом побитой собаки, которую злой хозяин выгнал на мороз. В этом взгляде читалась смесь обиды, ожидания и какой-то детской, наивной требовательности.
— Ну и? — наконец выдавил он, когда Дарья вытерла руки полотенцем и устало прислонилась к столешнице. — Мы так и будем играть в молчанку? Я, между прочим, всё ещё голодный. У меня, если ты забыла, гастрит. Мне нельзя долго без горячего, а я двое суток на сухомятке. У меня уже желудок сводит, Даш. Ты собираешься что-нибудь сообразить на ужин, или мне снова доставку заказывать, которой я и так уже бюджет подорвал?
Дарья медленно повернула голову и посмотрела на мужа так, словно видела его впервые. В её глазах плескалось искреннее изумление, смешанное с брезгливостью.
— Сообразить на ужин? — переспросила она тихо, но в этом тихом голосе звенела сталь. — Антон, ты сейчас серьезно? Я только что вылила три литра твоего «ожидания» в унитаз. Я приехала полчаса назад. Я не ела с обеда. Я устала так, что у меня ноги дрожат. А ты сидишь на стуле ровно и спрашиваешь, когда я тебя покормлю?
— Я же объяснил! — Антон ударил ладонью по столу, отчего пустая банка из-под газировки подпрыгнула и упала на пол. — Я не мог есть тот суп, он вонял! И я не виноват, что ты оставила меня с пустым холодильником! Ты жена, это твоя зона ответственности — следить, чтобы муж был сыт. А ты умотала строить карьеру, бросив меня на произвол судьбы!
Дарья молча развернулась и рванула дверцу холодильника. Холодный свет ударил ей в лицо, освещая полки, забитые продуктами, которые теперь казались насмешкой над здравым смыслом.
— Пустой холодильник? — она схватила упаковку яиц и сунула её Антону под нос. — Десяток яиц! Свежих! Нужно было просто разбить их на сковородку! Три минуты, Антон! Три! Ты не смог пожарить яичницу?
Антон отшатнулся, словно она угрожала ему оружием.
— Сковородка была грязная! — выпалил он, краснея. — Я хотел пожарить, но там оставалось масло от твоих котлет. Я не знал, чем её отмыть, губки не было на месте. Я что, должен был ногтями шкрябать?
— Губка лежала в шкафчике под раковиной! В новой упаковке! — Дарья швырнула яйца обратно на полку и достала пакет с замороженными пельменями. Пакет с глухим стуком упал на стол перед Антоном. — А это? Пельмени! «Сибирская коллекция», твои любимые. Их даже размораживать не надо. Кинул в воду, подождал десять минут, достал. Это тоже высшая математика? Или для этого нужен диплом шеф-повара?
Антон посмотрел на пачку пельменей с ненавистью, будто это они были виноваты в его голоде.
— Я не нашел дуршлаг! — его голос сорвался на визгливые ноты. — Я искал его полчаса! Перерыл все ящики! Ты вечно всё перекладываешь, прячешь свои кухонные приблуды так, что черт ногу сломит. Как я должен был сливать кипяток? Обвариться? Ты этого хотела? Чтобы я попал в ожоговый центр, пока ты там с директорами чаи гоняешь?
Дарья замерла. Она смотрела на взрослого, здорового мужчину, у которого была борода, широкие плечи и должность ведущего разработчика, и видела перед собой капризного пятилетнего ребенка, который рыдает посреди магазина игрушек. Только этот ребенок требовал не машинку, а няньку.
— Дуршлаг висит на рейлинге, Антон. Прямо перед твоим носом. Справа от плиты. Он висит там четыре года. Ты смотришь на него каждый раз, когда заходишь на кухню.
Антон скосил глаза вправо. Дуршлаг действительно висел там, блестя хромированным боком. Он на секунду смутился, но тут же нашел новое оправдание, ещё более нелепое и жалкое.
— Ну… я его не заметил! Там полотенце висело рядом, загораживало обзор. И вообще, я был в стрессе! У меня проект горел, интернета не было, я нервничал! А ты вместо поддержки только пилишь меня! «Пожарь яйца, свари пельмени»… Да мне некогда было заниматься этой бытовухой! Я деньги зарабатываю, между прочим, не меньше твоего!
— Ты зарабатываешь деньги? — Дарья горько усмехнулась, чувствуя, как внутри что-то окончательно обрывается. Та тонкая нить привязанности, жалости и привычки, которая держала их брак последние годы, лопнула с оглушительным звоном. — Ты зарабатываешь, но не можешь оплатить интернет. Ты зарабатываешь, но живешь как паразит, не способный даже убрать за собой крошки. Ты не в стрессе, Антон. Ты просто ленивый, инфантильный эгоист, который привык, что я — твоя функция. Функция «подай-принеси», «постирай-убери», «напомни-пожалей».
— Заткнись! — заорал он, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся назад. — Не смей так со мной разговаривать! Я муж, а не прислуга! Это ты превратилась в мегеру, помешанную на чистоте и контроле! Раньше ты такой не была! Ты заботилась обо мне, тебе было в радость готовить! А теперь что? «Я устала, я работала». Да кому нужна твоя работа, если дома срач и муж голодный?
Он наступал на неё, его лицо перекосило от злобы. Ему было страшно. Страшно не от того, что она кричит, а от того, что в её глазах исчезло привычное выражение «мамочки», готовой простить нашкодившего сына. Там была пустота.
— Моя работа нужна мне, — тихо, но четко произнесла Дарья, не отступая ни на шаг. — Потому что она позволяет мне не зависеть от такого… бытового инвалида, как ты. Я два дня жила в другом городе, Антон. Я сама заказывала такси, сама находила еду, сама решала проблемы. И знаешь что? Мне было легко. Мне было невероятно легко без этого балласта — думать, нашел ли ты носки и не сжег ли квартиру, пытаясь включить чайник.
— Ах, балласта? — Антон зло рассмеялся, но смех вышел нервным, лающим. — Так вот как мы заговорили? Значит, я тебя тягощу? Я, который терпит твой душный характер? Да ты без меня загнешься от тоски! Кто тебя ещё такую вытерпит, с твоими претензиями и карьеризмом? Нормальная баба сидит дома и создает уют, а не шатается по командировкам!
— Нормальный мужик, Антон, — перебила его Дарья, глядя ему прямо в переносицу, — умеет разогреть себе суп. И знает, где лежит его нижнее белье. А ты… ты просто великовозрастный ребенок. И я устала быть твоей мамой. Я увольняюсь с этой должности.
Она резко развернулась и пошла прочь из кухни.
— Эй! Ты куда пошла? — крикнул он ей вслед, растеряв весь свой наступательный пыл. — А ужин? Мы не договорили! Даша! Вернись и приготовь мне поесть, я реально сейчас в обморок упаду от голода!
Дарья не ответила. Она шла в спальню, и в голове у неё стучала только одна мысль, ясная и прозрачная, как слеза: «Всё. Это конец». Она больше не хотела ни спорить, ни доказывать, ни учить его пользоваться дуршлагом. Она хотела одного — чтобы этот театр абсурда закончился. Прямо сейчас.
Дарья вошла в спальню и, не зажигая света, рывком вытащила из шкафа большой чемодан. Тот самый, с которым они когда-то летали в Турцию, когда ещё казалось, что у них нормальная семья. Теперь этот кусок пластика на колесиках выглядел как спасательная шлюпка на тонущем корабле. Она расстегнула молнию с таким резким звуком, что он показался треском разрываемой ткани мироздания.
Антон влетел в комнату следом, жуя на ходу кусок черствого хлеба, который он, видимо, нашел на кухонном столе. Крошки сыпались на ковер, но он этого даже не замечал.
— Ты что, с ума сошла? — он поперхнулся, увидев, как она сгребает с полок свои свитера, джинсы и белье, не глядя кидая их в чемодан. — Это что за показательные выступления? Решила напугать меня? Типа «ухожу к маме»? Даш, тебе тридцать лет, а ведешь себя как истеричка. Положи вещи на место и иди грей ужин.
Дарья не ответила. Она действовала как робот, у которого отключили модуль эмпатии. Вся её жизнь в этой квартире, все эти годы компромиссов, уговоров и бесконечного обслуживания сейчас умещались в одну дорожную сумку. Она видела не вещи, а сброшенную кожу, которая больше ей не принадлежала.
— Ты меня слышишь?! — Антон схватил её за руку, пытаясь остановить. Его пальцы были жирными от колбасы. — Хватит этого цирка! Из-за чего? Из-за грязной тарелки? Из-за того, что я не нашел дуршлаг? Это же бред! Ты просто ищешь повод, чтобы свалить вину на меня. Ты всегда так делаешь!
Дарья вырвала руку. Она медленно выпрямилась, отбросила с лица прядь волос и посмотрела на мужа взглядом, от которого у него по спине пробежал неприятный холодок. В этом взгляде не было ни слез, ни жалости, ни даже ненависти. Там была ледяная, абсолютная пустота.
— Повод? — переспросила она тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты как камень. — Ты думаешь, это из-за тарелки? Антон, ты даже не понял, что произошло. Ты стоишь здесь, жуешь сухой хлеб и искренне веришь, что проблема в моем характере.
Она сделала шаг к нему, заставив его инстинктивно попятиться.
— Я уехала в командировку всего на два дня, а ты звонил мне каждый час, спрашивая, где лежат твои носки и как включить стиральную машину! Ты сидел на бутербродах, потому что не смог разогреть суп! Ты беспомощный бытовой инвалид, которому нужна нянька, а не жена! Я подаю на развод, расти дальше сам! — заявила жена мужу, чеканя каждое слово как приговор.
Антон застыл с открытым ртом. Кусок хлеба выпал из его руки на пол. Он ожидал криков, упреков, даже слез, но не этого спокойного, уничтожающего диагноза.
— Развод? — его лицо исказилось, превращаясь в гримасу злобы и страха. — Из-за бытовухи? Да ты больная! Кому ты нужна будешь? Думаешь, найдешь кого-то лучше? Да все мужики такие! Я, по крайней мере, не пью и деньги приношу! А ты… ты просто неблагодарная стерва! Я терпел твои командировки, твою карьеру, а ты меня бросаешь, как собаку, потому что я не помыл посуду?!
— Я бросаю тебя не потому, что ты не помыл посуду, — отрезала Дарья, застегивая молнию чемодана. — А потому, что ты считаешь, что это нормально — быть тридцатилетним младенцем. Я больше не хочу быть твоей функциональной приставкой к плите и стиралке.
Она подхватила чемодан и сумку с ноутбуком. Тяжесть багажа оттянула руку, но на душе стало невероятно, пугающе легко. Она прошла мимо Антона, даже не взглянув на него, словно он был частью мебели, которую она оставляет новым жильцам.
— Стой! — заорал он, бросаясь за ней в прихожую. — Ты не имеешь права! Это и моя квартира тоже! Куда ты пошла на ночь глядя? А кто будет платить за интернет? У меня завтра дедлайн! Даша! Ты слышишь меня? Если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет! Я тебя не пущу обратно!
Дарья остановилась у входной двери. Она обулась, накинула плащ и достала из кармана связку ключей. Металл звякнул о тумбочку — она положила их на самое видное место, рядом с неоплаченной квитанцией за коммунальные услуги.
— Назад дороги и не нужно, — сказала она, не оборачиваясь. — Ключи на тумбочке. Интернет оплатишь сам, когда научишься пользоваться приложением банка. Или когда проголодаешься по-настоящему.
— Да пошла ты! — взвизгнул Антон, срываясь на фальцет. Его лицо побагровело, с губ летела слюна. — Вали! Скатертью дорога! Посмотрим, как ты приползешь через два дня, когда поймешь, что никому не нужна! Ты еще пожалеешь! Я тебе такую жизнь устрою! Ты без меня — ноль!
Дарья открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой и свободой.
— Прощай, Антон, — бросила она в темноту квартиры, где среди горы грязной посуды, воняющего мусора и нестиранного белья стоял взрослый мужчина, так и не научившийся быть взрослым.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отрезая её от прошлого. Внутри квартиры послышался глухой удар — кажется, Антон в бессильной ярости пнул чемодан с инструментами или швырнул что-то об стену. Затем раздался вопль, полный отчаяния и злобы, но Дарья его уже почти не слышала.
Она вышла из подъезда в ночную прохладу. Вызвала такси. Экран телефона высветил уведомление от банка: «Списание за подписку на онлайн-кинотеатр не выполнено. Недостаточно средств». Она усмехнулась и заблокировала карту. Больше никаких чужих подписок, никаких чужих носков и никакого прокисшего супа.
В окне третьего этажа, где остался её муж, горел свет — видимо, он все-таки нашел лампочку или перенес торшер. Тень металась по кухне, размахивая руками. Дарья села в подъехавшую машину и, не оглядываясь, сказала водителю:
— Поехали. И побыстрее…
