— Подними чашку. Медленно. И посмотри на дно.
Вася стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на жену так, словно она была не человеком, а досадным пятном плесени на его идеально выбеленном потолке. Его голос не повышался ни на децибел, оставаясь в том регистре холодного, скрипучего спокойствия, от которого у нормальных людей сводит скулы.
Настя, сидевшая на краешке дивана — единственном месте, где ей дозволялось сидеть в «уличной» одежде, — даже не дрогнула. Она спокойно взяла керамическую кружку с недопитым чаем и демонстративно отставила её в сторону, прямо на глянцевую поверхность журнального столика из темного ореха. Без подставки.
— Ты оглохла? — Вася шагнул ближе. Его ноздри хищно раздулись, втягивая стерильный воздух квартиры, в котором не пахло ни едой, ни духами, ни жизнью. Пахло только дорогим полиролем и его личным, выстраданным порядком. — Я спрашиваю: ты видишь, что там?
— Там стол, Вася, — лениво ответила Настя, глядя на мужа сквозь прозрачный пар, поднимающийся от чая. — Просто кусок дерева, покрытый лаком.
— Это не просто кусок дерева! — Вася метнулся к столику, выхватывая из кармана домашних брюк специальную салфетку из микрофибры, которую он всегда носил с собой, как оружие. — Это итальянский шпон, который стоит больше, чем вся твоя жизнь до встречи со мной. Я тебе сто раз говорил: горячее разрушает структуру лака. Появляются белые круги. Микротрещины. Влага проникает в поры древесины, и она начинает гнить. Ты что, хочешь, чтобы у нас мебель сгнила?
Он начал яростно тереть место, где секунду назад стояла чашка. Его движения были резкими, дергаными, но профессионально точными. Он полировал поверхность с фанатизмом реставратора, спасающего полотно Рембрандта от кислоты.
Настя наблюдала за ним с брезгливым интересом энтомолога. Три года. Три года она жила в этом музее нереализованных амбиций Василия Петровича. Квартира напоминала операционную или выставочный зал мебельного магазина, где на диванах лежат таблички «Руками не трогать». Здесь нельзя было громко смеяться — эхо раздражало Васю. Нельзя было жарить рыбу — запах впитывался в шторы. Нельзя было ходить босиком — оставались жирные следы на ламинате тридцать третьего класса прочности.
— Вася, ты сейчас дырку протрешь, — заметила она, поправляя выбившуюся прядь волос. — Успокойся. Ничего с твоим драгоценным столом не случилось.
— Тебе легко говорить «успокойся», когда ты ни копейки в это не вложила, — прошипел он, не прекращая натирать столешницу. — Ты пришла сюда на всё готовое. Ты пользуешься моим диваном, смотришь мой телевизор, ходишь по моему полу. А у тебя, между прочим, даже тапочки с неправильной подошвой. Я слышу, как ты шаркаешь. Это абразив. Ты стачиваешь защитный слой.
Он наконец выпрямился, убрал салфетку в карман и посмотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было ни любви, ни даже злости — только калькулятор, подсчитывающий убытки от её существования в его пространстве.
— Кстати, о подошвах, — продолжил он, и тон его стал еще более ледяным. — Я вчера проверял прихожую. Там на коврике песок. Ты когда заходишь, ты ноги вытираешь? Или ты думаешь, что у меня тут проходной двор для грязи с улицы? Я пылесосил утром, а вечером там снова песок. Откуда?
— С улицы, Вася. Представляешь, люди ходят по улице, а потом приносят пыль на обуви. Это физика, — Настя встала. Ей вдруг стало невыносимо тесно в этой огромной, пустой комнате.
— Это не физика, это неряшливость! — рявкнул он, преграждая ей путь. — У меня почему-то песка нет. Я переобуваюсь аккуратно, ставлю ботинки на поддон. А твои сапоги вечно разбросаны. Один здесь, другой там. Хаос. Ты создаешь визуальный шум. Я захожу домой отдыхать, наслаждаться симметрией, а натыкаюсь на твою сумку, брошенную на пуф. Пуф — кожаный! Замки на сумке царапают кожу!
Вася подошел к комоду, открыл верхний ящик и достал оттуда рулетку. Обычную строительную рулетку. Настя знала этот ритуал. Сейчас начнется замер «санитарной зоны».
— Вот смотри, — он вытянул желтую ленту. — От края тумбочки до стены должно быть ровно сорок сантиметров. Это эргономика. Я так поставил. Вчера я заметил, что тумбочка сдвинута на полтора сантиметра влево. Ты пыль вытирала?
— Вытирала.
— И не могла поставить на место? — он постучал пальцем по лакированной поверхности. — Полтора сантиметра, Настя! Это нарушает геометрию комнаты. Я сижу в кресле, смотрю, и меня перекашивает. Ты понимаешь, что ты своим наплевательским отношением рушишь мою гармонию? Ты живешь здесь не одна. Ты должна уважать правила этого дома.
— Правила? — Настя усмехнулась. — Вася, это не правила. Это устав караульной службы. Ты не заметил, что я хожу по квартире на цыпочках? Что я боюсь включить воду в ванной после десяти вечера, потому что «счетчики крутятся слишком громко»?
— А это, между прочим, деньги! — перебил он, сматывая рулетку с резким щелчком. — Вода стоит денег. Электричество стоит денег. Амортизация крана стоит денег. Ты когда-нибудь задумывалась, сколько стоит замена картриджа в смесителе? Нет, конечно. Ты же привыкла, что вода берется из стены бесплатно.
Он обошел её кругом, словно осматривая товар на наличие брака.
— И вообще, я давно хотел сказать. Твои волосы. Я нахожу их везде. На подушке, в ванной, даже на своем пиджаке. Ты можешь их как-то… фиксировать? Или убирать за собой сразу? Я не нанимался работать уборщиком твоей биологической активности.
Настя молчала. Она смотрела на этого человека — подтянутого, в идеально выглаженной домашней футболке, с безупречным маникюром — и пыталась вспомнить, когда он превратился в надзирателя собственной недвижимости. Или он всегда был таким, а она просто была слепа?
— Молчишь? — Вася удовлетворенно кивнул. — Правильно молчишь. Потому что сказать тебе нечего. Ты здесь гостья, Настя. Затянувшийся визит. И как гостья, ты ведешь себя крайне невоспитанно. Ты занимаешь слишком много места. Вчера я открыл шкаф в коридоре — твое пальто висит так, что рукав касается моей куртки. Я тебе выделил отдельную секцию. Почему твои вещи ползут на мою территорию? Это экспансия?
Он подошел к ней вплотную, нарушая её личное пространство, которого у неё здесь и так не было.
— Я терплю, Настя. Я очень долго терплю. Но мое терпение, как и лак на этом столе, не вечно. Оно трескается. И если ты сейчас же не уберешь эту чашку, не помоешь её и не поставишь в сушилку строго по размеру ячейки, у нас будет очень серьезный разговор.
Настя медленно перевела взгляд с его лица на чашку. Потом снова на него. В её глазах появился странный блеск, которого Вася раньше никогда не видел. Это был не страх. Это было предвкушение.
— Идем, — сухо бросил Вася, даже не удостоверившись, следует ли она за ним. Он направился в ванную комнату так, словно вел провинившегося солдата на гауптвахту.
Настя поплелась следом. В ванной горел яркий, хирургический свет, отражаясь в хромированных поверхностях кранов и полотенцесушителя. Здесь было так чисто, что хотелось надеть бахилы. Вася встал у раковины и ткнул пальцем в зеркальный шкафчик, на дверце которого не было ни единого отпечатка.
— Открывай, — скомандовал он.
Настя потянула за ручку. Внутри царил идеальный порядок, напоминающий витрину аптеки. Баночки, флаконы и тюбики стояли по росту, этикетками строго вперед.
— Что ты видишь? — голос Васи звучал как скрежет металла по стеклу.
— Косметику, Вася. Твою косметику.
— Именно, — он резко захлопнул дверцу перед её носом, заставив Настю отшатнуться. — Мою. Профессиональную. Специально подобранную трихологом. Один флакон этого шампуня стоит как половина твоей зарплаты. А теперь ответь мне на вопрос: почему уровень жидкости в нем уменьшился на полтора сантиметра за последние два дня? Я им не пользовался. Я был в командировке.
Он выхватил с полки темно-синий флакон и сунул его Насте под нос.
— Понюхай. Чувствуешь? Это запах моих денег, которые ты смываешь в канализацию. У тебя есть свой шампунь. Вон тот, из супермаркета, с ромашкой. Я специально выделил тебе под него место в углу ванны. Почему ты берешь мое? Тебе что, пенится недостаточно? Или ты решила, что раз мы расписались в ЗАГСе, то у нас теперь коммунизм?
— У меня закончился мой, — тихо сказала Настя, чувствуя, как к горлу подступает ком унижения. — Я взяла одну каплю. Вася, это просто шампунь. Мы семья, в конце концов.
— Семья — это структура, основанная на уважении чужой собственности, а не на паразитировании! — отчеканил он, возвращая флакон на место и выравнивая его по невидимой линии. — Если у тебя закончился шампунь, ты идешь в магазин и покупаешь новый. А не залезаешь в мой бюджет. Это называется воровство, Настя. Бытовое воровство.
Он развернулся к полотенцесушителю и сдернул оттуда пушистое бежевое полотенце.
— А это? — он тряхнул тканью перед её лицом. — Я сколько раз показывал тебе схему развешивания? Сгиб должен быть строго посередине. Края должны висеть ровно. Ты же повесила его комком! Внутри образуется прелость. Ткань не просыхает. Заводится грибок. Ты хочешь, чтобы я вытирал лицо плесенью?
— Я просто повесила полотенце, Вася! Я спешила на работу!
— Спешка — оправдание для неудачников, — парировал он, аккуратно, с маниакальной тщательностью складывая полотенце пополам и вешая его обратно. Он разгладил каждую складку ладонью. — Вот так. Это — норма. А то, что делаешь ты — это диверсия.
Вася подошел к стене, где висел пластиковый органайзер с кармашками.
— Смотри сюда. Я специально купил это для тебя, чтобы ты не захламляла пространство. Вот твой крючок. Один. Вот твоя полка в шкафу. Одна. Нижняя. Почему твоя расческа лежит на стиральной машине? Стиральная машина — это сложный технический прибор, а не подставка для твоего барахла. Вибрация при отжиме может сбросить расческу, она упадет за машину, застрянет там, перекроет шланг… Ты хоть на шаг вперед умеешь думать?
Настя смотрела на него и вдруг увидела не мужа, а огромного, раздувшегося от собственной значимости паука, который оплел своей липкой паутиной каждый сантиметр этой квартиры. Ей стало нечем дышать. Воздух здесь был стерилизован его жадностью.
— Вася, — сказала она неожиданно твердо. — А где здесь я?
Он замер, поправляя коврик ногой.
— В смысле?
— В прямом. Где в этой квартире место для меня? Не для моих вещей, а для меня? Ты выделил мне полку, как в плацкартном вагоне у туалета. Ты запретил мне включать воду, когда ты спишь. Ты запретил мне жарить котлеты, потому что тебе пахнет. Ты проверяешь мои карманы на наличие мусора. Я здесь кто? Бесплатная домработница с функцией секса по расписанию?
Вася медленно повернулся к ней. Его лицо не выражало ни грамма раскаяния. Напротив, на нем читалось искреннее недоумение пополам с презрением.
— Ты живешь в элитном жилом комплексе, — начал он перечислять, загибая пальцы. — В центре города. В квартире с дизайнерским ремонтом. Ты спишь на ортопедическом матрасе за двести тысяч. Ты пользуешься техникой премиум-класса. Я оплачиваю коммунальные услуги, интернет, консьержа. И после этого ты смеешь открывать рот и спрашивать, где здесь ты?
Он шагнул к ней, нависая всей своей массой.
— Ты здесь — потому что я тебе разрешил. Ты здесь — принимающая сторона. Я инвестировал в этот комфорт миллионы. А твой вклад — это купленные на распродаже занавески, которые я, кстати, заставил снять, потому что они не подходили по тону к обоям. Так что давай без драм. Твое место там, где я сказал. И если я выделил тебе полку — скажи спасибо, что не коробку из-под обуви в коридоре.
— То есть, по-твоему, это нормально? — Настя усмехнулась, но это была злая, отчаянная усмешка. — Нормально, что я должна спрашивать разрешения, чтобы поставить чашку на стол? Нормально, что ты маркируешь йогурты в холодильнике своим именем?
— Это называется порядок, — отрезал Вася. — Учет и контроль. Без этого наступает хаос. И если твой мозг не способен оценить структуру, то это твои проблемы. Но пока ты живешь на моей территории, ты будешь подчиняться моему регламенту. Или…
— Или что? — перебила она.
— Или ищи себе другое место обитания, где можно разводить свинарник, — он пожал плечами, уверенный в своей безнаказанности. — Только кому ты нужна со своими претензиями?
В ванной повисла тишина, нарушаемая лишь гудением дорогой вытяжки. Вася был уверен, что поставил точку. Он не заметил, как в глазах жены что-то окончательно погасло, уступив место холодной решимости. Она больше не спорила. Она просто смотрела на него, как смотрят на испорченный продукт, который уже нельзя спасти — только выбросить.
Настя молча вышла из ванной, оставив мужа наедине с его идеально развешенными полотенцами и злобой, которая теперь повисла в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Она прошла в спальню — стерильное пространство в серых тонах, где даже подушки лежали под определенным углом, словно солдаты на плацу.
Вася, естественно, пошел следом. Он не мог оставить последнее слово за ней. Его шаги были тяжелыми, уверенными — так ходит хозяин, проверяющий свои владения.
— Ты куда пошла? — его голос ударил в спину. — Я с тобой не закончил. Мы еще не обсудили график уборки на следующую неделю. Ты в прошлый раз пропустила пыль на плинтусах за шкафом. Я проверил ватной палочкой — она была серая. Ты понимаешь, что дышишь этим?
Настя не ответила. Она подошла к гардеробной, рывком открыла дверь и вытащила с антресоли чемодан. Пластиковые колесики с глухим стуком коснулись паркетной доски.
— Стой! — взвизгнул Вася, словно она занесла нож над живым существом. — Ты что творишь?! Колеса! Ты посмотрела на колеса? Они грязные! Ты сейчас поцарапаешь лак! Подними его! Немедленно подними и неси в руках! Это дуб, а не асфальт!
Настя остановилась. Она медленно повернулась к мужу, но чемодан не подняла. Она с наслаждением прокатила его еще полметра вперед и назад, слушая, как этот звук терзает нервную систему Василия.
— Мне плевать на твой дуб, Вася, — сказала она спокойно, открывая молнию. Звук расходящегося замка прозвучал как выстрел. — И на твои плинтуса. И на твои ватные палочки.
— Ты что, пугать меня вздумала? — Вася скривил губы в презрительной ухмылке, хотя его взгляд нервно бегал от чемодана к полу. — Демонстративный уход к маме? Напугала ежа голой задницей. Ну давай, собирай свои тряпки. Через два дня приползешь, когда поймешь, что в хрущевке у тещи унитаз течет, а горячую воду отключили. Только учти: я обратно пущу только после дезинфекции и сдачи экзамена по правилам пользования жильем.
Настя начала вынимать вещи из шкафа. Не аккуратно, как требовал устав этого дома, а охапками, срывая их вместе с вешалками.
— Я не к маме, Вася, — она бросила блузки в чемодан, даже не сворачивая. — Я ухожу к мужчине. К нормальному мужчине.
Вася замер. Его лицо вытянулось, приобретая сероватый оттенок штукатурки. На секунду он потерял дар речи, но тут же оправился, и его накрыла волна холодного, циничного бешенства.
— К мужчине? — он рассмеялся, но смех вышел лающим и злым. — Ты? Да кому ты нужна? Три года я лепил из тебя человека, учил элементарной гигиене и порядку, а ты все равно осталась колхозницей. Какой идиот на тебя позарился? Слепой? Или такой же нищеброд, которому нужна кухарка?
Настя выпрямилась, держа в руках стопку джинсов. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько уничтожающей жалости, что Васе стало не по себе.
— Ты запретил мне приводить подруг, потому что они, видите ли, топчут твой ламинат, а сам водишь своих дружков, когда угодно! Ты выделил мне одну полку в шкафу, а всё остальное занял своим хламом! Это не семья, это оккупация! Я нашла мужчину, который предложил мне переехать к нему, и сказал, что я там хозяйка и могу делать, что хочу и когда хочу! Прощай, куркуль!
— Это рациональное использование пространства! — взревел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Не потому, что она уходит, а потому что его безупречная логика рушится. — Мои вещи стоят денег! А твои подруги — это шум и грязь! — и тут до него дошло. — Мужчина?…
— А мне плевать на твои деньги! — Настя швырнула джинсы в чемодан. — Я нашла мужчину, который, когда я рассказала ему про твои порядки, про то, как ты замеряешь уровень шампуня линейкой, просто ужаснулся. Он предложил мне переехать к нему. И знаешь, что он сказал? Он сказал, что я там буду хозяйкой. Что я могу делать что хочу и когда хочу. Могу ходить босиком. Могу пить чай в постели. Могу забыть помыть тарелку вечером, и мир не рухнет. Прощай, куркуль. — повторила она.
Слово «куркуль» ударило Васю сильнее пощечины. Он побагровел. Жилка на виске вздулась и запульсировала.
— Хозяйка?! — заорал он, брызгая слюной. — Да ты там засрешь все за неделю! Ты превратишь его хату в свинарник! Он просто хочет тебя трахнуть пару раз, а ты уши развесила! «Хозяйка»! Да ты даже унитаз ершиком правильно почистить не можешь, я тебя три года учил круговым движениям!
— Пусть так, — Настя продолжала методично опустошать свою единственную полку. — Пусть я буду жить в свинарнике. Но это будет живой дом, а не склеп. Ты же мертвый внутри, Вася. Ты любишь вещи больше, чем людей. Ты гладишь свой диван чаще, чем меня. Ты разговариваешь с кофемашиной ласковее, чем со мной.
— Потому что кофемашина стоит двести тысяч и готовит идеальный эспрессо, а от тебя одни убытки! — выплюнул он, окончательно срывая маску благопристойности. — Ты — пассив! Ты — амортизация моих нервов и моего ремонта! Вали! Вали к своему хахалю! Посмотрим, как он запоет, когда увидит твои волосы в стоке ванной!
Он метался по комнате, не зная, куда деть руки. Ему хотелось вырвать вещи у нее из рук, но не потому, что он хотел ее удержать, а потому что она делала это варварски, нарушая геометрию укладки.
— Ты думаешь, ты найдешь лучше? — продолжал он, нависая над ней. — Да я тебя подобрал, отмыл, одел в бренды! Ты ходила в китайском ширпотребе! А теперь ты «нашла мужчину»? Да он наверняка живет в съемной однушке с тараканами! Вот твой уровень!
— Возможно, — спокойно ответила Настя, застегивая внутренний карман чемодана. — Зато там я смогу дышать. А здесь воздух платный. Ты же скоро счетчик на легкие поставишь, Вася.
— Я поставлю счетчик на твою тупость! — орал он. — Убирайся! Чтобы через пять минут духу твоего здесь не было! И не смей, слышишь, не смей брать ничего, что купил я! Фен положи на место! Это «Дайсон», я за него платил!
Настя замерла с феном в руке. Она посмотрела на этот дорогой прибор, потом на перекошенное лицо мужа.
— Забирай, — она швырнула фен на кровать. Он мягко спружинил на покрывале. — Подавись своим «Дайсоном». Будешь сам себе укладку делать. И халат махровый забирай. И тапочки ортопедические. Я уйду в том, в чем пришла.
Она захлопнула крышку чемодана. Вася стоял, тяжело дыша, и с ужасом смотрел, как она берется за ручку. Сейчас она снова покатит его по паркету.
— Подними чемодан! — прошипел он. — Подними, я сказал!
— Нет, — Настя улыбнулась. Впервые за долгое время искренне. — Я поеду. Громко.
Она дернула ручку и с грохотом покатила тяжелый чемодан к выходу из спальни, оставляя на идеальном полу невидимые, но такие ощутимые для Васи царапины его поражения.
Грохот пластиковых колёс чемодана по дорогому немецкому ламинату звучал для Васи как скрежет ножа по стеклу. Он обогнал жену у самой двери, раскинув руки, словно защищая ворота в свой персональный рай, который она посмела осквернить своим уходом. Его лицо пошло красными пятнами, а дыхание сбилось — не от бега, а от панического ужаса, что вместе с ней из квартиры уплывает его собственность.
— Стоять! — рявкнул он, хватаясь за ручку чемодана. — Таможенный контроль. Ты думала, я тебя выпущу без досмотра? Открывай.
Настя остановилась. Она смотрела на него с тем усталым равнодушием, с каким врач смотрит на буйного пациента в отделении. Без криков, без истерик, она щёлкнула замками и откинула крышку прямо в прихожей, на коврике, который Вася пылесосил дважды в день.
— Ищи, Вася. Ищи свои сокровища. Может, я украла твои любимые ватные диски? Или, не дай бог, рулон туалетной бумаги?
Вася не отреагировал на сарказм. Для него это была не шутка, а инвентаризация активов. Он присел на корточки и начал методично, с брезгливой тщательностью перебирать её вещи. Его руки ныряли в стопки белья, ощупывали карманы джинсов, проверяли подкладку пиджака.
— Так, — он выудил из недр чемодана шёлковый платок. — Это я дарил на Восьмое марта. Бренд. Оставь. Это инвестиция, а не подарок. Ты его не заслужила своим поведением.
Настя молча выдернула платок из его пальцев и бросила на обувную тумбу.
— Дальше, — скомандовал Вася, откладывая в сторону ещё и кожаные перчатки. — Это тоже моё. Натуральная кожа, ручная работа. Тебе новый хахаль купит варежки на рынке. А это что? — он поднял флакон духов. — «Шанель». Почти полный. Ты хоть знаешь, сколько он сейчас стоит? Оставляй.
Он разорял её чемодан с азартом мародёра. Гора вещей на тумбочке росла: зарядное устройство («оригинал, а не китайская подделка!»), электронная книга («я платил за подписку!»), даже набор витаминов («это для моего спокойствия покупалось, верни!»). Настя стояла неподвижно, наблюдая, как её жизнь, упакованная в багаж, превращается в кучу вещдоков.
— Ты закончил? — спросила она, когда Вася наконец выпрямился, тяжело дыша от напряжения.
— Нет, не закончил, — его взгляд скользнул по её фигуре. — Пальто. Снимай.
— Что? — Настя даже не улыбнулась.
— Пальто снимай, говорю. Это кашемир. Я покупал его в Милане. Ты пришла ко мне в куртке из полиэстера, в ней и уходи. Я не собираюсь спонсировать твой комфорт после развода. Это амортизация, дорогая моя. Ты его носила два сезона. Верни имущество владельцу.
Настя медленно расстегнула пуговицы. Ей не было холодно, ей было гадко, словно она испачкалась в чём-то липком и зловонном. Она сняла бежевое пальто, аккуратно свернула его и положила поверх горы отобранных вещей. Оставшись в тонком свитере, она зябко обхватила себя руками.
— Сапоги, — Вася указал пальцем на её ноги. — Итальянские. Подошва кожаная. Снимай.
Это был финал. Точка невозврата. Настя посмотрела на свои ноги, потом на дверь, за которой была свобода. Она скинула сапоги, оставшись в одних носках на холодном керамограните прихожей.
— У меня в пакете где-то были старые кеды, — спокойно сказала она, наклоняясь к развороченному чемодану. Она достала поношенные, видавшие виды кроссовки, в которых когда-то приехала в этот мавзолей чистоты.
Вася наблюдал за переобуванием с мстительным удовлетворением. Баланс сходился. Дебет с кредитом выравнивались.
— Телефон, — протянул он руку. — Айфон последней модели. Я плачу за него кредит. Давай сюда. Симку можешь забрать, она всё равно на твой паспорт оформлена, мне чужой цифровой мусор не нужен.
Настя достала телефон, вынула сим-карту и с глухим стуком положила гаджет на тумбу. Экран погас, как и её прошлая жизнь.
— Всё? — спросила она, застёгивая полегчавший чемодан. Теперь там остались только старые джинсы, пара футболок и бельё, купленное ещё до эры «Васиного процветания».
— Ключи, — Вася протянул ладонь. — И смотри, не поцарапай брелок, он серебряный.
Она положила связку ему в руку. Металл звякнул о металл. Вася тут же поднёс ключи к глазам, проверяя их на наличие грязи или повреждений, словно принимал смену на заводе.
— А теперь проваливай, — он нажал кнопку домофона, разблокируя дверь подъезда, и открыл входную дверь. — И запомни: ты сюда больше не войдёшь. Даже если будешь умирать под забором. Я меняю коды доступа сегодня же.
Настя взялась за ручку чемодана. Она не обернулась. Не посмотрела на квартиру, на эти идеальные стены, на этот мёртвый порядок.
— Знаешь, Вася, — сказала она тихо, уже стоя на пороге. — Ты победил. У тебя остались все твои вещи. Ты сохранил свой ламинат. Ты сберёг свои деньги. Ты — самый богатый нищий, которого я когда-либо видела. Живи со своим барахлом. Счастливо оставаться.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за ней не хлопнула. Вася поймал полотно рукой, чтобы не дай бог не повредить уплотнитель и не сбить настройки доводчика. Замок щёлкнул мягко, маслянисто, отрезая внешний мир от его стерильного царства.
Вася остался один. Он стоял в прихожей, окружённый трофеями: пальто, сапоги, телефон, духи. Всё вернулось на базу. Потери минимизированы. Он должен был чувствовать триумф, но внутри почему-то было гулко.
Он посмотрел на пол. Там, где стояла Настя в грязных уличных кедах, остался еле заметный след от пыли. Серый отпечаток несовершенного мира на его идеальном керамограните.
— Свинья, — прошептал Вася с облегчением. — Всё-таки наследила.
Он метнулся в ванную, схватил тряпку из микрофибры и средство для пола с нейтральным pH. Вернувшись в прихожую, он упал на колени и начал яростно, с остервенением тереть пятно. Он тёр и тёр, уничтожая последние следы присутствия живого человека в своей квартире.
Когда пятно исчезло, он выпрямился и огляделся. Тишина была абсолютной. Никто не шаркал, не дышал, не лил воду, не портил воздух. Вещи стояли на своих местах, замершие в вечном ожидании. Шкаф блестел. Зеркало отражало его одинокую фигуру.
Вася подошел к выключателю и погасил свет. В темноте он нащупал «Дайсон», который Настя бросила на кровать, и аккуратно, по миллиметру, уложил его в бархатный чехол. Теперь всё было идеально. Теперь никто не мешал ему любить свои вещи…
