— Ты вообще в курсе, что на накопительном счете ноль?
Наталья не кричала. Она стояла у кухонного стола, держа телефон экраном к мужу, словно предъявляла пропуск на режимный объект. Цифры в банковском приложении горели предательским красным цветом, но Сергея это, кажется, волновало меньше всего. Он сидел перед тарелкой с разогретым рагу, методично вымакивая хлебным мякишем остатки соуса. Жевал он медленно, с расстановкой, всем своим видом показывая, что процесс насыщения для него сейчас гораздо важнее каких-то там электронных циферок.
— Ну, в курсе, — наконец произнес он, проглотив кусок и даже не взглянув на жену. — Я снял. Смс-ка тебе не пришла, потому что я оповещения на свой номер перевел вчера. Чтобы ты раньше времени панику не разводила.
Наталья опустила руку с телефоном. Внутри у неё не оборвалось, не похолодело — просто включился режим ледяного спокойствия, который обычно наступал в моменты крайней опасности. Она отодвинула стул и села напротив мужа, глядя, как он тянется за солонкой.
— Сережа, там было шестьсот пятьдесят тысяч. Мы откладывали их четыре года. По пять, по десять тысяч с каждой зарплаты. Это «подушка» Ваньки. Репетиторы, курсы, платный семестр, если вдруг на бюджет не пройдет. Ты куда дел эти деньги? Машину решил поменять? Или в какие-то акции вложился?
Сергей усмехнулся, отломил еще кусок хлеба и посмотрел на Наталью так, словно объяснял несмышленому ребенку теорему Пифагора. В его взгляде читалось превосходство человека, который принял волевое решение и гордится этим.
— Какая машина, Наташ? Ты о чем вообще думаешь? О железках? Нет, я дело сделал. Большое, нужное дело. Матери сруб заказал. На дачу.
На кухне стало слышно, как гудит холодильник. Наталья моргнула, пытаясь переварить услышанное. Сруб. На дачу. Свекрови.
— Сруб? — переспросила она, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам. — Ты хочешь сказать, что ты вынул деньги из образования собственного сына, чтобы купить твоей матери… домик? У неё же есть дом. Старый, но крепкий щитовой дом, в котором мы прошлой весной крышу перекрывали.
— Да при чем тут дом! — Сергей раздраженно махнул рукой, едва не опрокинув солонку. — Баня, Наташа! Баня! Ты видела, в чем мать моется? Там же страх божий. Полы гнилые, грибок по стенам, печка дымит так, что угореть можно за пять минут. Она мне звонит в субботу, плачет. Говорит, Сереженька, я так хочу косточки погреть, а боюсь заходить туда. Стыдно, говорит, перед соседками. У Петровых баня из бруса, у Сидоровых — сауна с бассейном, а у неё — халупа черная.
Он вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула и, глядя жене прямо в глаза, выдал то, что, видимо, репетировал про себя весь день:
— Маме на даче нужна новая баня, старая совсем сгнила! Поэтому я взял деньги, которые мы копили сыну на институт! Парень он умный, сам поступит на бюджет, а если нет — пойдет в армию, мужиком станет! Родители — это святое! — заявил муж жене.
Наталья смотрела на него и видела не спутника жизни, а совершенно чужого человека. Чужого и опасного в своей тупой уверенности.
— Ты сейчас серьезно? — её голос стал сухим и шершавым. — Ты сравнил образование сына, его будущее, его карьеру с возможностью твоей матери похвастаться перед Петровыми и Сидоровыми? Сережа, Ваньке поступать через три месяца. Конкурс в политех огромный. Мы же договаривались: если он не добирает баллов на бюджет, мы оплачиваем первый год, а дальше он переводится. Это был наш план. Общий план.
— План-шман, — передразнил Сергей, ковыряя вилкой в зубах. — Вырастили неженку. «Платное отделение», «карьера». Я в его годы уже на заводе в две смены пахал, и ничего, не развалился. А он у тебя тяжелее мышки компьютерной ничего в руках не держал. Пусть головой думает, раз такой умный. Не поступит — значит, не судьба. Армия мозги быстро вправляет. Там из него дурь выбьют, научат родину любить и старших уважать. А то ишь, привык на всем готовом.
Наталья встала, подошла к окну. За стеклом серый вечер пожирал двор, детскую площадку, припаркованные машины. Ей хотелось открыть окно и вышвырнуть туда остатки здравого смысла, потому что в этой квартире ему больше не было места.
— Шестьсот пятьдесят тысяч на баню… — проговорила она, не оборачиваясь. — Это что за баня такая, Сережа? Из золотых слитков?
Муж оживился. Вопрос цены задел его за живое, но не как упрек, а как повод для гордости.
— О, это вещь! — он даже привстал, глаза загорелись фанатичным блеском. — Сруб шесть на четыре, плюс веранда два метра. Бревно — зимний лес, карельская сосна, диаметр двадцать четыре сантиметра! Ты понимаешь, что это такое? Это на века! Не та гнилушка, что отец строил тридцать лет назад из того, что с пилорамы украл. Фундамент — винтовые сваи, печь чугунная, «Гефест», обкладка талькохлоритом. Полок из африканского абаша, он не нагревается, жопу не жжет. Мать как узнала, какую я комплектацию выбрал, аж расплакалась от счастья. Говорит, сынок, ты у меня самый лучший.
Наталья медленно повернулась.
— Абаш? — переспросила она. — Ты купил полок из африканского дерева? В то время как у Ваньки ноутбук на ладан дышит, и он на нем курсовые пишет, молясь, чтобы тот не вырубился?
— Дался тебе этот ноутбук! — рявкнул Сергей, ударив ладонью по столу. — Ты узко мыслишь, Наташа. Баня — это недвижимость. Это вложение! Это здоровье матери! А ноутбук твой через год устареет и на помойку пойдет. И диплом этот его платный — тоже бумажка, которой подтереться можно, если мозгов нет. Я мужик, я решил. Деньги я заработал — я и трачу.
— Мы заработали, — тихо поправила Наталья. — Там была и моя премия за квартал, и мои отпускные, и деньги, что мои родители подарили нам на годовщину.
— Твои, мои — мы одна семья! — перебил Сергей, наливая себе чай и громко размешивая сахар. — Хватит делить. Бюджет общий, значит, и решения общие. Точнее, мои, как главы семьи. Я посчитал, что сейчас важнее поддержать мать. Она старая, ей жить осталось, может, всего ничего. А Ванька молодой, у него вся жизнь впереди, успеет еще наработаться и на свои хотелки заработать.
Он с шумом отхлебнул горячий чай, довольный своей несокрушимой логикой. Наталья смотрела на то, как двигается его кадык при глотании, и понимала: он действительно не видит проблемы. Для него это не предательство, а акт сыновнего героизма. Он купил себе статус хорошего сына ценой будущего собственного ребенка. И самое страшное — он уже заказал этот чертов сруб. Деньги ушли.
— Когда привезут? — спросила она чисто механически.
— Через две недели, — самодовольно сообщил Сергей. — Бригада приедет, за три дня соберут. Я отпуск возьму на неделю, поеду контролировать, чтобы косяков не наделали. Мать уже соседям растрезвонила, ждут не дождутся, когда стройка начнется. Так что назад дороги нет, Наташа. И не делай такое лицо, будто я пропил эти деньги. Я их в дело вложил.
— В дело… — эхом повторила Наталья. — Хорошо. Я поняла твою позицию.
Она вышла из кухни, оставив мужа наедине с его чаем и чувством выполненного долга. Разговор только начинался, но первый раунд она проиграла вчистую, просто потому что не ожидала удара в спину от человека, с которым прожила восемнадцать лет.
Наталья не ушла в комнату. Она замерла в дверном проеме, чувствуя, как холодная ярость сменяется горячей волной паники. План, который они выстраивали годами, рухнул за один вечер из-за прихоти пожилой женщины и глупого тщеславия её сына. Она вернулась к столу, резко выдвинула стул и села напротив мужа. Тот даже не вздрогнул, продолжая с наслаждением прихлебывать чай, словно празднуя победу в битве, о которой его противник даже не подозревал.
— Давай еще раз, — произнесла она твердым, не терпящим возражений тоном, от которого Сергей на секунду перестал жевать. — Ты говоришь про «гнилые полы» у мамы. Но мы же оба знаем, что в той бане можно мыться. Да, она старая. Да, там нет евроремонта. Но она функционирует. А вот образование Ваньки — это его билет в жизнь. Ты понимаешь, что в этом году проходной балл на бюджет вырос? Что даже с репетиторами, которых мы оплачивали последние полгода, гарантий нет никаких?
Сергей поморщился, словно у него заболел зуб. Ему было скучно слушать эти бабские причитания про баллы, ЕГЭ и прочую ерунду. В его картине мира всё было проще: мужик должен уметь работать руками, а голова — это так, приятное дополнение.
— Опять ты за своё, — протянул он лениво. — «Билет в жизнь», «гарантии»… Наташ, ты сама себя слышишь? Ты растишь из парня инвалида морального. Он у тебя шагу ступить не может без подстраховки. Репетиторы, курсы, теперь вот платное отделение на всякий случай. А может, хватит сопли ему вытирать? Пусть поборется. Пусть зубами этот бюджет выгрызает. А не выгрызет — значит, не очень-то и хотел.
Он откусил печенье, крошки посыпались на чистую скатерть, но он даже не подумал их смахнуть.
— И вообще, — продолжил он с набитым ртом, — что плохого в армии? Я служил, батя твой служил. Все нормальные мужики через это прошли. А твой Ванька что, особенный? Сахарный? Растает под дождем на плацу? Год в сапогах — это лучшая школа жизни. Вернется человеком, а не тем сутулым задохликом, который сейчас из комнаты не вылезает. Может, хоть кровать заправлять научится и картошку чистить.
Наталья смотрела на мужа и понимала, что он говорит это не ради воспитания сына. Он просто оправдывает своё воровство. Ему удобно считать сына «задохликом», чтобы не чувствовать вины за то, что он лишил его шанса.
— Ты называешь его задохликом? — тихо спросил она. — Твой сын — призер олимпиады по физике. Он ночами сидит над чертежами. Он хочет стать инженером-конструктором, строить мосты. А ты предлагаешь ему год маршировать и красить траву, просто потому что твоей маме захотелось попариться с комфортом? Сережа, это не педагогика. Это предательство.
— Не драматизируй! — рявкнул Сергей, и в его голосе прорезались визгливые нотки. — Какое предательство? Я что, его на улицу выгнал? Я просто расставил приоритеты. Мать — это прошлое и настоящее, она своё отпахала, она заслужила покой и удовольствие. А Ванька — это будущее, которое еще ничего не доказало. С чего я должен вкладывать полмиллиона в то, что может и не выгореть? Может, он бросит институт через год? А баня — она стоять будет лет пятьдесят.
Он вдруг оживился, вспомнив детали своего заказа, и его лицо снова приобрело мечтательное выражение, совершенно неуместное в этой напряженной атмосфере.
— Ты просто не видела проект, Наташ. Там не просто сруб. Я заказал еще и комнату отдыха с панорамным окном. Представляешь? Сидишь после парной, пьешь чай, а перед тобой — яблони цветут. Мать всегда о таком мечтала. И душевая кабина там будет нормальная, с гидромассажем, чтобы ей в тазиках не корячиться. Водопровод зимний проведем, септик я уже договорился копать. Всё по уму, «под ключ». Чтобы соседи, эти Петровы с их каркасником, от зависти лопнули. Мама говорит, они уже косятся, спрашивают, откуда деньги. А она гордо так отвечает: «Сын заработал, сын заботится!».
Наталья слушала это перечисление опций — панорамное окно, гидромассаж, септик — и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это была не просто баня. Это был памятник тщеславию. Роскошная игрушка посреди шести соток с грядками, купленная ценой будущего их ребенка.
— Гидромассаж… — повторила она мертво. — Ты купил гидромассаж на дачу, где мы бываем три месяца в году. А Ванька ходит в куртке, у которой рукава коротки, потому что мы экономили. Мы откладывали каждую копейку. Я не купила себе зимние сапоги в прошлом году, ходила в осенних, чтобы положить лишние пять тысяч на этот счет. А ты… ты спустил всё на «пыль в глаза» соседям.
Сергей грохнул кружкой об стол так, что чай выплеснулся на скатерть темной лужей.
— Да что ты заладила: «Ванька, Ванька»! — заорал он, багровея. — Твой Ванька — здоровый лоб! Пусть идет вагоны разгружать, если ему на куртку не хватает! Я в его годы уже семью кормил! А он у тебя только «дай» знает. «Мама, дай на кино», «папа, дай на новый телефон». Хватит! Лавочка закрыта. Я мужик в доме, я решаю, куда идут финансы. Мать попросила — я сделал. Точка. И если ты еще хоть слово скажешь против матери, мы с тобой по-другому поговорим.
Он встал, возвышаясь над ней грузной глыбой, пытаясь задавить авторитетом, которого на самом деле давно не было. Была только грубая сила и упрямство.
— Значит, так, — процедил он, нависая над столом. — Деньги уплачены. Бригада заезжает в понедельник. Я еду с ними. А ты займись сыном. Пусть учит свои формулы лучше, раз такой умный. Не поступит — военкомат рядом, дорогу покажу. И не смей портить матери радость своим кислым лицом. Она, между прочим, нас всех на шашлыки пригласила, обмывать стройку. Чтобы улыбалась и благодарила, поняла?
Наталья посмотрела на расплывающееся пятно чая на скатерти. Оно было похоже на грязную кляксу, которая расползалась всё шире, захватывая чистое пространство. Точно так же поступок мужа сейчас расползался по их жизни, пачкая всё, к чему прикасался.
— Я поняла тебя, Сережа, — сказала она тихо, но в её голосе больше не было паники. Только холодный, звенящий расчет. — Ты всё очень доходчиво объяснил. Панорамное окно важнее диплома. Гидромассаж важнее карьеры. Твоя мама важнее нас всех.
— Вот и умница, — буркнул Сергей, решив, что жена смирилась и приняла его правоту. Он не заметил, как в её глазах погас тот теплый свет, который грел его все эти годы, уступив место ледяной пустоте. — Давай, убери тут со стола. Я пойду телевизор посмотрю, там футбол начинается.
Он вышел из кухни, шаркая тапками, уверенный в своей непогрешимости. Наталья осталась сидеть одна. Тишина квартиры давила на уши. Где-то в соседней комнате, за закрытой дверью, сидел её сын, окруженный учебниками, и даже не подозревал, что его отец только что спустил его будущее в канализацию еще не построенного септика.
— Мам, у нас есть что-нибудь от головы? — дверь комнаты тихонько скрипнула, и в коридоре показался Ваня.
Он выглядел уставшим до прозрачности: под глазами залегли темные тени, волосы были взлохмачены, а на переносице краснел след от очков. В одной руке он держал пустую чашку, в другой — толстую тетрадь с конспектами. Сын стоял на пороге кухни, щурясь от яркого света, и казался совсем юным и беззащитным перед надвигающейся бурей, о которой он еще не знал.
Сергей, услышав голос сына, даже не повернул головы от телевизора, где комментатор захлебывался восторгом по поводу забитого гола. Он сидел, широко расставив ноги, царь горы в своих линялых трениках, и самодовольная ухмылка не сходила с его лица.
— От головы? — переспросил он, не отрывая взгляда от экрана. — А чему там болеть-то? Кости не болят. Ты же у нас мозги напрягаешь, а не мешки ворочаешь. Вот пошел бы на стройку летом, как я предлагал, узнал бы, что такое настоящая усталость. А то сидишь, как сыч в норе, только электричество жжешь.
Ваня растерянно моргнул. Он привык к отцовским подколкам, но сегодня в голосе Сергея звенела какая-то особенная, злая веселость. Парень перевел взгляд на мать, и Наталья увидела в его глазах немой вопрос. Ей захотелось закрыть его собой, спрятать обратно в комнату, лишь бы он не слышал того, что сейчас неизбежно должно было прозвучать.
— Пап, я вообще-то к экзаменам готовлюсь, — спокойно, но с достоинством ответил Ваня, проходя к шкафчику с аптечкой. — У меня завтра пробник по физике.
— Физика-шмизика, — передразнил Сергей, наконец соизволив повернуть голову к сыну. В его взгляде не было ни капли отцовской теплоты, только холодный оценивающий прищур. — Кому она нужна, твоя физика? В окопе интегралы не помогут. Там лопата нужна и умение быстро бегать.
Наталья замерла с полотенцем в руках. Она видела, как напряглась спина сына.
— При чем тут окоп? — Ваня достал блистер с таблетками, выдавил одну и запил водой прямо из-под крана. — Я поступаю на инженерный. Мы же обсуждали. Если баллов не хватит на бюджет, пойду на платное, буду подрабатывать…
— А вот тут, сынок, стоп, — громко перебил его Сергей, выключая звук на телевизоре. В наступившей тишине его голос прозвучал как приговор. — Никакого платного не будет. Лавочка закрыта. Финансы перераспределены на более важные нужды.
Ваня медленно повернулся. Вода капала с его подбородка, но он не вытирал её.
— В смысле? — его голос дрогнул. — Мы же копили. Там деньги на счете… Мам?
Он посмотрел на Наталью, и этот взгляд, полный надежды и страха, резанул её по сердцу больнее любого ножа. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, объяснить, смягчить удар, но Сергей опередил её. Он явно наслаждался моментом, упиваясь своей властью вершить судьбы.
— Мать тут ни при чем, — заявил он, вставая с дивана и подходя к сыну вплотную. Сергей был выше и шире в плечах, и сейчас он использовал это преимущество, нависая над худым подростком. — Я принял решение. Деньги ушли на строительство бани для бабушки. Ей нужнее. Она старый человек, ей кости греть надо. А ты молодой, здоровый лось. Своими силами должен пробиваться, а не на папиной шее в рай въезжать.
Ваня побледнел так, что веснушки на носу, казалось, стали чёрными. Он прислонился спиной к холодильнику, словно ноги перестали держать.
— То есть как — бани? — прошептал он, переводя взгляд с отца на мать. — Пап, ты шутишь? У меня же экзамены. Если я на бюджет не пройду, я в армию загремлю. Ты это понимаешь? Я год потеряю. Я готовился, я репетиторов… мы же договаривались.
Сергей фыркнул, словно услышал нелепую шутку. Он подошел к столу, взял яблоко и с хрустом откусил, наслаждаясь своей властью и растерянностью сына.
— Год он потеряет! Ой, трагедия! — он говорил с набитым ртом, брызгая слюной. — Я два года потерял, и ничего, человеком стал. А ты что, особенный? Вон, посмотри на себя в зеркало. Плечи узкие, ручки тонкие, глаза от монитора красные. Тебе армия только на пользу пойдет. Мужика из тебя сделают, а не это вот недоразумение. Научишься кровать заправлять, картошку чистить, старших уважать. А то ишь, привык на всём готовом.
— Сережа! — не выдержала Наталья. Её голос сорвался на крик. — Прекрати немедленно! Ты унижаешь собственного сына! Он учится сутками, он олимпиады выигрывает! А ты… ты просто завидуешь ему, потому что сам дальше ПТУ не пошел!
Сергей резко развернулся к жене. Яблоко полетело в раковину, глухо стукнув о нержавейку. Его лицо пошло красными пятнами.
— Я завидую?! — заорал он так, что зазвенела посуда в шкафу. — Да чему тут завидовать? Этому задохлику, который гвоздя забить не может? Я жизнь знаю, я семью содержу! А он — нахлебник! И ты его таким сделала, своим сюсюканьем! «Ванюша устал», «Ванюше надо учиться». Тьфу!
Он снова повернулся к сыну, ткнув пальцем ему в грудь. Ваня отшатнулся, но взгляд не отвел. В его глазах, за стеклами очков, впервые зажглось что-то жесткое, взрослое.
— Слушай сюда, студент, — процедил Сергей, понизив голос до угрожающего шепота. — Денег нет. Всё. Забудь. Хочешь учиться — поступай сам. Не поступишь — военкомат тебя с руками оторвет. А бабушке баня нужнее. Она меня вырастила, она ночей не спала, пока я маленький был. А ты для неё что сделал? Открытку на Восьмое марта нарисовал? Смешно.
Ваня молчал. Он смотрел на отца так, словно видел его впервые. Не как на строгого родителя, а как на чужого, враждебного человека, который ворвался в их дом и диктует свои безумные правила.
— Я понял, — тихо сказал сын. Его голос был странно спокойным, лишенным детских интонаций. — Бабушке нужнее. Хорошо.
Он медленно, подчеркнуто аккуратно положил пустую кружку на стол.
— Только знаешь, пап, — Ваня поднял голову, и в его взгляде Сергей с удивлением увидел не страх, а брезгливость. — Бабушка мне вчера звонила. Спрашивала, как дела с подготовкой. Сказала, что молится за меня. А ты… ты просто использовал её, чтобы потешить свое эго. Ты не о ней заботишься. Ты просто хочешь, чтобы перед соседями было чем похвастаться. «Сруб из карельской сосны», да? «Абаш»? Я слышал, как ты по телефону хвастался дяде Вите.
Лицо Сергея вытянулось. Он не ожидал такого отпора. Сын попал в точку, и это взбесило его еще больше.
— Да как ты смеешь, щенок! — рявкнул он, замахиваясь. — Я тебя породил, я тебя и…
— Не надо, пап, — Ваня даже не дернулся. — Бить будешь? Давай. Только это ничего не изменит. Денег ты не вернешь, я знаю. Но и уважения моего ты больше не увидишь. Никогда.
В кухне повисла звенящая тишина. Наталья стояла, прижав руки к груди, и смотрела на сына с гордостью и ужасом одновременно. Она понимала, что прямо сейчас, в эту секунду, детство Вани закончилось. Его убил собственный отец ради кучки бревен.
Сергей опустил руку. Слова сына ударили его больнее, чем он ожидал, но признать поражение он не мог. Его ущемленное самолюбие требовало выхода.
— Ну и вали в свою комнату! — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Умный больно стал. Посмотрим, как ты запоешь, когда в сапогах плац топтать будешь. Там быстро спесь собьют.
Ваня молча развернулся и вышел. Дверь в его комнату закрылась тихо, без хлопка, но этот звук показался Наталье громче пушечного выстрела. Она посмотрела на сгорбленную спину мужа и поняла: это конец. Не просто скандал, не ссора. Это точка невозврата.
— Ты доволен? — спросила она ледяным тоном, от которого у Сергея по спине пробежали мурашки. — Ты только что потерял сына. Навсегда. И никакая баня, никакой сруб тебе этого не заменят.
Сергей не ответил. Он смотрел в темное окно, где отражалась кухня — уютная, теплая, но теперь совершенно пустая и мертвая. Внутри него начинал шевелиться неприятный холодок сомнения, но он тут же задавил его привычной злостью. Он мужик. Он прав. А они… они еще приползут. Куда они денутся.
Август выдался жарким, душным, словно природа решила выжечь всё, что накопилось за год. На дачном участке пахло разогретой смолой, укропом и дорогим антисептиком для дерева. Новенькая баня сияла на солнце янтарным боком, затмевая собой и старый домик, и покосившийся забор, и грядки с кабачками. Она стояла посреди участка как инородное тело, как космический корабль, приземлившийся в огороде пенсионерки.
Сергей ходил вокруг своего детища гоголем. На нем была новая футболка с надписью «Царь, просто царь», а в руке дымился шампур с шашлыком.
— Ну что, Петрович, съел? — крикнул он через забор соседу, который копался в картошке. — Видал, какой фасад? Лиственница! А внутри — сказка. Ты заходи, не стесняйся, покажу, как люди жить должны.
Сосед хмуро кивнул и отвернулся. Триумф был полным. Баня стояла, сверкала панорамным окном, в котором отражались облака, и Сергей чувствовал себя вершителем судеб. Он построил, он смог, он доказал.
В старом доме, в тесной комнатке, Наталья застегивала молнию на большой спортивной сумке. Ваня молча складывал учебники в коробку. Они не разговаривали — всё было сказано еще в мае, в тот самый вечер. Последние три месяца они жили в одной квартире как соседи, вежливо обходя друг друга в коридоре.
— Вань, ты всё взял? — тихо спросила Наталья, оглядывая комнату, где они проводили каждое лето последние десять лет.
— Да, мам. Ноутбук, документы. Бабушке я сказал, что мы уезжаем.
— Хорошо. Пойдем.
Они вышли на крыльцо. Сергей, увидев жену и сына с сумками, даже не перестала жевать мясо. Он был уверен, что это очередной «демарш», попытка напугать его, главу семьи.
— Куда намылились? — лениво спросил он, откусывая кусок лаваша. — Я баню затопил. Сейчас мать придет, первый пар снимать будем. Давайте, бросайте свои баулы, идите стол накрывать. Праздник же!
Наталья подошла к калитке. За ней уже стояло вызванное такси.
— Мы не будем париться, Сережа, — сказала она ровным, спокойным голосом, в котором не было ни злости, ни обиды, только усталость. — Мы уезжаем. Совсем. На развод я подала, повестка тебе придет по прописке.
Сергей замер. Кусок мяса встал поперек горла.
— Ты чего несешь? Какой развод? Из-за бани? Наташ, ты дура? Я же для семьи старался! Это же капитал!
В этот момент скрипнула дверь старого дома, и на крыльцо вышла Мария Ильинична. Она была в своем стареньком цветастом халате, опиралась на палочку. Мать Сергея выглядела не радостной, а какой-то сжавшейся, маленькой. Она медленно спустилась по ступенькам и подошла к сыну.
— Сережа, — позвала она тихо.
— Мам, ну скажи ты ей! — взмолился Сергей, указывая шампуром на жену. — Собралась уходить, семью рушить из-за денег! Я ей дворец построил, а она нос воротит!
Мария Ильинична посмотрела на сверкающий сруб, потом на внука, который стоял у машины, опустив голову.
— Ванька, поди сюда, — позвала она.
Сын подошел, поправил очки. Бабушка взяла его за руку, её сухая ладонь дрожала.
— Ты поступил, внучек?
— Поступил, ба, — кивнул Ваня, и в его голосе прозвучала сдержанная гордость. — На бюджет не прошел, трех баллов не хватило. Но я на вечернее подал, там дешевле. И работу нашел, в сервисе компьютерном. Буду днем работать, вечером учиться. Справлюсь.
Сергей фыркнул:
— Ну вот! Я же говорил! Сам пробился! Мужик! А вы панику разводили. Видишь, мать, всё уладилось. И баня есть, и парень при деле.
Мария Ильинична медленно повернула голову к сыну. В её выцветших глазах стояли слезы, но взгляд был тяжелым, как могильная плита.
— Ты, сынок, дурак, — сказала она отчетливо, так, что слышно было даже соседу Петровичу. — Какой же ты дурак, Сережа.
Улыбка сползла с лица Сергея, как старая штукатурка.
— Мам, ты чего? Я же для тебя… Абаш, лиственница…
— Для меня? — перебила она, стукнув палкой о землю. — Ты у ребенка будущее украл, чтобы передо мной хвостом вилять? Ты думаешь, я в эту баню войду? Да я лучше в корыте мыться буду до смерти, чем в этот сруб зайду. Он же на слезах внука построен. Там же дышать нечем будет от стыда!
Она отпустила руку Вани и подтолкнула его к матери.
— Поезжай, Ванечка. Поезжай, Наташа. Нечего вам тут делать. А ты, Сережа, стой и любуйся. Один.
— Мам, да ты что… — Сергей растерянно оглянулся на свое творение. — Это же полмиллиона! Это же на века!
— Вот и живи в ней, — отрезала мать и, развернувшись, побрела обратно в старый дом, сгорбившись еще сильнее, будто этот сруб давил ей на плечи своей тяжестью.
Наталья села в такси. Ваня сел рядом, не оглядываясь. Хлопнула дверца, взвизгнул мотор, и машина, подняв столб пыли, скрылась за поворотом дачного проселка.
Сергей остался стоять посреди участка. В одной руке у него был остывший шашлык, в другой — пустой стакан. Тишина навалилась на него ватным одеялом. Новенькая баня смотрела на него черным провалом панорамного окна, красивого, дорогого и абсолютно мертвого.
Он подошел к срубу, провел ладонью по теплому бревну. Идеальная шлифовка. Ни сучка, ни задоринки. Мечта, а не баня.
— Ну и дуры, — прошептал он, пытаясь вернуть прежнюю уверенность, но голос предательски дрогнул. — Ничего вы не понимаете в жизни.
Он сел на ступеньку роскошной веранды из лиственницы. Солнце садилось, заливая участок кроваво-красным светом. Соседи за забором тихо переговаривались, звякали вилки. Там была жизнь. А здесь, рядом с шедевром деревянного зодчества, было холодно и пусто.
Сергей отшвырнул шампур в траву, обхватил голову руками и впервые за много лет почувствовал, как в горле встал горький, царапающий ком. Баня была великолепна. Только мыться в ней было некому…
