— Что за чёрт?
Дверь открылась бесшумно, словно петли были только что смазаны маслом. Ольга переступила порог собственной квартиры и замерла. Привычный запах дома — тонкая смесь кофейных зерен, дорогого парфюма и старой бумаги — исчез. Вместо него в нос ударил резкий, химический дух дешевой хлорки и лимонного освежителя воздуха, от которого мгновенно заслезились глаза. Этот запах напоминал не уютное семейное гнездо, а процедурный кабинет в районной поликлинике перед приходом санэпидемстанции.
В прихожей было пугающе пусто. Исчезла привычная горка обуви у двери, пропал зонт, висевший на ручке шкафа. Даже коврик лежал строго перпендикулярно порогу, будто его вымеряли по линейке. У Ольги внутри все сжалось в тугой ледяной ком. Она медленно разулась, поставив ботинки на пустую полку, и прошла в комнату, боясь дышать.
Её рабочий стол, её святая святых, её творческая лаборатория, где рождались проекты загородных домов и интерьеры элитных ресторанов, был пуст. Абсолютно, стерильно пуст.
Утром, уходя на встречу с заказчиком, она оставила там, как выражалась свекровь, «творческий бедлам». Но для Ольги это был порядок: рулоны кальки, дорогие японские маркеры, разложенные по градиенту, стопки референсов и, главное, три планшета с чистовыми эскизами, над которыми она корпела последние полгода. Сейчас полированная поверхность стола блестела так, словно над ней трудилась бригада клинеров. Ни пылинки. Ни бумажки. Даже монитор был протерт влажной тряпкой, оставившей на матовом покрытии жирные радужные разводы.
Ольга провела ладонью по холодному дереву. Пустота обожгла пальцы.
— Витя! — её голос сорвался на визг, отразившись от голых стен.
В гостиной на диване зашевелилась гора подушек. Виктор лениво потянулся, отложил пульт и с недовольным видом повернул голову в сторону жены. Он выглядел расслабленным и сытым, человеком, у которого выходной удался на славу.
— Чего ты орешь с порога? — он зевнул, почесывая живот под растянутой домашней футболкой. — Пришла? Мать просила передать, что ужин в холодильнике, в контейнерах. Все подписано, чтобы ты не перепутала.
Ольга в два прыжка оказалась рядом с ним. Её трясло. Она схватила пульт, лежащий на подлокотнике, и с силой швырнула его на другой конец дивана. Виктор дернулся, наконец-то заметив состояние жены.
— Где мои эскизы?! Твоя мать выбросила их в мусорку?! Да это моя работа за полгода! Кто дал ей право проводить ревизию на моем письменном столе? Забери у неё ключи немедленно! Если она еще раз придет сюда, пока я на работе, и тронет хоть одну мою бумажку, я сменю замки, и ты сам домой не попадешь!
Виктор нахмурился, принимая защитную позу. Он терпеть не мог, когда Ольга начинала «истерить» из-за пустяков.
— Оля, успокойся. Мама приехала помочь. Ты же вечно занята, дома срач, пыль клубами по углам катается. Человек потратил свой законный выходной, чтобы вымыть нам полы и разобрать завалы, а ты вместо «спасибо» устраиваешь сцену.
— Завалы?! — Ольга задохнулась от возмущения. — Ты называешь утвержденный проект завалами? Там лежали оригиналы, Витя! Оригиналы с правками, которые я должна оцифровать сегодня ночью! Где они сейчас?!
— Ну откуда я знаю? — Виктор раздраженно пожал плечами, вставая с дивана, чтобы увеличить дистанцию. — Мама сказала, что навела порядок на столе. Там, говорит, куча какой-то макулатуры валялась, огрызки карандашей, бумажки мятые, черновики. Она все собрала и рассортировала. Радуйся, теперь хоть стол на стол похож, а не на свалку макулатуры.
— Забери у неё ключи, я сказала! — заорала Ольга, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Если она еще раз придет сюда, пока я на работе, и тронет хоть одну мою бумажку, я сменю замки, и ты сам домой не попадешь! Ты меня понял?!
— Ты больная? — Виктор покрутил пальцем у виска. — Матери ключи не давать? Она, между прочим, о нас заботится. Ты посмотри, как паркет блестит! А окна? Ты когда последний раз окна мыла? Год назад? Мать все вылизала, пока ты своими картинками занималась.
Ольга схватила себя за волосы, готовая завыть. Стена непонимания была такой плотной, что о неё можно было разбиться насмерть. Для него, как и для его матери, её работа была просто «картинками», несерьезным хобби, которое только создавало грязь.
— Куда она дела мусор? — спросила Ольга ледяным тоном, от которого у Виктора пробежал холодок по спине. Она резко сменила гнев на пугающую деловитость.
— Что?
— Мусор, Витя! Куда твоя мать дела пакеты с так называемой макулатурой? Она их вынесла?
Виктор замялся, оглядываясь на коридор.
— Да вроде нет еще… Она сказала, мешки тяжелые, оставила у двери. Хотела, чтобы я вынес, когда проснусь, а сама в магазин ушла. За какой-то полиролью для мебели, сказала, что твой шкаф слишком тусклый.
Ольга не стала слушать дальше. Она развернулась на каблуках и бросилась в прихожую. Там, выстроившись в ряд, словно солдаты почетного караула, стояли три огромных черных мусорных пакета. Они были набиты битком и завязаны аккуратными, тугими узлами — Тамара Павловна даже мусор упаковывала с педантичностью маньяка.
Ольга подлетела к пакетам. От них пахло сыростью и безнадежностью. Она пнула первый, он был мягким. Второй отозвался глухим шуршанием плотной бумаги.
— Не трогай! — крикнул Виктор, выходя из комнаты. — Ты что, собралась в мусоре копаться? Оля, это уже клиника! Мать придет с минуты на минуту, не позорь меня!
Но Ольга его уже не слышала. Она схватила тяжелый черный мешок и поволокла его на кухню, оставляя на идеально вымытом полу грязные, мокрые следы. Война была объявлена, и пленных она брать не собиралась.
Черный полиэтилен с противным скрипом проехался по свежевымытому ламинату, оставляя за собой влажную, мутную полосу. Ольга тащила мешок волоком, не заботясь о том, что он может порваться. Её дыхание было тяжелым, прерывистым, словно она только что пробежала марафон, хотя прошла всего лишь пару метров от прихожей до кухни.
Виктор, застывший в дверном проеме, смотрел на это действо с брезгливой гримасой, в которой смешались испуг и отвращение.
— Оля, ты совсем спятила? — его голос звучал визгливо. — Ты что творишь? Мать полдня на коленях ползала, каждый угол вымывала, а ты тащишь эту дрянь обратно! Поставь на место!
Ольга не ответила. Она рывком подняла тяжелый мешок и с глухим стуком водрузила его прямо на середину обеденного стола, покрытого накрахмаленной кружевной скатертью — гордостью Тамары Павловны. Белая ткань тут же потемнела, впитывая влагу со дна пакета.
— Скатерть! — взвыл Виктор, дернувшись вперед, но наткнулся на взгляд жены. В её глазах не было ни истерики, ни слез. Там была холодная, расчетливая ярость хирурга, готового к ампутации без наркоза.
Ольга схватила с подставки самый большой кухонный нож. Лезвие блеснуло в свете люстры. Виктор отшатнулся, инстинктивно прикрывая живот руками, но Ольга даже не посмотрела в его сторону. Одним резким движением она вспорола туго набитое брюхо пакета от узла до самого дна.
Запах ударил в нос мгновенно — густой, сладковатый смрад гниющих картофельных очистков, прокисшего супа и сырости, смешанный с ароматом кофейной гущи. Содержимое мешка лениво, как оползень, поползло наружу, расползаясь по белоснежной ткани.
— Господи, какая мерзость… — прошептал Виктор, зажимая нос ладонью. — Ты превратила кухню в помойку. Ты больная, Оля, тебе лечиться надо.
Ольга не слушала. Она запустила обе руки в эту зловонную кучу, не обращая внимания на то, что жирная жижа пачкает рукава её дорогой блузки. Она рылась в мусоре с остервенением археолога, знающего, что под слоем грязи лежит золото Трои.
Её пальцы наткнулись на что-то плотное и склизкое. Она выдернула из кучи очистков лист ватмана. Это был фасад загородного дома, над которым она сидела последние две недели, выверяя каждую линию, каждый штрих тени. Теперь по центру листа расплывалось огромное бурое пятно от свекольного сока, а угол был безнадежно разорван и испачкан чем-то жирным.
— Вот это, — Ольга ткнула грязным, воняющим листом в лицо мужу, заставив того отпрянуть к холодильнику. — По-твоему, это мусор? Это деньги, Витя. Это наш отпуск, это твой новый ноутбук, который ты так хотел. Это моя репутация.
Виктор брезгливо отмахнулся, словно от назойливой мухи.
— Ну испачкалось, ну и что? — буркнул он, стараясь не смотреть на испорченный чертеж. — Высохнет — перерисуешь. Или на компьютере распечатаешь. Чего драму устраивать из-за бумажки? Мать же не знала, что это важно. Для неё это просто куча хлама на столе. У нормальных людей документы в папках лежат, а не валяются где попало.
Ольга отшвырнула испорченный лист на пол и снова нырнула руками в мусор. На пол полетели пустые пачки из-под сигарет, использованные чайные пакетики, комки влажных салфеток.
— Не знала? — тихо переспросила она, выуживая из недр пакета смятый в тугой комок эскиз интерьера гостиной. Бумага была пропитана маслом и стала полупрозрачной. — Витя, она прекрасно знала, что я архитектор. Она видела эти тубусы сто раз. Она просто решила, что её понятие о порядке важнее моей работы.
— Да она помочь хотела! — Виктор уже не сдерживался, его лицо покраснело. — Ты вечно занята, дома бардак! Она пришла, увидела свинарник и убрала. А ты вместо благодарности роешься в помоях как бомжиха и позоришь меня! Хорошо, что она этого не видит!
— Порядок… — Ольга разогнулась. Её руки тряслись, с пальцев капала грязная вода на идеально вымытый пол. — Ты называешь порядком уничтожение чужого труда? Ты хоть понимаешь, что здесь, в этом пакете, лежит полгода моей жизни?
— Да кому нужна твоя жизнь, если дома пройти негде?! — заорал Виктор, окончательно теряя терпение. — Мать права была, ты плохая хозяйка! У тебя на столе черт ногу сломит! Карандаши, обрезки, ластики… Это мусор, Оля! Обычный мусор! И то, что ты сейчас устроила, — это просто истерика эгоистки!
Ольга замерла. Слова мужа ударили больнее, чем вид испорченных чертежей. Он искренне не понимал. Для него, как и для его матери, её работа не существовала. Были только «картинки», которые мешали вытирать пыль.
Она молча вытащила из пакета еще один ком — это были расчеты нагрузок, сделанные от руки в единственном экземпляре. Чернила потекли, превратив цифры в синие разводы.
— Ты сейчас поможешь мне это разобрать, — сказала она голосом, лишенным интонаций. — Ты встанешь рядом и будешь искать каждый клочок бумаги, который твоя мать решила утилизировать.
— Я?! — Виктор нервно хохотнул. — Я к этому дерьму не прикоснусь. Сама развела свинарник, сама и копайся. Я пойду встречу маму, помогу ей сумки донести. А ты, пока мы не пришли, убери все это. И скатерть постирай. Если мама увидит, что ты сделала с её подарком, у неё сердце прихватит.
Он демонстративно отвернулся и направился в прихожую, переступая через валяющийся на полу испорченный чертеж, даже не пытаясь его обойти. Его ботинок оставил грязный след прямо на лицевой стороне проекта.
Ольга осталась стоять посреди кухни. Вокруг неё, на полу, на столе, на стульях, были разбросаны остатки её профессиональной гордости, смешанные с бытовыми отходами. Запах гнили становился невыносимым, но еще невыносимее было ощущение тотального, абсолютного одиночества.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Ольга подняла голову. Взгляд её упал на грязную лужу на столе, стекающую на пол. Внутри что-то щелкнуло, словно перегорел предохранитель, отвечающий за терпение и здравый смысл. Время переговоров закончилось. Началось время выжженной земли.
Дверь распахнулась, и в квартиру ворвался сквозняк, смешавший запах хлорки, кухонных отбросов и сладких, удушливых духов «Красная Москва». Слышно было, как в прихожей стукнули об пол тяжелые пакеты с продуктами.
— Витенька, ты представляешь, в «Хозяйственном» была скидка на те самые губки! — голос Тамары Павловны звенел колокольчиком, полным самодовольства. — Я взяла сразу три упаковки. Теперь у нас раковина всегда будет сиять, как…
Она осеклась на полуслове, войдя в кухню.
Улыбка, приклеенная к ее лицу, сползла, обнажая гримасу искреннего ужаса. Тамара Павловна застыла в дверях, выронив из рук новую упаковку с полиролью. Пластиковая бутылка глухо ударилась о пол и покатилась к ногам Ольги.
Посреди идеально вымытой кухни, на ее любимой, белоснежной, кружевной скатерти, возвышалась гора гниющих очистков, мокрых чайных пакетиков и размокшей бумаги. Ольга стояла рядом, сжимая в руке грязный, покрытый жирными пятнами лист ватмана. С ее пальцев на пол капала мутная вода.
— Господи Иисусе… — выдохнула свекровь, прижимая ладони к груди. — Оля, ты что, умом тронулась? Ты что натворила?! Это же скатерть! Я ее крахмалила! Я ее отбеливала два часа!
Виктор, протиснувшийся следом за матерью, тут же встал в боевую стойку, словно цепной пес, защищающий хозяйку.
— Я же говорил! — взвизгнул он, тыча пальцем в жену. — Мам, ты посмотри! Она специально! Она вытащила мусор из пакета и вывалила на стол! Назло тебе!
Ольга медленно подняла голову. Ее глаза были сухими и страшными. Она шагнула к свекрови, протягивая ей испорченный чертеж.
— Назло? — переспросила она тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Тамара Павловна, посмотрите сюда. Внимательно посмотрите. Что это?
Свекровь брезгливо отшатнулась, сморщив нос, будто ей поднесли дохлую крысу.
— Убери от меня эту гадость! — взвизгнула она. — Это грязь! Мусор! Ты превратила кухню в помойку!
— Это не мусор, — Ольга тряхнула листом так, что брызги полетели на идеально выглаженную блузку свекрови. — Это план разводки электрики для коттеджа. Это моя работа. Вы зачем зашли в мой кабинет? Кто вам разрешил трогать вещи на моем столе?
Тамара Павловна выпрямилась, раздувая ноздри. Страх за скатерть сменился праведным гневом хозяйки, чей труд не оценили.
— Я наводила порядок! — отчеканила она, глядя на невестку с нескрываемым презрением. — У тебя там черт ногу сломит! Какие-то бумажки, огрызки, все в кучу свалено. Пыль вековая! У нормальной женщины на столе должно быть чисто, а у тебя свинарник, как у подростка. Я думала, это черновики, которые ты выбросить забыла. Откуда мне знать, что ты свои каракули хранишь годами?
— Каракули? — Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — На этом листе стояла печать согласования. Вы выбросили не просто бумагу, вы выбросили документ. Вы хоть понимаете, что натворили?
— Ой, не надо преувеличивать! — махнула рукой свекровь, проходя к раковине и демонстративно отворачиваясь. — Напечатаешь еще раз. Великая важность — бумажки разрисованные. А вот скатерть ты мне испортила безнадежно. Пятна от свеклы теперь ничем не выведешь. Витя, ты видишь, какая она неблагодарная? Я ей квартиру вылизала, дышать стало легче, а она мне — мусор на стол!
Виктор подошел к матери и обнял ее за плечи, бросая на жену взгляд, полный ненависти.
— Оля, немедленно убери это все, — процедил он сквозь зубы. — И извинись перед мамой. Сейчас же.
— Извиниться? — Ольга нервно рассмеялась. Смех вышел лающим, злым. — Она уничтожила мой труд, лишила нас денег, а я должна извиняться за скатерть?
— Ты должна извиниться за свое хамство! — рявкнула Тамара Павловна, резко поворачиваясь. — Я мать твоего мужа! Я старше тебя! Я хотела как лучше! Я выгребла из твоей комнаты три мешка хлама! Там лежали какие-то обрезки, засохшие фломастеры…
— Это были макетные ножи и профессиональные маркеры! — заорала Ольга, теряя контроль. — Каждый из них стоит как ваша пенсия! Вы выбросили их, потому что они вам «не понравились»?
— Они валялись без колпачков! — парировала свекровь, ничуть не смутившись. — Выглядели как мусор. Я не обязана разбираться в твоих цацках. Если вещь дорога — она лежит на месте, в шкафу, а не валяется на столе в пыли. Ты сама виновата. Развела бардак — получай результат.
Виктор шагнул к столу и с силой смахнул остатки мусора и чертежей на пол. Чашка с кофейной гущей разбилась, осколки разлетелись по кухне, смешиваясь с бумажной кашей.
— Хватит! — гаркнул он. — Я не позволю тебе орать на мать в моем доме! Ты сейчас же заткнешься, все уберешь и пойдешь в свою комнату. И чтобы я не слышал ни слова про твои дурацкие рисунки. Мама права: если бы это было что-то важное, ты бы не разбрасывала это где попало.
Ольга смотрела на них. На мужа, чье лицо перекосило от злобы. На свекровь, которая стояла с гордо поднятой головой, чувствуя свою полную безнаказанность и правоту. Они были единым фронтом. Стеной, пробить которую невозможно ни логикой, ни мольбами, ни слезами.
Они искренне считали, что правы. Для них чистота пола была важнее её карьеры. Для них её работа была блажью, а её чувства — истерикой.
Ольга опустила руку с грязным чертежом. Лист выскользнул из пальцев и шлепнулся в общую кучу на полу. Внутри нее наступила звенящая, ледяная пустота. Больше не хотелось кричать. Не хотелось доказывать. Аргументы кончились. Остались только действия.
Она медленно вытерла руки о свои брюки, оставляя на ткани грязные разводы.
— Значит, все, что лежит не на месте, — это мусор? — спросила она тихим, ровным голосом, глядя прямо в глаза свекрови.
— Естественно, — фыркнула Тамара Павловна, поправляя прическу. — Порядок есть порядок. Вещи должны знать свое место.
— И ты, Витя, с этим согласен? — Ольга перевела взгляд на мужа.
— Абсолютно, — кивнул он. — Заруби себе это на носу. И начинай убирать, пока я не рассердился окончательно.
— Хорошо, — кивнула Ольга. — Я поняла ваши правила.
Она развернулась и вышла из кухни. Ее шаги были твердыми и спокойными.
— Куда пошла? — крикнул ей вслед Виктор. — А убирать кто будет? Пушкин?
— Сейчас уберу, — донесся из коридора её спокойный голос. — Я сейчас наведу идеальный порядок. Такой, как вы любите.
Она направилась не в ванную за тряпкой. Она пошла в спальню, где на кресле, небрежно брошенная, лежала любимая норковая шуба Тамары Павловны, в которой та приехала, несмотря на осеннюю слякоть, чтобы «выгулять мех». А рядом, на тумбочке, лежала коллекция дорогих часов Виктора, которую он имел привычку снимать и оставлять где попало перед сном.
Правила были приняты. Игра началась по-крупному.
Ольга вошла в спальню. Здесь, в отличие от стерильной гостиной и разгромленной кухни, царил полумрак. На ее любимом кресле, небрежно перекинутая через подлокотник, лежала норковая шуба Тамары Павловны. Мех в свете уличного фонаря казался тусклым, свалявшимся. Свекровь всегда говорила, что вещь должна «дышать», поэтому никогда не вешала ее в шкаф сразу по приходу, предпочитая бросать там, где ей удобно.
Рядом, на прикроватной тумбочке, тускло поблескивала коллекция часов Виктора. Три дорогих хронометра, которыми он гордился больше, чем любыми карьерными достижениями, лежали вперемешку с чеками из супермаркета и мелочью. Он снял их, когда решил прилечь днем, и, конечно же, не убрал в специальный кейс.
Ольга подошла к креслу. Внутри нее не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, кристальная ясность. Она взяла шубу двумя пальцами, словно это была старая, изъеденная молью тряпка. Вещь была тяжелой и пахла теми самыми духами, от которых у Ольги уже начиналась мигрень.
— Валяется не на месте, — прошептала она, повторяя интонацию свекрови. — Значит, хлам.
Она перекинула шубу через руку, сгребла часы вместе с мелочью и чеками в кулак и двинулась обратно. Ее каблуки стучали по паркету, отбивая ритм надвигающейся катастрофы.
В кухне Виктор и Тамара Павловна уже заканчивали собирать с пола мусор. Свекровь, стоя на коленях, брезгливо подбирала мокрые обрывки чертежей и кидала их в ведро, причитая о загубленном вечере и пятнах на полу. Виктор вытирал стол бумажными полотенцами, стараясь не смотреть на испорченную скатерть.
— Вот видишь, — наставительно бубнила Тамара Павловна, не оборачиваясь. — Немного усилий, и снова будет чисто. А этой истеричке надо валерьянки выпить. Совсем нервы расшатались с этой работой.
Ольга подошла к столу вплотную.
— Я помогу, — сказала она громко и отчетливо.
Виктор поднял голову и замер. Его глаза расширились, когда он увидел, что держит в руках жена. Но он не успел ничего сказать.
Ольга разжала кулак. Часы — швейцарская механика, предмет зависти всех его коллег — с глухим, костяным стуком посыпались в мусорное ведро, прямо поверх картофельных очистков и мокрой бумаги. Следом полетела горсть мелочи, звеня как погребальный колокол.
— Ты что творишь?! — взревел Виктор, бросаясь к ведру. — Ты спятила?! Это же «Таг Хоер»!
Но Ольга уже не смотрела на него. Она повернулась к свекрови, которая с трудом поднималась с колен, вытирая руки о передник.
— А это, — Ольга подняла шубу повыше, демонстрируя ее во всей красе, — просто старая тряпка, которая валялась на кресле и собирала пыль. Выглядела как мусор.
С этими словами она с силой швырнула норковую шубу на пол, прямо в лужу грязной воды, оставшуюся после уборки мусора. Темный мех мгновенно впитал влагу, смешанную с остатками кофе и уличной грязи. Ольга для верности наступила на подол ботинком, втирая дорогой мех в ламинат.
— А-а-а! — этот звук, вырвавшийся из горла Тамары Павловны, был похож на сирену воздушной тревоги. — Моя шуба! Ты убила мою шубу! Витя, она сумасшедшая! Вызови санитаров!
Свекровь кинулась спасать свое сокровище, ползая по мокрому полу и прижимать к себе грязный, мокрый мех. Ее лицо пошло красными пятнами, губы тряслись.
— Вы же сами сказали, — ледяным тоном произнесла Ольга, глядя на копошащихся людей сверху вниз. — Порядок есть порядок. Вещи должны знать свое место. Если вещь лежит не в шкафу, а валяется где попало — это мусор. Я просто следую вашим правилам, мама. Я навожу уют.
Виктор выудил из ведра часы. Один браслет был испачкан в майонезе, на стекле другого виднелась царапина от удара о металл. Его лицо перекосило от бешенства. Он шагнул к жене, сжимая кулаки.
— Ты перешла все границы, — прорычал он. — Ты испортила вещи на сотни тысяч! Ты за это заплатишь, слышишь? Ты мне все возместишь!
— Я?! — Ольга рассмеялась ему в лицо. — А кто возместит мне полгода работы? Кто вернет мне контракт? Вы уничтожили мое будущее, а теперь ноете из-за побрякушек и тряпок?
Она резко развернулась и пошла в прихожую. Виктор и Тамара Павловна, все еще прижимая к себе пострадавшие вещи, поспешили за ней, продолжая выкрикивать проклятия.
Ольга распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух подъезда ворвался в душную, пропахшую скандалом квартиру.
— Вон, — сказала она тихо.
— Что? — Виктор опешил. — Ты кого гонишь? Это моя квартира тоже!
— Вон отсюда! Оба! — заорала Ольга так, что у соседей наверняка дрогнули стены. — Вместе со своим мусором, со своими шубами, часами и правилами уборки! Чтобы через минуту духу вашего здесь не было!
Она схватила с полки сумку свекрови и швырнула ее на лестничную площадку. Сумка ударилась о перила и раскрылась, вывалив содержимое на бетонные ступени.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Тамара Павловна, но, увидев рассыпанную косметику, инстинктивно кинулась ее собирать.
Виктор стоял в дверях, пытаясь изобразить хозяина положения, но грязные часы в его руках и пятно от свеклы на штанине делали его жалким.
— Оля, ты сейчас успокоишься, и мы поговорим, — начал он, пытаясь сбавить тон. — Ты не можешь нас выгнать на ночь глядя.
— Я предупреждала, — Ольга взялась за ручку двери. — Помнишь, что я сказала утром? Если твоя мать еще раз тронет мои вещи, я сменю замки. Вы их тронули. Вы их уничтожили. Теперь убирайтесь.
Она сделала шаг вперед, тесня мужа к выходу. В ее глазах было столько решимости, что Виктор инстинктивно попятился. Он никогда не видел ее такой. Всегда мягкая, всегда уступчивая, сейчас она напоминала асфальтоукладчик.
— Ты пожалеешь, — бросил он злобно, переступая порог. — Ты приползешь ко мне, когда останешься одна в этой квартире без копейки денег. Кому ты нужна со своими картинками?
— Зато у меня будет чисто, — отрезала Ольга.
Она увидела, как Тамара Павловна, охая, поднимает с грязного пола подъезда свою помаду, как Виктор растерянно стоит в домашних тапочках на холодном бетоне, сжимая в руках часы.
— Ключи, — потребовала она, протянув руку.
— Что? — не понял Виктор.
— Ключи от квартиры. Отдай мне их сейчас же. Иначе я вызываю слесаря прямо сейчас и ставлю сигнализацию, а счет вышлю твоей маме.
Виктор, скрипнув зубами, полез в карман джинсов. Он швырнул связку ключей ей под ноги. Ключи звякнули о плитку.
— Подавись, — сплюнул он. — Психопатка. Мама, пойдем. Ей лечиться надо в стационаре.
— Идем, Витенька, идем, — запричитала Тамара Павловна, накидывая на плечи мокрую, воняющую помоями шубу. — Я всегда говорила, что она тебе не пара. Грязнуля и хамка.
Ольга не стала дослушивать. Она с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь. Звук удара был плотным, окончательным, как выстрел. Она дважды повернула замок, задвинула ночную задвижку и прижалась лбом к холодной обшивке двери.
В квартире повисла тишина. Но это была не та звенящая тишина, о которой пишут в романах. Это была тишина пустого поля битвы, где больше не осталось врагов.
Ольга медленно сползла по двери на пол. Перед глазами все еще стояла картина: мокрая шуба в луже на кухне. Она посмотрела на свои руки — они были грязными, в чернилах и жире.
Она встала, прошла на кухню. Взяла со стола тот самый нож, которым вспарывала пакеты. Подошла к идеально чистому, пустому холодильнику, на котором висел магнит с их совместной фотографией из отпуска. Сняла его и бросила в мусорное ведро, поверх остатков своей карьеры.
Потом она взяла телефон и набрала номер круглосуточной службы вскрытия и замены замков.
— Алло, — сказала она ровным, деловым голосом. — Мне нужно срочно сменить личинку замка. Да, прямо сейчас. Нет, старые ключи потеряны. Нет, никого ждать не надо. Я здесь одна. Абсолютно одна.
Она положила трубку и впервые за вечер глубоко вздохнула. Воздух все еще пах хлоркой и мусором, но сквозь эту вонь уже пробивался слабый, едва уловимый запах свободы. Завтра она начнет рисовать новый проект. И никто, абсолютно никто больше не посмеет назвать это мусором…
