— Ты привел своих друзей из гаража пить пиво, потому что там холодно? Прямо в грязных комбинезонах и сапогах в мазуте? На мой бежевый ковер?! Ты посмотри, что вы сделали с полом! Вы мне всю квартиру провоняли бензином и перегаром! Вон отсюда, пока я вас всех кипятком не ошпарила! — визжала Лариса, застав мужа и троих механиков за накрытым столом в гостиной.
Её голос сорвался на фальцет, вибрируя от накатившего бешенства. Она стояла в дверном проеме, судорожно сжимая ручку дамской сумки, и не могла поверить своим глазам. Еще утром эта комната была образцом уюта и стерильной чистоты, которую она маниакально поддерживала, оттирая каждую пылинку после работы. Теперь же здесь царил филиал автомастерской, перемещенный прямо в сердце её дома. Тяжелый, удушливый запах переработанного машинного масла, въедливого табака и немытых мужских тел ударил ей в нос еще в прихожей, но увиденное превзошло самые худшие опасения.
Посреди комнаты, прямо на пушистом ковре цвета топленого молока — гордости Ларисы, купленном в кредит всего месяц назад, — сидели четверо мужчин. Иван, ее муж, вальяжно развалился в её любимом велюровом кресле, держа в одной руке запотевшую банку дешевого пива, а другой запихивая в рот кусок жирной копченой курицы. На нем был его рабочий синий комбинезон, местами протертый до дыр и лоснящийся от старой смазки, которая впиталась в ткань намертво.
Трое его приятелей — Серега, Витя и еще один, которого Лариса знала только по кличке «Кардан», — расположились прямо на полу, подстелив под задницы какие-то жалкие газетки, которые ничуть не спасали ситуацию. Их грубые, подбитые железом рабочие ботинки с толстой рифленой подошвой, в глубоких протекторах которых застряла уличная грязь пополам с гаражным мазутом, покоились прямо на нежном ворсе. Черные, жирные куски грязи уже отваливались от подошв, вминаясь в светлую ткань.
— Ларка, ну ты чего кипишуешь? — Иван лениво повернул голову, даже не пытаясь встать или хотя бы сделать виноватое лицо. Его щеки, испачканные сажей, расплылись в пьяной, благодушной улыбке, от которой Ларису затрясло еще сильнее. — Ну замерзли мужики. В гараже буржуйка сдохла, а у нас дело было важное, обмывали ремонт коробки передач. Мы аккуратно, видишь, газетки постелили. Культурно сидим.
— Газетки?! — Лариса шагнула в комнату, не разуваясь, чувствуя, как каблуки стучат набатом в висках. Её взгляд упал на черную, маслянистую полосу, тянущуюся от огромного ботинка Кардана к журнальному столику. — Ты глаза свои протри, алкаш! Посмотри на ковер! Это мазут, Ваня! Черный, технический мазут на светлом ворсе! Вы уничтожили вещь, за которую я еще три месяца платить буду!
Серега, сидевший ближе всех к хозяйке, попытался спрятать ноги под себя, но этим неуклюжим движением лишь размазал еще одно пятно, превращая аккуратный след в грязную кляксу. С его штанины свисал кусок какой-то промасленной ветоши, с которой на ковер уже накапала темная, радужная лужица.
— Да ладно тебе, хозяйка, не шуми, отстирается, — прогудел Витя, пытаясь разрядить обстановку и протягивая ей пластиковый стаканчик с недопитым пивом. Его пальцы были черными от въевшейся грязи, под ногтями чернели траурные ободки. — Садись с нами, погрейся, штрафную нальем. Мы тут про карбюратор спорим, нам женского взгляда не хватает.
Лариса почувствовала, как внутри нее лопается туго натянутая струна терпения. Мир сузился до размеров грязного пятна на ковре и этих самодовольных, пьяных лиц. Она метнулась на кухню. Грохот посуды заставил мужиков переглянуться. Иван лишь махнул рукой, сплевывая куриную кожу прямо в пепельницу, переполненную окурками:
— Да не обращайте внимания, пацаны. Сейчас проорется, пар выпустит и успокоится. Бабы, они такие, им лишь бы повод найти. Наливай давай.
Через секунду Лариса вернулась. В руке она держала электрический чайник. К счастью для гостей, он был наполовину полон холодной фильтрованной водой, но решимость на перекошенном лице хозяйки делала этот бытовой прибор страшнее боевой гранаты.
— Я сказала — вон! — рявкнула она, срывая крышку с чайника. Вода плеснула через край. — Считаю до одного!
— Э, Лар, ты чего удумала? — Иван наконец-то соизволил приподняться, заподозрив неладное, но реакция у пьяного человека была замедленной.
Лариса с размаху, не жалея сил, плеснула водой прямо в лицо Вите, который все еще тянул ей стаканчик. Ледяная струя ударила его в грудь, заливая лицо, шею и стекая за шиворот грязной ватной куртки. Витя взвыл, вскакивая и опрокидывая открытую банку шпрот. Масло из банки желтой, вонючей кляксой расплылось по ковру, мгновенно смешиваясь с черным мазутом и водой в отвратительное месиво.
— Дура бешеная! Ты что творишь?! — заорал Серега, пытаясь отползти на карачках, но Лариса уже замахивалась для следующего броска. Остатки воды полетели веером, накрывая всю компанию.
— Вон отсюда, свиньи! — орала она, разбрызгивая воду во все стороны. Брызги летели на дорогие обои, на экран плазменного телевизора, на испуганные, мокрые лица механиков. — Чтобы духу вашего здесь не было! Залью всё! Телефоны ваши залью, документы, рожи ваши бесстыжие! Выметайтесь!
Кардан, самый сообразительный из троицы, уже ломился в прихожую, на ходу хватая свою грязную вязаную шапку и сшибая плечом вешалку. За ним, матерясь, отряхиваясь и скользя на мокром ламинате, поспешили остальные. Витя поскользнулся в коридоре, едва не рухнув, и оставил на стене длинный, пятерней прорисованный черный след, пытаясь удержать равновесие. Но даже не остановился — страх перед разъяренной женщиной оказался сильнее обиды.
Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась побелка. В квартире повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Ларисы и звуком капающей воды с края стола.
— Ну ты даешь, Ларка… Ты совсем головой поехала? — Иван остался стоять посреди разгрома, мокрый и растерянный. Вода стекала с его сальных волос на нос, капала на комбинезон, смешиваясь с пятнами масла, но он, кажется, больше переживал за прерванное веселье, чем за разгромленную квартиру. — Перед пацанами как неудобно… Нормально же сидели.
Лариса швырнула пустой чайник на мокрый диван. Грудь ее ходила ходуном, руки тряслись не от страха, а от невыносимого желания ударить мужа чем-то тяжелым и твердым. Она обвела взглядом комнату. Это была катастрофа. Везде — на полу, на светлой обивке кресла, на дверных косяках — чернели жирные отпечатки. На столе валялись рыбьи хвосты, просыпанные сухарики и пустые бутылки. Но самое страшное — ковер. Он был похож на грязную тряпку, которой вытирали пол в общественном туалете на трассе.
— Ты не выйдешь из этой комнаты, — прошипела Лариса, глядя мужу прямо в мутные, осоловелые глаза. Голос её стал тихим и страшным. — Ты не сядешь, не ляжешь и не пойдешь курить. Ты будешь стоять здесь и смотреть на то, что ты сделал. А потом ты встанешь на колени и будешь это вылизывать. Языком.
— Да пошла ты, — огрызнулся Иван, пытаясь сохранить остатки мужского достоинства и приглаживая мокрые волосы. — Подумаешь, пятнышко. Химчистку вызовем. Чего истерику на ровном месте закатила? Стыдоба, мужиков выгнала…
— Неудобно штаны через голову надевать, Ваня, — Лариса подошла к шкафу в прихожей, резким движением достала оттуда пластиковое ведро и с грохотом швырнула его к ногам мужа. Ведро ударилось о его тяжелый ботинок, издав гулкий звук. — Чисти. Сейчас же.
— Я устал, я после смены, имею право отдохнуть! — взревел Иван, пытаясь включить «хозяина дома».
— Чисти, тварь! — голос Ларисы снова взвился вверх, от чего зазвенели бокалы в серванте. — Или я сейчас возьму твои драгоценные инструменты, которые ты в кладовке прячешь, весь твой набор головок и ключей, и спущу их в мусоропровод! Все до единого! Я не поленюсь, я дотащу!
Иван замер. Угроза была реальной. Он знал этот взгляд — в таком состоянии жена была способна на все, даже выкинуть его любимый набор «King Tony», на который он копил полгода. Он скрипнул зубами, посмотрел на дверь, за которой скрылись друзья, потом перевел взгляд на испорченный, залитый водой и маслом ковер.
— Да подавись ты своим ковром, — буркнул он, с ненавистью пиная ведро. — Давай тряпку. Сейчас все уберу, раз ты такая нежная. И чтобы я слова больше не слышал сегодня.
Но Лариса знала: это только начало. Мазут так просто не сдается. Как и человеческая глупость, пропитанная алкоголем и эгоизмом. Война за чистоту только начиналась, и жертв в ней будет гораздо больше, чем один испорченный ковер.
Иван с грохотом поставил ведро с водой посреди комнаты, расплескав мутную лужу на ламинат. Вода была горячей, и от неё поднимался пар, смешиваясь с холодным, пропитанным табаком воздухом гостиной. Он тяжело опустился на колени, кряхтя, словно старый дед, хотя ему не было и сорока. Колени его грязного комбинезона тут же впечатались в чистый участок ковра, оставляя новые, пока еще едва заметные, серые следы.
— Ну, где тут твоя трагедия? — буркнул он, не глядя на жену. — Сейчас всё будет как в аптеке. У меня руки золотые, я движки перебираю с закрытыми глазами, а тут какая-то тряпка.
В руках он сжимал кухонную губку — ту самую, новую, которую Лариса только утром положила возле раковины для мытья посуды. Иван щедро, от души, плеснул на пятно мазута дешевое средство для мытья посуды, которое прихватил с кухни. Густая зеленая жижа шлепнулась прямо в центр черной кляксы, выглядя на бежевом фоне как инородное, ядовитое тело.
— Ты что делаешь, идиот? — голос Ларисы дрогнул, но уже не от крика, а от ужаса. Она стояла над ним, скрестив руки на груди, и с брезгливостью наблюдала за казнью своей мечты. — Нельзя тереть! Нужно промокнуть! Ты сейчас всё вотрешь внутрь!
— Не учи ученого, — огрызнулся Иван и с остервенением начал тереть пятно жесткой стороной губки.
Произошло то, что и должно было произойти. Мазут, вместо того чтобы исчезнуть, послушно вступил в реакцию с мыльной пеной и водой. Четко очерченное черное пятно под нажимом сильных мужских рук начало расползаться, превращаясь в огромную, грязно-серую, бурую воронку. Иван тер с усилием, с которым обычно оттирают нагар с поршней. Нежный, высокий ворс ковра не выдержал такого напора: он начал сминаться, скатываться и превращаться в безобразное войлочное месиво.
— Видишь? Светлеет! — победоносно заявил Иван, тяжело дыша перегаром. — Я же говорил! Сейчас еще водичкой промоем, высохнет — и не найдешь.
— Ты слепой? — Лариса шагнула ближе, ткнув пальцем в грязно-серое озеро, расплывшееся уже на полметра. — Ты не чистишь, ты размазываешь! Ты втираешь грязь в основу! Ваня, ты уничтожаешь вещь!
Запах в комнате изменился. К аромату гаража и дешевого пива примешался сладковато-химический запах моющего средства и тяжелый дух мокрой шерсти. Эта смесь вызывала тошноту. Лариса смотрела, как грязная пена пузырится под пальцами мужа, как черные разводы ползут всё дальше, захватывая чистые участки, и чувствовала, как внутри неё закипает холодная, ледяная ненависть.
Иван, поняв, что пятно не исчезает, а только растет, начал злиться. Он швырнул почерневшую губку в ведро. Вода мгновенно стала цвета асфальта.
— Да что за дерьмо ты купила?! — заорал он, поднимая на жену красное от натуги лицо. — Это не ковер, это промокашка какая-то! Нормальная вещь должна чиститься, а это фуфло китайское! Я тру, а оно только хуже становится!
— Это бельгийский ковер, скотина, — тихо произнесла Лариса. — И он стоит половину твоей зарплаты. Той зарплаты, которую ты пропиваешь с этими упырями в гараже.
— А, опять ты про деньги! — Иван вскочил на ноги, вытирая мокрые, грязные руки прямо о свои штаны. — Я, между прочим, зарабатываю! Я мужик! Я имею право прийти в свой дом и расслабиться! А ты устроила тут музей! «Не ходи, не дыши, тут коврик, тут вазочка»! Живем как в операционной!
Он пнул ведро. Вода снова плеснула через край, на этот раз залив не только ламинат, но и край дивана. Лариса даже не вздрогнула. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Словно перед ней был не муж, с которым она прожила семь лет, а гигантский, говорящий кусок грязи, случайно попавший в её квартиру.
— Ты не просто размазал грязь, Ваня, — сказала она ледяным тоном. — Ты сейчас размазал всё наше уважение. Ты притащил сюда свою помойку, свою гаражную жизнь и вывалил её прямо посреди моей гостиной. Тебе мало того, что ты там в масле по уши, ты хочешь, чтобы и я в этом жила?
— Ой, не начинай вот эти свои философские загоны! — Иван махнул рукой, и капли грязной воды полетели на обои. — Да, я работаю руками! Да, я пахну железом и бензином! Не нравится? Ищи себе офисного хлыща в накрахмаленной рубашечке! Только кто тебе, старой, на твой «бельгийский ковер» заработает?
— Я сама на него заработала, — отчеканила Лариса. — Каждую копейку. Пока ты «инвестировал» в пиво и запчасти для своего гнилого ведра с болтами.
Иван побагровел. Упоминание его машины в таком тоне было ударом ниже пояса. Он снова плюхнулся на колени, схватил какую-то тряпку, валявшуюся на полу (это оказалось кухонное полотенце с вышивкой, которое Лариса берегла для праздников), макнул его в черную жижу в ведре и снова начал яростно тереть ковер.
Теперь он делал это уже не чтобы почистить, а назло. Он тер с такой силой, что было слышно, как трещат нити основы. Он хотел стереть этот чертов бежевый цвет, уничтожить причину скандала, доказать, что он сильнее какой-то тряпки.
— Чисто будет! — рычал он сквозь зубы. — Я сказал — будет чисто!
Вонь растворителя вдруг резко ударила в нос. Лариса принюхалась.
— Чем ты трешь? — спросила она, заметив рядом с ведром маленькую пластиковую бутылочку без этикетки, которую Иван достал из кармана комбинезона.
— Растворителем! — рявкнул он. — Раз «Фейри» твое не берет, химия возьмет! Это профессиональная вещь, краску снимает!
Лариса закрыла лицо руками. — Ты льешь растворитель на синтетический ворс… Он же расплавится… Ты прожжешь дыру…
— Заткнись! — Иван плеснул еще вонючей жидкости прямо в центр размазанного пятна. Ворс действительно съежился, затвердел и превратился в корку, похожую на запекшуюся рану земли. — Вот видишь? Мазут растворяется! Всё под контролем!
Он поднял на неё глаза, в которых светилось безумное упрямство пьяного человека, уверенного в своей правоте. Вокруг него расплывалось безобразное, вонючее, серо-бурое озеро диаметром в метр. Ковер был уничтожен. Безнадежно, окончательно, бесповоротно.
— Всё, — Иван бросил пропитанное химией и грязью полотенце прямо на диванную подушку. — Основное я убрал. Высохнет — пропылесосишь. Я жрать хочу. Разогревай давай, что там у нас есть. Я намахался, пока твою истерику обслуживал.
Он тяжело поднялся, оставляя на ковре глубокие вмятины от коленей, пропитанные той же черной жижей, и выжидательно уставился на жену. Его наглость была настолько монументальной, что Ларисе на секунду показалось, будто пол уходит у нее из-под ног.
— Жрать ты хочешь? — переспросила Лариса, глядя на грязное кухонное полотенце, которое Иван небрежно бросил на диванную подушку.
На велюровой обивке цвета пыльной розы мгновенно расплылось влажное, серо-бурое пятно, пахнущее растворителем и гаражной гнилью. Это было последней каплей. Если до этого момента в Ларисе еще жила надежда, что муж просто пьян и не ведает, что творит, то теперь стало кристально ясно: он делает это осознанно. Ему плевать. Ему абсолютно, тотально все равно, во что превратится их дом, лишь бы его желудок был полон, а эго поглажено.
— Ну да, жрать, — Иван похлопал себя по животу, оставляя на футболке грязные отпечатки пальцев. — Я мужик, мне калории нужны. Я там на холоде с железом корячился, пока ты тут ногти пилила. Давай, метнись на кухню, пельмени свари хотя бы, раз на большее ума не хватает. И водочки достань, там в морозилке початая была. Стресс снять надо.
Лариса молча прошла мимо него. Иван довольно хмыкнул, решив, что жена смирилась и пошла исполнять супружеский долг. Он откинулся на спинку кресла, вытягивая испачканные мазутом ноги, и прикрыл глаза.
Но Лариса не свернула на кухню. Она подошла к вешалке в прихожей, где висела его рабочая куртка-ватник. Та самая, которую он снял, когда зашел, и которая весила килограмма три от впитавшегося за годы масла, солярки и пота. Куртка была черной, лоснящейся, жесткой, как наждак. От неё несло так, что слезились глаза. Лариса сняла её с крючка, брезгливо держа двумя пальцами за воротник, но потом, перехватив поудобнее, прижала к себе, пачкая свое домашнее платье.
— Э, ты куда мою спецовку потащила? — крикнул Иван, услышав странные шаги в сторону спальни. — Стирать собралась? Не надо, она еще нормальная!
Лариса вошла в спальню. Их супружеская кровать была аккуратно застелена белоснежным покрывалом. Подушки взбиты, наволочки из египетского хлопка сияли чистотой. Это была её территория покоя, единственное место в квартире, где всегда пахло лавандой и свежестью.
Она подошла к его стороне кровати и с размаху швырнула грязную, вонючую, тяжелую куртку прямо на его подушку. Рукав ватника шлепнулся на простыню, оставляя жирный черный след. Металлические пуговицы царапнули нежную ткань.
— Ты что творишь, сука?! — Иван влетел в спальню через секунду. Его глаза полезли на лоб. — Ты совсем берега попутала?! Это моя постель!
— Это твоя среда обитания, Ваня, — спокойно сказала Лариса, вытирая испачканные руки о подол платья. — Ты же любишь грязь? Ты же считаешь, что мазут — это признак настоящего мужика? Вот и спи в нем. Нюхай его. Обнимайся с ним. А я на кухню не пойду. Я в свинарнике не готовлю.
Иван побагровел так, что казалось, у него сейчас лопнут сосуды в глазах. Он подскочил к кровати, сдернул куртку и швырнул её на пол, но черное масляное пятно уже намертво впиталось в наволочку и проступило на напернике.
— Убери! — заорал он, хватая Ларису за плечо и сжимая пальцы так, что она вскрикнула от боли. Его грязные ногти впились в её кожу. — Живо поменяла белье! И жрать иди готовь! Я в доме хозяин, я деньги приношу, а ты должна уют создавать, а не гадить мне в кровать!
— Ты деньги приносишь? — Лариса вырвалась из его хватки, оттолкнув мужа. На её плече остались черные отпечатки его пальцев. — Ты приносишь копейки, которых не хватает даже на то, чтобы закрыть твою часть коммуналки и кредита за машину! Я этот ремонт делала на свои премии! Я этот ковер купила, потому что хотела ходить босиком, а не в тапочках, чтобы к ногам твои опилки не липли! Ты здесь никто, Ваня. Ты просто квартирант, который гадит там, где ест.
— Ах ты тварь неблагодарная… — прошипел Иван, наступая на неё. — Я в гараже здоровье гроблю! Я руки стираю в кровь! А ты сидишь в своем офисе, бумажки перекладываешь, задницу отращиваешь и думаешь, что ты королева? Да без меня ты бы сдохла от скуки! Я мужик! От меня должно пахнуть работой!
— От тебя пахнет не работой, а дешёвым пойлом и безысходностью! — крикнула она ему в лицо, не отступая. — Ты превратился в животное! Посмотри на себя в зеркало! У тебя лицо черное, руки черные, и душа такая же черная стала! Ты привел сюда этих ублюдков, вы испоганили всё, к чему прикоснулись, и ты еще смеешь требовать ужин? Жри свой мазут!
Иван замахнулся. Лариса даже не дернулась, глядя ему прямо в глаза с ледяным презрением. Рука мужа замерла в воздухе. Ударить он не решился, но злость требовала выхода. Он развернулся и со всей дури ударил кулаком по шкафу-купе. Зеркальная дверца жалобно звякнула, по поверхности побежала тонкая паутина трещин.
— Ты меня достала… — прохрипел он, тяжело дыша. — Ты своей чистотой меня задушила. Нельзя пернуть, нельзя рыгнуть, нельзя носки бросить. Живешь как в музее, тьфу! Я живой человек, мне расслабиться надо!
— Так вали в гараж и расслабляйся! — парировала Лариса. — Спи на покрышках, жри тушенку с ножа, вытирай руки об штаны! Но здесь — мой дом. И здесь действуют правила людей, а не свиней.
— Твой дом? — Иван злобно усмехнулся, глядя на треснувшее зеркало. — Ну раз это твой дом, то и убирай всё сама. А я принципиально пальцем не пошевелю. Я устал. И я буду делать то, что хочу.
Он вышел из спальни, специально громко шаркая ногами и задевая плечами косяки. Лариса слышала, как он вернулся в гостиную, как громыхнул чем-то на кухне. Через минуту он вернулся с кастрюлей вчерашнего борща. Прямо с холодной кастрюлей, без тарелки, с ложкой в руке.
Иван плюхнулся на тот самый диван, прямо на брошенное мокрое полотенце. Он зачерпнул холодный, застывший жир ложкой, громко чавкнул, глядя на Ларису, которая стояла в дверях спальни, и демонстративно вытер рот рукавом грязной футболки.
— Вкусно, — сказал он, и капля красного бульона упала с ложки на подлокотник дивана. — Очень вкусно. А теперь я буду смотреть телевизор. И если ты переключишь канал или начнешь жужжать над ухом, я вытру руки об шторы. Поняла меня?
В воздухе повис запах холодной еды, растворителя и немытого тела. Лариса смотрела на то, как её муж превращается в то самое животное, о котором она говорила. Её трясло, но слез не было. Было только четкое понимание: точка невозврата пройдена. Разговоры закончились. Началась война на уничтожение.
— Ты не будешь смотреть телевизор, — тихо сказала она.
— Это почему же? — усмехнулся Иван, отправляя в рот очередной кусок мяса. — Пульт у меня.
— Потому что я сейчас вырублю электричество в щитке. И закрою его на ключ. А потом я возьму всё, что ты любишь, и сделаю с этим то же самое, что ты сделал с моим ковром.
Иван замер с ложкой у рта. В глазах жены он увидел что-то такое, чего не видел за все семь лет брака. Там не было истерики. Там была пустота, в которой зарождался настоящий, разрушительный шторм.
— Ты не посмеешь, — усмехнулся Иван, запихивая в рот очередной кусок мяса, с которого капал жир. — Ты же боишься темноты. И ты не выключишь холодильник, там твои йогурты испортятся.
Лариса не ответила. Она молча развернулась и вышла в прихожую. Щелчок автоматического выключателя в щитке прозвучал в тишине квартиры как выстрел из пистолета с глушителем. Свет погас мгновенно. Плазменная панель, бубнившая новости, умерла, превратившись в черный прямоугольник. Гудение холодильника на кухне стихло. Квартира погрузилась в серый полумрак, освещаемый лишь уличным фонарем, чей болезненно-желтый свет пробивался сквозь тюль.
— Э! Ты чё, совсем больная?! — заорал Иван из темноты гостиной. Слышно было, как он дернулся, и ложка звякнула о пол. — Включи немедленно! Я ем!
— Ешь в темноте, — голос Ларисы звучал отчужденно, словно она говорила с незнакомцем по телефону. — Животные в норах света не требуют.
Иван вскочил. Его терпение, подогреваемое алкоголем и уязвленным самолюбием, лопнуло окончательно. Он чувствовал себя униженным в собственном доме, лишенным еды, света и уважения. Ярость ударила в голову горячей волной. Он на ощупь нашел ведро с грязной, мыльной, черной водой, в которой плавали остатки мазута и растворителя.
— Ах так? — прорычал он, хватаясь за пластиковую ручку. — Ты хочешь жить в темноте и грязи? Ты хочешь войну? Получай, стерва! Я тебе устрою такой ремонт, что ты до конца жизни не отмоешься!
Он с силой, широким размахом выплеснул содержимое ведра.
Тяжелая, вонючая жижа с плеском обрушилась на пол. Она не просто намочила ковер — она залила всё вокруг. Черные брызги разлетелись веером, попадая на нижние ящики дорогой стенки, на шторы, на обивку дивана. Грязная лужа мгновенно растеклась по ламинату, устремляясь под плинтуса. Запах растворителя, смешанный с запахом тухлой воды, стал невыносимым, перекрывая даже вонь перегара.
— Вот так! — торжествующе заорал Иван, стоя посреди сотворенного им болота. — Нравится?! Мой теперь! Я тебе работу на всю ночь нашел!
Лариса стояла в дверном проеме. В тусклом свете с улицы её лицо казалось высеченным из камня. Она не закричала. Не заплакала. Она просто кивнула, словно подтверждая какой-то свой внутренний приговор.
Она прошла на кухню, ступая прямо в ботинках по чистому кафелю. В темноте она безошибочно нашла на столе открытую банку со шпротами, полную масла, и тяжелую пепельницу, которую гости Ивана набили окурками с горкой. В другую руку она взяла кастрюлю с остатками борща, которую Иван бросил на диване.
— Ты чё там затихла? — Иван, тяжело дыша, пытался разглядеть жену в сумраке. — Тряпку ищешь? Ищи-ищи.
Лариса вышла в коридор. Туда, где на вешалке висела «парадная» одежда Ивана — его кожаная куртка, которой он так гордился, и лежала сумка с его чистыми вещами для спортзала. А на полу стоял открытый ящик с инструментами, который он притащил, чтобы «показать пацанам новый ключ».
Она подошла к ящику. Это была святая святых. Набор головок, трещотки, дорогие отвертки — всё это блестело хромом и стоило целое состояние.
— Ты хотел грязи, Ваня? — тихо спросила она.
И, не дожидаясь ответа, перевернула кастрюлю с борщом прямо над ящиком с инструментами.
Густая красная масса с кусками капусты, мяса и картошки шлепнулась на металл. Жирный бульон мгновенно протек во все щели, заливая трещоточные механизмы, забиваясь в пазы головок, склеивая всё в единый липкий, жирный ком.
— Н-н-нет… — прохрипел Иван, поняв по звуку, что произошло. Он ринулся в коридор, поскальзываясь на мокром ламинате. — Стой! Не смей!
Но Лариса уже перешла к следующему этапу. Она вывалила содержимое пепельницы — серый пепел, вонючие «бычки», слюнявые ошметки — прямо в капюшон его любимой чистой толстовки. А потом, с каким-то мстительным наслаждением, вылила масло из-под шпрот на его единственные приличные кожаные ботинки, стоявшие на полке.
— Ты труп! — взвизгнул Иван, налетая на неё и отшвыривая к стене.
Он упал на колени перед своим поруганным ящиком с инструментами. Его руки дрожали, когда он вытаскивал из красного месива любимый динамометрический ключ, с которого капал жир и свисала вареная свекла. Это был конец. Инструмент был испорчен. Механизм забит. Его сокровища превратились в помои.
— Ты убила их… — прошептал он, поднимая на жену глаза, полные настоящей, звериной ненависти. — Ты мои инструменты борщом…
— А ты мою жизнь — мазутом, — холодно ответила Лариса, поправляя сбившуюся прическу.
Она стояла у входной двери, глядя на мужа, который ползал в луже борща и грязи, пытаясь спасти свои железки. В квартире стоял невыносимый смрад: смесь растворителя, дешевого пива, рыбных консервов, прокисшего супа и табака. Бежевый ковер превратился в гниющую тряпку. Ламинат вздулся. Стены были забрызганы черной жижей.
Это был уже не дом. Это было поле боя, на котором не осталось живых.
— Убирайся, — просипел Иван, не вставая с колен. — Вали отсюда, пока я тебя не удавил. Я тебя ненавижу.
— Это моя квартира, Ваня, — спокойно напомнила Лариса. — И кредит на мне. И документы на мне. Так что убираться будешь ты. Прямо сейчас. В мазуте, в борще, с мокрыми штанами. Забирай своих друзей — ключи, гайки, болты — и иди в гараж. Там тебе самое место.
— Я никуда не пойду, — огрызнулся он, швыряя горсть жирных гаек в стену. Обои жалобно хрустнули. — Я буду сидеть здесь и вонять. Я сгною эту хату. Я буду ссать в углах, слышишь? Ты хотела чистоты? Ты её больше никогда не увидишь.
Лариса молча открыла входную дверь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в душную, отравленную квартиру, но даже он не мог разогнать этот тяжелый запах краха.
— Тогда сиди, — сказала она, переступая порог. — Сиди и гний. А я вызываю службу дезинфекции. Вместе с тобой вытравят.
Она вышла, не хлопнув дверью. Просто закрыла её, отрезая себя от этого кошмара. Иван остался один в темноте, среди разрушенной гостиной, сжимая в руке жирный гаечный ключ. Он сидел в луже собственных испражнений быта, на уничтоженном ковре, и понимал, что мазут действительно не отмывается. Ни с рук, ни с совести, ни с жизни. Он въедается навсегда…
