— Ты не видел коробку с черными лодочками? Теми, что я из Милана привезла? — голос Ксении звучал ровно, хотя внутри уже начинала закручиваться тугая пружина нехорошего предчувствия.
Она стояла перед распахнутым шкафом в спальне. Идеальный порядок на полках, которым она так гордилась, был нарушен. Зияющие пустоты на месте коробок с обувью напоминали выбитые зубы. Ксения провела рукой по пустой полке, собирая пальцами невидимую пыль. Не было не только итальянских туфель, купленных на премию, но и замшевых ботильонов, которые она надевала от силы два раза.
Павел не обернулся. Он лежал на диване в гостиной, закинув ноги на подлокотник, и лениво переключал каналы. Звук работающего телевизора заполнял квартиру бессмысленным шумом какого-то ток-шоу.
— Паша, я с тобой разговариваю, — Ксения вышла в коридор, сжимая в руке вешалку с вечерним платьем. — У меня через три часа корпоратив. Это не просто пьянка, там будет генеральный, мне нужно выглядеть безупречно. Где моя обувь?
Муж наконец соизволил оторвать взгляд от экрана. Он посмотрел на жену так, словно она спрашивала, где лежит пульт, который она сама же и спрятала. В его взгляде читалась смесь скуки и легкого раздражения от того, что его отвлекают от заслуженного отдыха.
— Ленка заезжала, пока тебя не было, — бросил он, возвращаясь к созерцанию экрана. — Попросила что-нибудь на выход. У неё тоже сегодня вечеринка на работе, а надеть нечего. Девчонка вся в слезах была, премию урезали, ипотека душит. Я ей помог подобрать.
Ксения почувствовала, как холод пробежал по спине. Это уже случалось раньше — пропадали шарфики, бижутерия, какие-то мелочи. Но дорогая обувь?
— Ты отдал ей мои туфли? — Ксения шагнула в комнату, заслоняя собой телевизор. — Паша, это тридцать восьмой размер. У Лены сороковой. Она их просто растянет и испортит. Ты хоть понимаешь, сколько они стоят?
— Ой, да ладно тебе, — Павел поморщился и махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Натянет как-нибудь, один вечер потерпит. Чего ты завелась из-за тряпок? Ей нужнее сейчас. Она молодая, ей жизнь устраивать надо, мужика искать. А ты уже замужем, тебе перед кем хвостом крутить?
Ксения медленно выдохнула, пытаясь сохранить ясность мысли. Она подошла к комоду, где хранила шкатулку с украшениями. Пальцы предательски дрогнули, когда она потянула за маленькую латунную ручку. Ящик поддался легко. Слишком легко.
Внутри, на бархатной подложке, где еще утром лежали золотой браслет и её гордость — винтажный гарнитур с топазами, доставшийся от бабушки, — было пусто. Осталась только пара простых серебряных гвоздиков и дешёвая брошь, которую Ксения купила в переходе метро сто лет назад.
— А гарнитур? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Бабушкин гарнитур где?
Павел тяжело вздохнул, сел на диване и почесал живот под футболкой. Вид у него был такой, будто его заставляют решать уравнение по высшей математике, когда он хотел просто попить пива.
— Моей сестре твои украшения нужны на корпоратив, а ты всё равно дома сидишь! Ты должна делиться вещами с родней, не будь жадиной! И косметичку ей отдай, Ленка хочет выглядеть красиво, а у тебя денег много, еще купишь! — заявил муж жене, даже не пытаясь придать голосу виноватые нотки.
— Не поняла… С чего бы это?
— Я ей сам предложил. У неё платье синее, твои топазы как раз в тему. Она аж запищала от радости. Будь человеком, Ксюш. Что тебе, жалко? Поносит и вернет.
Ксения смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Это был не тот Павел, с которым они пять лет назад строили планы и мечтали о будущем. Перед ней сидел наглый, уверенный в своей безнаказанности потребитель, для которого её личные вещи были просто ресурсом. Ресурсом, которым он мог распоряжаться по своему усмотрению, чтобы выглядеть добрым братом за чужой счет.
— Ты отдал ей всё, — констатировала Ксения ледяным тоном. — И косметичку тоже? Там была палетка теней, которую я ждала из штатов месяц. Там были кисти из натурального ворса.
— Да, Ленка просила что-то, чтобы накраситься нормально, а не как клоун, — кивнул Павел. — Я выгреб всё, что на трюмо лежало. Тебе-то зачем столько? Ты же из дома работаешь, тебя в твоем зуме никто не разглядывает. А девчонке в люди выходить.
— Я выхожу в люди сегодня, Павел, — чеканила каждое слово Ксения. — Прямо сейчас. В чем мне идти? В домашних тапочках и без лица? Ты понимаешь, что ты меня обокрал?
— Не смей бросаться такими словами! — голос Павла окреп и наполнился агрессией. — Обокрал… Скажешь тоже! В семье всё общее. Лена — моя родная кровь. Если у нас есть возможность помочь, мы обязаны это сделать. А ты ведешь себя как последняя эгоистка. Куркулиха. Сидишь на своих сундуках, как Кощей. Денег у тебя куры не клюют, пойдешь и купишь новые тени. Подумаешь, трагедия.
Он встал с дивана и подошел к ней вплотную, нависая своей массивной фигурой. От него пахло жареной картошкой и самоуверенностью.
— И вообще, — добавил он, ткнув пальцем в сторону пустой шкатулки. — Эти камни всё равно без дела валялись. Лена их хоть выгуляет. Радоваться должна, что вещи служат людям, а не пыль собирают. А будешь истерить — я Ленке скажу, чтоб вообще ничего не возвращала. В воспитательных целях. Чтоб ты жадность свою усмирила.
Ксения молча смотрела ему в глаза. Внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Уважение, привязанность, остатки тепла — всё это рассыпалось в прах, оставив место лишь холодной, расчетливой ярости. Она поняла, что объяснять ему что-то про ценность вещей, про память бабушки, про уважение к чужому труду — бесполезно. Он не слышал её. Он слышал только зов своей «крови», которой почему-то всегда было нужно именно то, что принадлежало Ксении.
В дверь позвонили. Звонок был настойчивый, долгий, хозяйский.
— О, а вот и Ленчик, — расплылся в улыбке Павел, мгновенно забыв про недовольство женой. — Наверное, еще что-то забыла. Иди открой, и только попробуй лицо скривить. Испортишь сестре настроение перед праздником — я тебе устрою веселую жизнь.
Ксения медленно повернулась к двери. Её руки сжались в кулаки так, что ногти вонзились в ладони. «Веселую жизнь, говоришь? — подумала она, направляясь в коридор. — Ну что ж, Паша. Будет тебе весело. Обхохочешься».
Дверь распахнулась, и в прихожую, даже не дождавшись, пока хозяйка отойдёт, вплыла Лена. От неё разило какой-то приторной, удушливой сладостью — смесью дешевого лака для волос и тех самых селективных духов Ксении, флакон которых стоил как половина зарплаты самой золовки. Лена вылила на себя, кажется, добрую четверть флакона. Запах был настолько густым, что у Ксении мгновенно запершило в горле, а глаза заслезились.
Но взгляд Ксении приковало не облако аромата, а ноги золовки. На крупных, широких ступнях Лены, привыкших к кроссовкам и растоптанным балеткам, мучительно кривились те самые итальянские лодочки из мягчайшей кожи. Было видно, с каким трудом она втиснула в них свои ноги. Нежная кожа туфель натянулась до белесого оттенка, боковые швы, казалось, вот-вот лопнут с жалобным треском, а задник был безжалостно смят, превращая изящную обувь в изуродованные колодки. Лена не шла, а ковыляла, подгибая колени, как кузнечик, но на лице её сияла победительная улыбка.
— О, Ксюха, ты дома? — прогундосила золовка, даже не подумав поздороваться нормально. — А Пашка сказал, ты собираешься. Слушай, хорошо, что ты еще здесь. Я тут подумала: туфли — бомба, конечно, но мне сумку подобрать не под что. Дай тот клатч серебристый, который ты на свадьбу к Петровым брала. Он идеально подойдёт.
Ксения стояла неподвижно, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она смотрела на свое отражение в зеркале напротив — бледная, в домашнем халате, с растрепанными волосами — и переводила взгляд на Лену. Золовка выглядела как карикатура на светскую львицу. На веках густым слоем лежали тени из палетки «Tom Ford», растушеванные грязными пятнами до самых бровей, щеки пылали кирпичным румянцем, а на шее…
На массивной шее Лены, переливаясь в свете лампы, висел бабушкин гарнитур с топазами. Тонкая золотая цепочка, рассчитанная на изящную шейку, врезалась в кожу золовки, создавая эффект перетянутой колбасы, но камни сверкали чисто и благородно, словно пытаясь сохранить достоинство даже в этой нелепой ситуации. Это было уже не просто воровство. Это было осквернение памяти.
— Сними, — тихо произнесла Ксения. Голос её дрожал, но в нём звенела сталь. — Сними сейчас же туфли и гарнитур.
Лена удивленно моргнула, отчего с ресниц посыпались крупинки туши. Она перевела взгляд на брата, ища поддержки.
— Паш, она чего? — протянула она капризным тоном, выпячивая нижнюю губу. — Ты же сам сказал, что можно! Я уже накрасилась, оделась, такси вызвала. Мне что теперь, разуваться? У меня свои сапоги грязные, я в них в клуб не пойду!
Павел, до этого с довольным видом наблюдавший за преображением сестры, нахмурился. Он отлип от косяка двери гостиной и шагнул к женщинам, всем своим видом демонстрируя, кто здесь хозяин положения.
— Ксюша, не начинай, — процедил он сквозь зубы, глядя на жену тяжелым, давящим взглядом. — Мы это уже обсудили. Лене надо. Тебе что, жалко куска кожи и стекляшек? Она завтра всё привезёт. Не позорь меня перед сестрой, не будь мелочной бабой. Дай ей клатч, и пусть едет, такси ожидает.
— Мелочной? — переспросила Ксения, чувствуя, как внутри поднимается волна горячей, яростной решимости. — Паша, она уничтожила мою обувь. Ты посмотри на туфли! Они деформированы, они растянуты! Это кожа, она не вернется в прежнюю форму! А гарнитур? Это память о бабушке, я его даже сама редко надеваю, берегу! А ты отдал его, как дешевку, чтобы она пошла трясти им в прокуренном клубе?
— Ой, подумаешь, цаца какая! — взвизгнула Лена, мгновенно переходя в наступление. — «Уничтожила»! Да я их разносила тебе, дура, ты мне спасибо должна сказать! Они же деревянные были! И камни твои старомодные, никто такие уже не носит, я тебе одолжение делаю, что выгуливаю этот антиквариат! Жалко ей для золовки… Правильно мама говорила: куркулиха ты, только о себе думаешь! У самой полные шкафы, а родне помочь — так удавится!
Лена демонстративно отвернулась и, прихрамывая, пошла в сторону спальни, где, как она знала, лежал заветный клатч. Она чувствовала за спиной мощную поддержку брата и была абсолютно уверена в своем праве брать всё, что плохо лежит.
Ксения сделала шаг, преграждая ей путь.
— Ты никуда не пойдешь в моих вещах, — сказала она четко. — Либо ты сейчас всё снимаешь сама, либо я вызываю полицию. И я не шучу. Это кража.
В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник на кухне и как тяжело дышит Павел. Он смотрел на жену так, словно впервые увидел у неё зубы. И эти зубы ему очень не понравились.
— Ты совсем с катушек слетела? — прорычал он, хватая Ксению за локоть и больно сжимая пальцы. — Какая полиция? Это моя сестра! Ты мою семью ментами пугать вздумала? В моем доме?!
— В нашем доме, Паша, — поправила его Ксения, не пытаясь вырвать руку, хотя боль была острой. Она смотрела прямо ему в зрачки, и в её взгляде не было страха, только холодное презрение. — В квартире, ипотеку за которую мы платим пополам. И вещи эти куплены на мои деньги. Если ты считаешь, что вправе распоряжаться моим имуществом, то ты глубоко ошибаешься.
— Ах так… — Павел отпустил её руку, словно обжегся, и лицо его пошло красными пятнами гнева. — Деньгами меня попрекать будешь? Хорошо. Значит так. Лена пойдет в том, в чем одета. И клатч возьмет. А если ты хоть слово вякнешь или, не дай бог, куда-то позвонишь — можешь собирать свои манатки и валить к своей мамочке. Мне такая жена, которая за тряпку готова родню со свету сжить, не нужна. Поняла?
Лена за его спиной злорадно хихикнула.
— Вот именно! Паш, дай мне сумку, я опаздываю. А эта пусть сидит и думает над своим поведением. Истеричка.
Павел развернулся, вошел в спальню, грубо распахнул шкаф и, найдя серебристый клатч, швырнул его сестре. Лена ловко поймала сумочку, послала брату воздушный поцелуй, а Ксении — уничтожающий взгляд, полный превосходства.
— Чао, неудачница! — бросила она и, цокая изуродованными каблуками, вышла за дверь.
Замок щелкнул. Павел остался стоять в коридоре, тяжело дыша, словно после драки. Он не смотрел на жену, демонстративно поправляя футболку.
— И чтоб ужин был готов через час, — буркнул он, не оборачиваясь, и направился обратно к дивану. — Нервы мне только истрепала.
Ксения осталась одна в пустом коридоре. Запах приторных духов всё еще висел в воздухе, вызывая тошноту. Она посмотрела на свою руку — на предплечье уже начали проступать синяки от пальцев мужа. Внутри было удивительно пусто. Не было ни слез, ни истерики, ни желания кричать. Всё сгорело, оставив после себя лишь серую золу безразличия.
Она медленно прошла в ванную, закрыла дверь на защелку и включила воду. Глядя в зеркало, она увидела женщину, которую, казалось, знала очень давно, но забыла. У этой женщины был жесткий взгляд и плотно сжатые губы.
— Ужин, значит? — прошептала Ксения своему отражению. — Хорошо, Паша. Будет тебе ужин. И веселая жизнь, как ты и просил, тоже будет.
Она достала телефон. До корпоратива оставалось два часа. Ей нужно было успеть сделать несколько звонков. И первый из них был вовсе не в полицию, как она грозилась. Полиция — это слишком просто и быстро. Для того, чтобы преподать урок людям, которые понимают только язык силы и денег, нужны были совсем другие методы. Ксения открыла список контактов и нашла номер, который надеялась никогда не использовать.
«Юрист. Разводы. Раздел имущества», — светилось на экране.
Она нажала кнопку вызова, и пока шли гудки, начала смывать с лица остатки былой, глупой и наивной Ксении, которая верила в любовь и семейные ценности. Той Ксении больше не существовало. Вместо неё родилась хищница, у которой только что попытались отобрать добычу. И эта хищница была очень, очень голодна.
Разговор с юристом длился не более десяти минут, но эти минуты стали для Ксении точкой невозврата. Адвокат, мужчина с сухим, лишенным эмоций голосом, не стал охать и ахать, выслушивая сбивчивый рассказ о гарнитуре и туфлях. Он сразу перешел к делу, задав три вопроса: на кого оформлена квартира, есть ли брачный контракт и где сейчас находятся документы. Его холодная деловитость подействовала на Ксению лучше любого успокоительного. Она вдруг поняла, что её семейная драма — это не конец света, а всего лишь набор юридических фактов, подлежащих урегулированию.
— Ксения Викторовна, — сказал он в конце, — первое, что вам нужно сделать, — это обеспечить свою безопасность и сохранность документов. Если муж проявляет агрессию, уезжайте немедленно. С разделом имущества мы разберемся, но нервные клетки суд не компенсирует.
Нажав «отбой», Ксения умылась ледяной водой. Из зеркала на неё смотрела уже не заплаканная жертва, а женщина, которая точно знает, что делать. Страх исчез. Осталась лишь брезгливая ясность: этот человек за дверью, который сейчас ждет ужин, больше не её муж. Это сосед, причем сосед неприятный и опасный, с которым предстоит долгая и нудная процедура разъезда.
Она вышла из ванной. В квартире пахло жареной картошкой — видимо, запах остался еще с обеда, смешиваясь с тяжелым духом Лениных духов, который, казалось, впитался в обои. Павел лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и смотрел какой-то боевик. Услышав шаги жены, он даже не повернул головы.
— Ну что, успокоилась? — бросил он лениво. — Давай, мечи на стол. Я с обеда маковой росинки не видел. И пиво там в холодильнике, принеси сразу.
Ксения молча прошла мимо гостиной в спальню. Её спокойствие было пугающим, неестественным, но Павел, поглощенный телевизором, этого не заметил. Он привык, что Ксения всегда «перебесится» и вернется в привычное русло удобной жены.
В спальне она достала из антресоли большой дорожный чемодан. Звук молнии прозвучал в тишине комнаты, как взвод затвора. Ксения действовала быстро и методично, словно робот. Первым делом — папка с документами: паспорта, документы на квартиру, договор по ипотеке, ПТС на машину. Всё это она спрятала на самое дно сумки. Затем — ноутбук, зарядки, смена белья, несколько деловых костюмов и повседневная одежда. Она не пыталась забрать всё. Только то, что необходимо для жизни на первое время.
Взгляд упал на прикроватную тумбочку, где стояла их свадебная фотография. Счастливые, молодые лица, глаза, полные надежд. Ксения взяла рамку, секунду смотрела на улыбающегося Павла из прошлого, а затем аккуратно положила её лицом вниз на тумбочку. Того Павла больше не было. Возможно, его вообще никогда не существовало, а был лишь этот — хамоватый, жадный и жестокий, которого она так старательно оправдывала все эти пять лет.
— Ксюх! — донеслось из гостиной. — Ты там уснула, что ли? Я не понял, где еда?
Ксения застегнула чемодан, поставила его на колесики и накинула на плечи пальто. В сумку полетела шкатулка с остатками украшений — то немногое, что Лена еще не успела выпросить или утащить.
Она выкатила чемодан в коридор. Колесики глухо простучали по ламинату. Только теперь Павел соизволил оторваться от экрана. Он повернул голову, и его брови поползли вверх.
— Это что за цирк? — он медленно сел, спуская ноги с дивана. — Ты куда намылилась на ночь глядя?
— Я ухожу, Паша, — голос Ксении звучал ровно, без истерических ноток. Это был голос директора, увольняющего нерадивого сотрудника. — Ужин приготовишь себе сам. Или позвони Лене, пусть она тебе сварит пельменей в благодарность за мои туфли.
Павел встал. Он был крупным мужчиной, и в тесном пространстве квартиры его фигура нависала угрожающе. Но Ксения не отступила. Она крепко сжимала ручку чемодана, готовая в любой момент выскочить за дверь.
— Ты совсем берега попутала? — он шагнул к ней, лицо его налилось кровью. — Решила характер показать? Да кому ты нужна, кроме меня? Потаскаешься по подружкам пару дней и приползешь обратно, только я тебя уже не пущу так просто, на коленях прощения просить будешь!
— Не приползу, — Ксения посмотрела ему прямо в глаза. — И просить не буду. Я подаю на развод, Паша. Завтра мой юрист свяжется с тобой по поводу раздела имущества. Ипотечная квартира, машина, накопления — всё будет делиться по закону.
При упоминании раздела имущества Павел замер. До него наконец начало доходить, что это не просто бабский каприз, а что-то серьезное. Удар по кошельку — это было единственное, что могло его по-настоящему испугать.
— Какой развод? — рявкнул он, но в голосе проскользнула растерянность. — Ты из-за тряпок семью рушишь? Ты больная?
— Нет, Паша, я выздоровела. Тряпки — это просто повод. Причина в том, что ты меня не уважаешь, а твою сестру я содержать не нанималась. Кстати, — она уже открыла входную дверь, впуская в душную квартиру свежий воздух подъезда, — я только что перевела свою половину накоплений с общего счета на свой личный. Так что на новый гарнитур для Лены тебе придется зарабатывать самому.
Лицо Павла вытянулось. Он метнулся к телефону, видимо, проверять баланс, забыв о том, что хотел удержать жену силой.
— Ты… ты крыса! — заорал он, тыча пальцем в экран смартфона. — Верни деньги! Это на ремонт машины было!
— Это были наши общие деньги, — отрезала Ксения, выходя на лестничную площадку. — А машину мы тоже поделим. Или продадим и поделим деньги. Чао, Паша. Приятного аппетита.
Она захлопнула дверь перед его носом, отсекая вопль проклятий. Дрожащими пальцами вызвала лифт. Сердце колотилось где-то в горле, ноги стали ватными, но это была не паника, а адреналин освобождения.
Пока лифт спускался на первый этаж, Ксения прислонилась лбом к холодному зеркалу кабины. Ей было страшно начинать всё сначала в тридцать лет. Страшно искать съемную квартиру, страшно объяснять маме, почему «идеальный брак» рухнул в одночасье. Но гораздо страшнее было представить, что она осталась бы там, в этой квартире, проглотив обиду, и через десять лет превратилась бы в забитую, безвольную тетку, которая прячет свои вещи от родственников мужа и радуется, что её не бьют.
Выйдя из подъезда, она вдохнула полной грудью осенний воздух. Он пах мокрыми листьями и свободой. Телефон звякнул — пришло сообщение от банка о зачислении средств. А следом — длинная тирада от Павла с угрозами, которую она, не читая, удалила, отправив номер мужа в черный список. Пока только на сегодня. Завтра она будет разговаривать с ним, но только в присутствии адвоката.
Ксения покатила чемодан к ожидавшему такси. Водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, вышел помочь ей с багажом.
— Тяжелый день, дочка? — спросил он, заметив, как дрожат её руки.
— Наоборот, — Ксения впервые за вечер улыбнулась, и улыбка эта, пусть и слабая, была настоящей. — Самый легкий за последние пять лет. В гостиницу «Центральная», пожалуйста.
Машина тронулась, увозя её прочь от дома, который больше не был её крепостью, в новую жизнь, где никто не посмеет надеть её туфли без спроса. Но история с Леной еще не была закончена. Ксения знала золовку: та просто так не отдаст то, что уже считает своим. И гарнитур, сверкавший топазами на жирной шее, еще предстояло вернуть. Но теперь Ксения знала, как это сделать. Игра только начиналась, и правила в ней теперь устанавливала она.
Прошло две недели. За это время Ксения успела снять уютную «однушку» в тихом районе, где по утрам её будил не требовательный голос мужа, а шум кофемашины и солнечные лучи на подушке. Жизнь, казалось, начала обретать краски, которые годами стирались под слоем бытовых обязанностей и бесконечного обслуживания чужих прихотей. Но оставалась одна незакрытая глава — та самая, что сверкала холодным блеском топазов.
Встреча была назначена в офисе адвоката. Ксения пришла на пятнадцать минут раньше. Она выглядела безупречно: строгий брючный костюм, легкая укладка и ни следа той затравленной домохозяйки, что сбежала из собственной квартиры с одним чемоданом. Когда дверь переговорной открылась, на пороге появились Павел и Лена.
Зрелище было жалким. Павел, всегда кичившийся своим внешним видом, теперь выглядел помятым: рубашка несвежая, под глазами залегли тени. Без Ксении его быт, очевидно, рассыпался, как карточный домик. Лена же, лишенная доступа к гардеробу невестки, пришла в своем старом, растянутом свитере, злобно зыркая по сторонам.
— Ну и чего ты добилась? — с порога начал Павел, не утруждая себя приветствием. Он плюхнулся в кресло напротив, сверля жену тяжелым взглядом. — Живешь на съемной, деньги на адвокатов тратишь. Не надоело дурью маяться? Возвращайся домой, я, так уж и быть, прощу тебе этот закидон.
Ксения даже не дрогнула. Она спокойно переложила бумаги на столе и посмотрела на мужа, как на пустое место.
— Мы здесь не для обсуждения моего возвращения, Павел, — её голос звучал сухо и по-деловому. — Мы здесь, чтобы подписать соглашение о разделе имущества и, самое главное, вернуть то, что было украдено.
— Украдено? — взвизгнула Лена, подскакивая на стуле. — Ты кого воровкой назвала? Я просто поносить взяла!
— «Поносить» без спроса и не вернуть по первому требованию — это кража, Лена, — вмешался адвокат, даже не поднимая глаз от документов. — У моей клиентки есть заявление в полицию, которое пока не пущено в ход. Но если сегодня гарнитур не будет возвращен в целости и сохранности, мы дадим делу официальный ход. Статья 158 УК РФ. Учитывая стоимость украшений — срок реальный.
В комнате повисла тишина. Лена побледнела, её нагловатая спесь мгновенно испарилась. Она испуганно посмотрела на брата, но Павел лишь отвел глаза, барабаня пальцами по столу. Ему сейчас было не до сестры — он понимал, что теряет половину стоимости квартиры и машину, и пытался выторговать хоть какие-то условия.
— Отдай ей эти побрякушки, — буркнул он сестре сквозь зубы. — Видишь, она совсем озверела.
Лена, шмыгая носом, полезла в свою необъятную сумку из кожзама. Она долго рылась там, гремя ключами и косметикой, и наконец вытащила бархатный мешочек. С нескрываемой ненавистью она швырнула его на полированный стол. Мешочек проскользил по поверхности и остановился у рук Ксении.
Ксения медленно развязала шнурок. На ладонь выскользнули серьги и колье. Топазы всё так же чисто сияли, словно не касались чужой, жадной кожи. Она внимательно осмотрела застежки — всё было цело. Камень с души, наконец, упал. Бабушкина память вернулась домой.
— А туфли? — тихо спросила Ксения, убирая драгоценности в сумочку.
— Да подавись ты своими туфлями! — выкрикнула Лена. — Я их выкинула! Набойка слетела в тот же вечер, дешевка твоя итальянская! Ноги только стерла в кровь!
Ксения усмехнулась. Странно, но ей было совсем не жаль испорченной обуви. Это была плата за прозрение.
— Оставь себе, Лена. Они тебе подходят. Такие же разбитые и фальшивые, как твои амбиции.
— Так, хватит, — Павел хлопнул ладонью по столу. — Ксюша, послушай. Ну ладно, погорячились. Но давай по-человечески. Машину-то зачем делить? Мне на работу ездить надо. Оставь мне тачку, а я откажусь от претензий на мебель и технику.
Ксения посмотрела на человека, с которым прожила пять лет. Она видела, как он жалок в своей попытке сохранить комфорт за её счет. Ни слова о любви, ни слова извинений. Только машина, мебель, техника.
— Нет, Паша, — твердо сказала она, поднимаясь. — Всё по закону. Пополам. Продаем машину, деньги делим. Квартиру выставляем на продажу, ипотеку закрываем, остаток делим. Я больше не делаю тебе подарков. Благотворительный фонд имени Ксении закрыт. Навсегда.
Она кивнула адвокату, который уже подготовил все необходимые бумаги для подписи, и направилась к выходу. У самой двери её настиг голос Павла, в котором теперь звучала не злость, а какая-то детская растерянность и страх перед одиночеством:
— Ксюх… А как же я? У меня же даже рубашки не глажены…
Ксения остановилась, взялась за ручку двери, но не обернулась.
— Утюг в шкафу на второй полке, Паша. Инструкция в интернете. Привыкай. Теперь ты сам по себе.
Дверь за ней закрылась мягко, с едва слышным щелчком, отрезая душное прошлое от свежего воздуха настоящего. Выйдя на улицу, Ксения вдохнула полной грудью. Осень уже заканчивалась, в воздухе пахло первым снегом. Она поплотнее запахнула пальто, прижала к груди сумочку, где лежало бабушкино колье, и уверенно зашагала к метро.
Она знала, что впереди еще суды, продажа квартиры и неприятные звонки. Но это были всего лишь технические трудности. Главное она уже сделала — она вернула себе себя. И это чувство свободы было дороже любых итальянских туфель. Где-то в глубине души она даже была благодарна Лене. Если бы не та наглая выходка и не украденный вечер, Ксения, возможно, так и прожила бы всю жизнь с закрытыми глазами, обслуживая чужой эгоизм. А теперь у неё была целая жизнь, чтобы купить себе новые туфли — и пройти в них свой, собственный путь…
