— А где пельмени? Я же ясно сказал утром, что хочу сегодня пельмени. Домашние, Кристин, а не ту магазинную дрянь из картона, которую ты в прошлый раз притащила. Ты меня вообще слышишь или у тебя уши жиром заплыли от твоих офисных печенек?
Олег швырнул крышку от кастрюли на столешницу. Металл ударился о камень с резким, противным лязгом, который в этой кухне заменял приветствие уже несколько лет. Мужчина стоял посреди комнаты в растянутых на коленях серых спортивных штанах, босыми ногами шлепая по липкому, давно не мытому линолеуму. Его лицо, помятое после дневного сна, выражало смесь брезгливости и искреннего, почти детского недоумения. Он привык, что мир вращается вокруг его сиюминутных желаний, и любой сбой в этой отлаженной системе воспринимался им как личное, глубокое оскорбление.
Кристина сидела за кухонным столом, положив руки с идеальным маникюром на гладкую поверхность, и смотрела на мужа немигающим взглядом. На ней не было привычного выцветшего халата или засаленного фартука, в котором она обычно проводила вечера у плиты. Она была одета в строгое, темно-синее платье, идеально сидящее по фигуре, на ногах — туфли на шпильке, которые она берегла для корпоративов. Её лицо было накрашено так тщательно, словно она собиралась на прием к президенту, а рядом с её стулом, у ножки стола, стояла небольшая дорожная сумка из дорогой кожи.
— Пельменей не будет, Олег, — сказала она. Голос был сухим, безжизненным, как треск ломающейся сухой ветки. — И котлет не будет. И борща с пампушками. Гастрономический тур окончен. Кухня закрыта на переучет.
Олег замер, почесывая отросшую за три дня щетину на подбородке. Он прищурился, пытаясь понять, что это за новый закидон у его благоверной. Обычно Кристина, виновато опуская глаза, начинала лепетать про задержки на работе, пробки или дикую усталость, а потом, под его недовольное ворчание, металась у плиты, наскоро жаря яичницу с колбасой. Но сегодня она сидела неподвижно, как статуя в музее, и это пугало своей неправильностью.
— Ты чего, перепила вчера с подружками? — хмыкнул он, подходя к холодильнику и с силой дергая ручку на себя. Внутри было пусто и тоскливо. Холодный свет лампочки освещал девственно чистые стеклянные полки, на которых сиротливо стояла лишь початая бутылка просроченного кетчупа и сморщенный, почерневший лимон. — Э, ты совсем охренела? Жрать что? Я весь день за компом сидел, проект обдумывал, стратегии строил, у меня мозг калории жрет почище грузчика в порту! Ты хоть понимаешь, сколько энергии уходит на интеллектуальный труд?
— Твой проект «как пройти сложный уровень в танках» калории не жжет, а только электричество, за которое я плачу уже третий год, — спокойно, без тени иронии парировала Кристина. Она даже не повернула головы в его сторону, продолжая смотреть в одну точку на стене.
Олег захлопнул дверцу холодильника с такой силой, что магнитики с видами курортов, куда Кристина ездила одна, посыпались на пол с веселым стуком.
— Не начинай свою шарманку про деньги! — рявкнул он, чувствуя, как внутри закипает привычное, горячее раздражение. — Я ищу себя! Я не собираюсь, как ты, горбатиться на дядю за копейки, убивая здоровье в душном офисе. Мне нужно вдохновение, ресурсное состояние, чтобы стартануть! А ты, вместо поддержки, только пилишь и жрать не готовишь. Жена называется. Дай карту, я закажу пиццу. И сигарет блок пусть привезут, у меня последние кончились, курить охота — уши пухнут.
Он протянул руку ладонью вверх — жест, отработанный до автоматизма за годы их брака. Жест хозяина, требующего законную дань от подданного. Его взгляд был требовательным, наглым, не допускающим отказа.
Кристина медленно перевела взгляд на его протянутую руку. Пальцы с обкусанными ногтями, широкая ладонь, которая ни разу за последние три года не держала ничего тяжелее геймпада, смартфона или пивной банки. Эта рука вызывала у неё теперь только омерзение.
— Карты нет, — отрезала она, глядя прямо ему в переносицу.
— В смысле «нет»? — Олег нахмурился, делая шаг к ней. От него пахло несвежим потом, застарелым табаком и кислым запахом немытого тела. — Потеряла? Оставила на работе? Ты хоть что-то можешь сделать нормально? Ладно, не тупи, переведи мне на мою, через приложение. Быстрее давай, у меня желудок к позвоночнику прилип, я сейчас от голода на людей кидаться начну.
— Я не потеряла карту, Олег. Я заблокировала твою карту. И доступ к моему счету закрыла. Полчаса назад. Полностью.
В кухне повисла тишина, но не та, звенящая, театральная, а тяжелая, душная тишина перед взрывом бытового газа. Олег моргнул раз, другой. Информация доходила до него туго, пробиваясь через толстые слои самоуверенности и наглости.
— Ты… что сделала? — переспросил он тихо, и в его голосе прорезались первые, по-настоящему опасные нотки. — Ты совсем страх потеряла? Это общие деньги! Мы семья! По закону всё нажитое — общее! Разблокируй сейчас же, пока я добрый!
— Это не общие деньги, — Кристина встала. На высоких каблуках она оказалась почти одного роста с ним, и это непривычное равенство сбило Олега с толку. — Это мои деньги. Которые я зарабатываю на двух работах, пока ты «ищешь себя» на диване и протираешь штаны. Я оплачиваю ипотеку за эту квартиру, я покупаю продукты, которые ты пожираешь как саранча, я одеваю тебя, взрослого лба, который считает, что носки растут в комоде сами, а туалетная бумага появляется по волшебству.
— Заткнись! — Олег со всей силы ударил кулаком по столу. Чашка с недопитым, холодным чаем подпрыгнула и опрокинулась, бурая лужа начала быстро растекаться по белой скатерти, капая на пол. — Ты меня попрекать куском хлеба вздумала? Я мужчина! Глава семьи! У меня временные трудности, кризис среднего возраста! А ты должна быть тылом, поддержкой, а не крысой, которая счета блокирует за спиной мужа!
Он лихорадочно схватил свой телефон, лежавший на подоконнике, и начал тыкать пальцем в экран, пытаясь зайти в банковское приложение. Пальцы дрожали от ярости, он дважды ввел неправильный пароль, матерясь сквозь зубы.
— «Доступ запрещен. Карта аннулирована владельцем счета», — прочитал он вслух, и лицо его начало медленно наливаться багровой краской. Вены на шее вздулись, пульсируя в такт бешеному сердцебиению. — Ты реально это сделала… Ты хоть понимаешь, тварь, что ты натворила? Мне завтра за интернет платить! Мне на собеседование ехать… может быть! На что я поеду?! На чем?!
Кристина смотрела на него с ледяным спокойствием, которое бесило его больше, чем любые крики. Она взялась за ручку своей сумки, сжимая её побелевшими пальцами.
— Никуда ты не поедешь, Олег. Ты три года никуда не ездишь, кроме кухни и туалета, — произнесла она четко, чеканя каждое слово. — И платить за интернет тебе больше нечем. И жить тебе здесь больше не на что. Лавочка закрыта. Спонсорская помощь прекращена ввиду полной нерентабельности проекта.
— Куда собралась? — он шагнул ей наперерез, загораживая проход своим массивным, рыхлым телом. Теперь он не выглядел просто ленивым домашним тюленем, которого подняли с лежбища. В его позе появилась вполне осязаемая, животная угроза. Он широко расставил ноги, наклонил голову, напоминая быка перед атакой, и воздух вокруг него словно сгустился от злобы. — Сядь на место! Мы не договорили! Ты сейчас же вернешь мне доступ к картам, закажешь еду и извинишься за этот дешевый спектакль. Иначе…
— Иначе что? — Кристина посмотрела ему прямо в глаза, не моргая. В её взгляде не было ни капли страха, который он привык там видеть. Только холодное, брезгливое презрение, от которого Олега передернуло, будто ему плеснули ледяной водой за шиворот. — Ударишь меня? Опять? Как тогда, когда я не дала тебе денег на обновление компьютера? Или как в тот раз, когда я попросила тебя вынести мусор, а ты швырнул в меня пультом?
— Я тебя не бил, я тебя вразумлял! — выплюнул он, брызгая слюной. Капельки попали на её идеально выглаженное платье, но она даже не поморщилась, словно он был пустым местом. — И сейчас вразумлю, если ты не перестанешь вести себя как последняя стерва! Ты моя жена! Мы венчаны, если ты забыла! Ты в церкви стояла, свечку держала, клялась быть со мной и в горе, и в радости! А как деньги кончились у мужа, так сразу в кусты? Бог всё видит, Кристина!
Кристина коротко, сухо рассмеялась. Этот смех прозвучал страшнее любого крика.
— Деньги у мужа не кончились, Олег. Они у него и не начинались, — она усмехнулась, и эта усмешка подействовала на него как красная тряпка на разъяренного зверя. — А «в горе и радости» не означает «содержать паразита до гробовой доски». Бог, о котором ты так удобно вспомнил, вряд ли благословлял тебя лежать на диване три года и сосать из меня соки. Ты не муж, ты — клещ. А клещей не лечат любовью, их выжигают и выбрасывают.
— К мамочке своей побежишь жаловаться? — злорадно хохотнул Олег, всё ещё уверенный, что ситуация под его полным контролем, что это просто бабская истерика, которая лечится хорошим скандалом. — Да она тебя через два дня выгонит, старая маразматичка! Приползешь обратно, будешь в ногах валяться, дверь царапать, просить, чтобы пустил обратно. А я подумаю, пускать тебя или нет! Может, я к тому времени уже другую найду, нормальную, которая ценит творческую натуру!
Кристина покачала головой, словно разговаривала с безнадежно больным или умственно отсталым ребенком, которому бесполезно объяснять теорему Пифагора. Она медленно расстегнула боковой карман сумки.
— Нет, Олег. Не к маме. Я ухожу к мужчине. Настоящему. Который ждет меня внизу в машине. Его зовут Вадим, и в отличие от тебя, он знает, что такое работать и нести ответственность.
Эти слова упали в душное, прокуренное пространство кухни, как тяжелые булыжники в болото. Олег перестал дышать. Его мир, построенный на уверенности в собственной исключительности и незаменимости, дал глубокую, непоправимую трещину. Он открыл рот, закрыл его, напоминая рыбу, выброшенную на берег.
— К кому?.. — прохрипел он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Какому ещё Вадиму? Ты… ты мне изменяла? Пока я тут… страдал? Пока я искал путь к успеху?!
— Ты не страдал, ты деградировал. И нет, я тебе не изменяла, пока мы жили вместе, хотя ты сделал всё, чтобы я захотела это сделать, — Кристина достала из кармана связку ключей с брелоком в виде логотипа дорогой иномарки. Металл хищно блеснул в свете тусклой кухонной лампы. — Мы познакомились месяц назад. И знаешь, что он сделал первым делом? Он не попросил у меня денег на пиво. Он не спросил, почему в холодильнике нет борща. Он просто спросил, чем мне помочь. И помог.
Она подбросила ключи на ладони. Звон был мелодичным и дорогим.
— Это ключи от его второй квартиры. Двухкомнатной, в центре, с ремонтом, который тебе и не снился. А это, — она указала на брелок, — от машины, которую он мне дал, чтобы я не толкалась в метро, пока он решает мои проблемы. Вадим уже перевез туда большую часть моих вещей, пока ты спал до обеда или резался в свои танчики в наушниках. Ты даже не заметил, что шкафы опустели, Олег. Ты настолько зациклен на своем пупке, что не увидел, как из дома вынесли половину гардероба.
Олег смотрел на ключи завороженно, с ненавистью и жадностью одновременно. Это был материальный, неоспоримый символ его поражения. Символ того, что другая жизнь — сытая, богатая, легкая — существует, но она больше не для него.
— Ты шлюха… — прошипел он, и лицо его исказилось уродливой гримасой. — Ты просто продажная шкура! Нашла папика? Решила ноги раздвинуть за тачку и хату? Да он тебя поматросит и бросит, дура! Кому ты нужна, старая вешалка, кроме меня? Я тебя создал! Я терпел твой скверный характер! А ты… ты меня предала за комфорт!
— Я выбрала жизнь, Олег. Жизнь, а не выживание рядом с трутнем, — голос Кристины стал жестким, как наждачная бумага. — И да, пусть лучше я буду с мужчиной, который меня обеспечивает и ценит, чем с тем, кто считает меня банкоматом с функцией секса и уборки. Вадим мужчина. А ты — ошибка молодости, которую я наконец-то исправила.
Олег почувствовал, как ярость, горячая и мутная, заливает глаза. Он терял не просто жену. Он терял кормильца, повара, уборщицу и спонсора в одном лице. Он терял свой уютный кокон, где можно было годами ничего не делать и чувствовать себя гением. И виновата в этом была она. Только она.
— Ты никуда не пойдешь, — прорычал он, делая выпад и хватая её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её тонкой руке как стальной капкан. — Ты останешься здесь! Ты будешь отрабатывать! Ты мне должна! За все годы, что я на тебя потратил! Отдай ключи! Отдай деньги! Быстро!
Кристина дернулась, пытаясь вырвать руку, но хватка была железной. В глазах мужа она увидела не любовь, не боль утраты, а чистое безумие собственника, у которого отбирают любимую игрушку.
— Отпусти! — крикнула она, впервые повысив голос. — Мне больно!
— Больно тебе будет, когда я с тобой закончу! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Думала, самая умная? Нашла себе хахаля? А я кто? Пустое место? Я тебе сейчас покажу, кто тут хозяин! Ты у меня из этой квартиры не выйдешь, пока не перепишешь всё обратно! Пока не вернешь всё до копейки!
Он дернул её на себя с такой силой, что она едва устояла на ногах, сумка упала на пол, и её содержимое рассыпалось по линолеуму. Но Кристина не смотрела на вещи. Она смотрела на человека, с которым делила постель три года, и понимала, что перед ней стоит враг. И пощады не будет.
Олег рванул её на себя с такой звериной яростью, что тонкий ремешок часов на запястье Кристины лопнул, и циферблат со звоном ударился о кафель. Она не успела вскрикнуть, как он потащил её в коридор, подальше от окна, словно боялся, что прохожие могут увидеть его позор. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя багровые следы, а дыхание, сбитое и хриплое, обжигало её лицо зловонием перегара и безумия.
— Пусти! Ты мне руку сломаешь! — закричала она, пытаясь упереться ногами в пол, но подошвы туфель предательски скользили по гладкой плитке. Одна туфля слетела, и Кристина, потеряв равновесие, больно ударилась плечом о косяк двери.
— Я тебя не только руку сломаю, я тебя в порошок сотру! — прохрипел Олег, вжимая её в стену прихожей. Его лицо было так близко, что она видела лопнувшие капилляры в его белках. Это были глаза не мужа, не человека, с которым она делила завтраки и планы на отпуск. Это были глаза наркомана, у которого отбирают дозу. — Ты думала, я шучу? Думала, поиграешь в независимость и я схаваю? Ты моя вещь! Моя! Я на тебя лучшие годы убил!
Он навалился на неё всем своим грузным телом, перекрывая кислород. В тесной прихожей стало нечем дышать. Запах старых курток, пыли и мужского пота смешался в тошнотворный коктейль. Кристина почуввала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, страх переплавляется в холодную, острую как бритва ненависть.
— Ты убил годы? Ты?! — она нашла в себе силы оттолкнуть его лицо ладонью, вложив в этот жест всё свое отвращение. — Ты убивал только моё время и мои нервы! Отойди от меня, урод!
Олег отшатнулся от неожиданности, но тут же снова бросился вперед, пытаясь схватить её за горло. Его руки тряслись. Он понимал, что слова больше не работают, что его привычная схема «надавить на жалость — обвинить — получить желаемое» рассыпалась в прах. Осталась только голая, первобытная сила.
— Куда ты пойдешь?! Кому ты нужна?! — орал он, брызгая слюной. — Этот твой Вадим выкинет тебя через неделю! Ты старая, ты пустая! Только я тебя терпел! Ты обязана мне! Ты венчана со мной, сука! Ты перед богом клялась!
Он замахнулся, и тяжелая ладонь впечаталась в щеку Кристины. Голова мотнулась, в глазах вспыхнули искры, а во рту появился соленый привкус крови. Она прижалась спиной к входной двери, чувствуя холодный металл сквозь тонкую ткань платья. Боль не испугала её, наоборот, она словно сорвала последние предохранители.
Кристина закрыла лицо руками, пытаясь защититься от следующего удара, который уже занес Олег, но её голос прорезал гулкий воздух прихожей, звонкий и яростный. Она больше не выбирала выражений.
— Ты три года ищешь «достойную работу» лежа на диване, пока я пашу на двух ставках! С меня хватит! Вадим уже снял мне квартиру и купил машину! Я ухожу к мужчине, который меня обеспечивает, а не доит! Прощай, альфонс!
Это слово — «альфонс» — ударило Олега сильнее, чем пощечина. Оно сорвало с него маску непризнанного гения, страдальца и философа, обнажив жалкую суть паразита. Он замер на секунду, ошеломленный правдой, которую ему швырнули в лицо.
— Что ты сказала?.. — прошипел он, и его голос сорвался на визг. — Я альфонс?! Я?! Да я творец! Я искал свой путь! А ты… ты просто меркантильная тварь!
Он снова замахнулся, целясь кулаком ей в голову, но Кристина, движимая адреналином, резко присела, и кулак с глухим стуком врезался в металлическую дверь над её головой. Олег взвыл от боли, схватившись за разбитые костяшки.
— Творец?! — Кристина вскочила, пользуясь его замешательством. Её красивое платье было порвано на плече, тушь размазалась, а на щеке наливался багровый синяк, но сейчас она выглядела страшнее любой фурии. — Твой единственный талант — это сосать деньги и ныть! Ты ничтожество, Олег! Пустое место! Я тебя кормила, одевала, я даже интернет тебе оплачивала, чтобы ты мог сидеть на порносайтах и играть в свои дебильные игры!
— Заткнись! Замолчи! — он ревел, как раненый зверь, не в силах вынести поток правды. Он попытался схватить её за волосы, чтобы заставить замолчать, чтобы вбить ей в голову уважение, но Кристина извернулась.
Она схватила с полки тяжелую металлическую ложку для обуви — единственное оружие, которое попалось под руку.
— Не подходи! — крикнула она, выставляя ложку перед собой как шпагу. — Я сказала, всё кончено! Ты больше не получишь ни копейки! Ни рубля! Сдохни тут с голоду, мне плевать!
Олег смотрел на неё налитыми кровью глазами. В его мозгу пульсировала одна мысль: она уходит. Уходит «кошелек». Уходит комфорт. Уходит тот, на ком можно было срывать злость. И виноват в этом не он, конечно же, не он. Виноват этот Вадим, виноват мир, виновата она.
— Ты не выйдешь отсюда, — тихо, зловеще произнес он, делая шаг к ней и игнорируя выставленную ложку. Боль в разбитой руке только подстегивала его бешенство. — Я запру дверь. Я сломаю ключ. Ты будешь сидеть здесь, пока не поймешь, что твое место — у моей ноги. Ты никуда не поедешь.
Он потянулся к замку, намереваясь защелкнуть ночную задвижку, которую невозможно открыть снаружи. Это был его последний аргумент — тюрьма. Превратить квартиру в камеру, где он будет надзирателем.
Кристина поняла, что это конец. Если он закроет задвижку, она останется с ним один на один в запертой клетке. Вадим ждет внизу, но он не знает номера квартиры, домофон отключен за неуплату (ещё один «подвиг» Олега, о котором она забыла), и пока он поймет, что что-то не так, Олег может сделать с ней всё что угодно.
В этот момент в ней не осталось ни капли жалости, ни капли воспоминаний о прошлом. Перед ней был враг, который хотел лишить её свободы. И она ударила. Не задумываясь, не целясь, просто вложив в этот удар всю боль трех потерянных лет.
Металлическая ложка для обуви со свистом рассекла воздух и с глухим, костяным звуком опустилась на предплечье Олега, тянущееся к дверной задвижке. Удар получился смазанным, но достаточным, чтобы мужчина взвыл и отдернул руку, прижимая её к груди. В его глазах на долю секунды мелькнуло нечто, похожее на испуг — он впервые получил физический отпор от той, кого привык считать безответной мебелью.
— Не смей меня запирать! — выдохнула Кристина, и в этом выдохе было больше энергии, чем во всей их совместной жизни.
Воспользовавшись секундным замешательством мужа, она рванула замок на себя. Механизм, давно требующий смазки, лязгнул, но поддался. Тяжелая входная дверь распахнулась, впуская в прокуренную, душную прихожую поток прохладного воздуха из подъезда. Этот воздух пах сыростью и чужим жареным луком, но для Кристины он был слаще альпийской свежести.
Она не побежала. Она не стала оглядываться, заламывать руки или бросать прощальные взгляды на квартиру, где оставила три года своей молодости. Она просто переступила порог, подхватила с пола упавшую сумку, у которой оторвалась ручка, и быстро зашагала к лифту, цокая единственной туфлей по бетонному полу. Вторую она так и оставила в коридоре — маленький трофей для победителя в конкурсе неудачников.
Олег, опомнившись от боли, выскочил на лестничную площадку в одних трусах и растянутой майке. Его лицо перекосило от бессильной злобы. Он понимал, что догонять её бессмысленно — внизу, в тонированной иномарке, сидит другой самец, более сильный, более успешный, с которым Олегу тягаться было нечем, кроме пустых амбиций.
— Вали! — заорал он так, что эхо заметалось между этажами, отражаясь от железных дверей соседей. — Вали к своему папику! Ты сдохнешь под забором! Ты приползешь ко мне, будешь умолять, чтобы я тебя пустил, но я даже на порог тебя не пущу, тварь! Слышишь?! Ты никто без меня! Я сделал из тебя человека!
Кристина даже не обернулась. Двери лифта мягко разъехались, она шагнула внутрь и нажала кнопку первого этажа. Последнее, что увидел Олег перед тем, как створки сомкнулись, — это её абсолютно равнодушный профиль и прямую спину. Она уже вычеркнула его. Она уже была не здесь.
Олег стоял на площадке, тяжело дыша, пока цифры на табло лифта сменяли друг друга, унося его «кормушку» вниз, в другую жизнь. Где-то хлопнула соседская дверь, послышалось недовольное ворчание бабы Нины, но Олегу было плевать на зрителей. Он развернулся и поплелся в квартиру, с силой захлопнув за собой дверь. Замок щелкнул, отрезая его от внешнего мира.
Тишина навалилась мгновенно. Но это была не спокойная тишина уюта, а мертвая, вакуумная тишина склепа. Квартира, еще пять минут назад бывшая полем битвы, теперь казалась декорацией к фильму-катастрофе. На полу в кухне валялись магнитики, растекалась липкая лужа чая, в коридоре сиротливо лежала потерянная туфля Кристины.
Олег прошел на кухню, перешагнув через лужу, и рухнул на стул. Адреналин отступал, уступая место холодному, липкому ужасу осознания. Он один. Холодильник пуст. На карте ноль. Интернета завтра не будет. В пачке осталась одна мятая сигарета.
— Сука… — прошептал он, глядя на пустую столешницу. — Какая же сука…
Гнев снова начал подниматься в нем, горячий и разрушительный. Ему нужно было выместить злобу, наказать её, пусть даже заочно. Он вскочил, схватил со стола её любимую кружку — дорогую, фарфоровую, которую она привезла из командировки, — и с размаху швырнул её в стену. Фарфор разлетелся на тысячи мелких осколков, брызнув шрапнелью по всей кухне.
— Так тебе! — заорал он в пустоту. — Получай!
За кружкой последовала ваза с подоконника. Потом он добрался до полки с крупами и начал с остервенением сбрасывать банки на пол. Гречка, рис, макароны смешивались с осколками и чайной лужей, создавая под ногами хрустящее месиво. Он топтал этот хаос босыми ногами, не чувствуя порезов, упиваясь своей истерикой. Ему казалось, что, уничтожая вещи, он уничтожает память о ней, стирает её запах, её присутствие.
Когда крушить стало нечего, Олег остановился посреди разгромленной кухни. Грудь ходила ходуном, пот заливал глаза. Он чувствовал себя опустошенным и… дико голодным. Желудок скрутило спазмом. Реальность, жестокая и беспощадная, ударила под дых: истерика не наполнит холодильник. Битой посудой сыт не будешь.
Ему нужен был выход. Ему нужен был новый ресурс. Срочно.
Дрожащими руками он нашарил в кармане штанов телефон. Экран треснул во время потасовки, но сенсор еще работал. Он пролистал список контактов, пропуская друзей, которые давно перестали давать в долг, и нажал на единственный номер, который никогда не подводил. Гудки тянулись мучительно долго.
— Алло? Олежек? — раздался в трубке сонный, встревоженный голос пожилой женщины. — Сынок, ты почему звонишь так поздно? Что-то случилось?
Олег шмыгнул носом, мгновенно меняя интонацию. Из разъяренного зверя он моментально превратился в побитого щенка. Голос задрожал, наполнился наигранной, но убедительной болью.
— Мама… — простонал он в трубку, сползая по стене на пол, прямо в рассыпанную гречку. — Мама, она ушла… Она меня бросила, мам…
— Кто? Кристина? — голос матери мгновенно отвердел. — Господи, да что стряслось?!
— Она нашла себе какого-то богача… — Олег всхлипнул, вытирая пот со лба. — Она меня чуть не убила, мам. Она кидалась на меня, разбила посуду, унижала… Сказала, что я ничтожество, что я ей больше не нужен, потому что у меня сейчас трудный период. Представляешь? Я ей всё отдал, душу вложил, а она… Она просто сбежала к деньгам, оставив меня в пустой квартире.
— Ах она дрянь! — задохнулась от возмущения трубка. — Я же говорила тебе! Я с первого дня говорила, что она тебе не пара! Змея подколодная! Не плачь, сынок, не смей из-за этой швали расстраиваться! Бог её накажет!
— Мам, мне так плохо… — Олег посмотрел на пустой холодильник, и его глаза хищно сузились. — Она забрала все деньги. Вообще все. Заблокировала карты, выгребла наличку. Мне даже хлеба купить не на что. У меня голова кружится от голода, я весь день ничего не ел, пока пытался её успокоить…
— Боже мой! Изверг, а не баба! — запричитала мать. — Сыночек, ты только не волнуйся. Сейчас же, слышишь? Я сейчас переведу тебе с пенсионной. Там немного, но на продукты хватит. А завтра я приеду. Привезу котлеток, супчика. Мы всё уберем, всё решим. Ты только не переживай! Она еще приползет, помяни моё слово!
— Спасибо, мам, — выдохнул Олег, и на его лице, покрытом щетиной и потом, расплылась довольная, самодовольная улыбка. — Ты у меня одна нормальная осталась. Переводи скорее, а то сердце колет…
Он отключил звонок и откинул голову назад, упираясь затылком в стену. Вокруг был разгром, впереди была неизвестность, но главное он сделал — нашел новую шею, на которую можно перелезть. Жертва сменилась, но паразит выжил. Он сидел среди осколков своей разрушенной семьи и ждал уведомления о зачислении средств, чувствуя себя абсолютно правым…
