— Ты снял деньги, отложенные на первый взнос по ипотеке, и отдал их брату, чтобы он погасил долги за разбитую машину?! Мы копили на эту квартиру пять лет, отказывая себе во всем! А твой брат гоняет пьяным, а платим мы?! Ты украл наше будущее ради своего никчемного родственника! Звони ему и пусть возвращает, хоть почку продает! — Марина с силой швырнула в мужа синюю пластиковую папку.
Документы с глухим хлопком ударились о столешницу, проехались по липкой клеенке и сбили на пол солонку. Белая соль рассыпалась по истертому линолеуму, но никто даже не дернулся, чтобы её убрать. В тесной кухне съемной «однушки», где от сырости в углах чернела плесень, повисла тяжелая, удушливая тишина. Слышно было только, как за окном гудит вечерний проспект, да капает вода из проржавевшего крана, который Олег обещал починить ещё полгода назад.
Олег сидел на табуретке, вжав голову в плечи, и механически перемешивал вилкой остывшие макароны в тарелке. Он не смел поднять глаза. Его лицо, обычно румяное и довольное после ужина, сейчас посерело, покрылось бисеринками пота. Он выглядел как нашкодивший школьник, которого застали с сигаретой, только вот масштаб «шкоды» измерялся миллионами рублей и пятью годами каторжного труда.
— Что ты молчишь? — голос Марины сорвался на визг, но она тут же взяла себя в руки. Ей нельзя было истерить, не сейчас. Внутри неё все заледенело, превратившись в колючий ком ненависти. — Я спрашиваю, где деньги? Три с половиной миллиона. Где они, Олег?
— Не ори, соседи услышат, — буркнул он, наконец, откладывая вилку. Звук металла о дешевый фаянс прозвучал неестественно громко. — Я не украл. Я спас человека. Виталик попал в беду. Серьезную беду, Марин. Там не до шуток было.
— В беду? — Марина подошла к столу вплотную, опираясь руками о край. Костяшки её пальцев побелели. — Он взял чужой «Ленд Крузер», будучи в стельку пьяным, и размотал его об столб. Это не беда, Олег. Это идиотизм. Это преступление. А беда — это то, что мы с тобой живешь в этой дыре, где тараканы пешком ходят, и едим макароны по акции, чтобы купить свои квадратные метры. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Завтра сделка. Риелтор ждет нас в банке в десять утра.
Олег дернул плечом, словно отмахиваясь от назойливой мухи.
— Перенесем сделку. Скажем, форс-мажор. Квартира никуда не денется, их как грязи на рынке. А брата могли убить. Ты не понимаешь, на какие бабки он попал. Там хозяин тачки — зверь, он бы Виталика в асфальт закатал. Сказал: или деньги до вечера, или ноги переломает. Мне что, надо было ждать, пока мне менты позвонят на опознание приехать?
— Лучше бы позвонили, — процедила Марина сквозь зубы. — Может, тогда бы он понял, что за свои поступки надо отвечать самому.
— Ты дура, что ли? — Олег вскочил, грохнув табуреткой. Его лицо налилось кровью. Страх сменился агрессией — лучшая защита для того, кто знает, что виноват, но не имеет мужества признать это. — Это брат мой! Родная кровь! У нас одна мать! Я не мог его кинуть!
— А меня ты кинуть мог? — Марина говорила тихо, но каждое слово падало, как гильотина. — Ты не просто кинул меня, Олег. Ты меня обокрал. Ты залез в мой карман, в мое здоровье, в мою молодость. Ты помнишь, как мы собирали эти деньги? Помнишь, как я три года ходила в одних сапогах, которые протекали, и клеила их «Моментом», потому что новые стоили пять тысяч, а нам надо было в копилку? Помнишь, как мы не поехали на море, когда у меня был нервный срыв на работе, и врач сказал, что мне нужен отдых? Мы тогда решили: «Потерпим, зато квартира будет». Я терпела. А ты взял всё это — мое терпение, мои нервы, мой труд — и швырнул под ноги своему алкашу-брату.
Олег отвел взгляд, уставившись в темное окно. Там, в отражении, он видел не героя-спасителя, а уставшего мужчину в растянутой футболке, который только что собственными руками разрушил свой дом. Но признать это вслух означало потерять остатки самоуважения.
— Он вернет, — неуверенно бросил он. — Виталик сказал, что устроится на вахту. За полгода-год раскидается. Он клялся.
Марина рассмеялась. Смех был страшным, сухим, похожим на кашель.
— Вернет? Виталик? Тот самый Виталик, который у тебя пять тысяч до зарплаты стреляет уже третий год и ни разу не отдал? Тот, который работу меняет чаще, чем носки? Ты сам-то веришь в этот бред? Ты просто подарил ему наши деньги. Ты купил ему жизнь за мой счет.
Она села на его табуретку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Взгляд упал на рассыпанную соль. Примета к ссоре. Какая глупость. Тут не ссора, тут война.
— Я сегодня зашла в приложение банка, чтобы перевести деньги на эскроу-счет, — глухо сказала она, глядя в пустоту. — Открываю вкладку, а там ноль. Пустота. Я думала, сбой системы. Позвонила в поддержку. А мне говорят: «Снятие наличных в кассе, вчера в 18:30». Ты даже не сказал мне. Ты сделал это тайком, как крыса. Пока я готовила ужин и мечтала, как буду выбирать обои в спальню, ты выносил наше будущее в спортивной сумке.
Олег тяжело вздохнул и потянулся к пачке сигарет, лежащей на подоконнике.
— Я хотел сказать. Потом. Когда всё уляжется. Я боялся, что ты не поймешь. Ты же вечно Виталика ненавидела.
— Я его презирала, Олег. Это разные вещи. А теперь я презираю тебя.
Она подняла на него глаза. В них не было слез, которых он, наверное, ждал, чтобы утешить, обнять и сказать свое коронное «прорвемся». В её глазах была ледяная пустыня.
— Завтра ты идешь к нему, — твердо сказала Марина. — И забираешь деньги. Как хочешь. Пусть берет кредит, пусть продает квартиру матери, пусть идет органы сдает. Меня не волнует. Если денег не будет к вечеру…
— То что? — Олег прикурил, выпустив струю дыма в потолок. — Разведешься? Из-за денег?
— Из-за предательства, — отрезала она. — Но сначала я хочу видеть, как ты будешь выгрызать эти деньги обратно. Потому что, если ты этого не сделаешь, ты подтвердишь, что я для тебя — никто. Пустое место. Обслуживающий персонал, с которым удобно копить, но с которым не обязательно считаться.
В тесной кухне повисла пауза, нарушаемая лишь шипением тлеющей сигареты. Мир, который они строили по кирпичику пять долгих лет, рухнул за один вечер, погребя под обломками веру, любовь и надежду на нормальную жизнь. Остался только запах дешевого табака и горечь на губах.
Марина медленно подошла к окну и с силой распахнула форточку, впуская в прокуренную кухню поток ледяного воздуха. Едкий дым сигарет Олега смешался с запахом выхлопных газов с улицы, но дышать стало чуть легче. Она стояла спиной к мужу, глядя на свое отражение в темном стекле. Там, в полумраке, виднелась не молодая женщина, которой она должна была быть в свои тридцать два, а уставшая тень в застиранном домашнем халате.
— Ты говоришь о братской любви, Олег, — начала она тихо, не оборачиваясь. — А давай поговорим о нашей любви. О той, которую мы конвертировали в рубли на счету.
— Опять ты за своё, — недовольно буркнул Олег, туша окурок в переполненной пепельнице. — Марин, хватит считать. Деньги — это наживное. Руки-ноги есть, заработаем.
— Заработаем? — она резко развернулась. Её лицо было спокойным, но в глазах стояла такая тоска, что Олегу стало не по себе. — А время мы тоже заработаем? Помнишь прошлую зиму? Когда у меня разболелся коренной зуб? Я три ночи выла в подушку, чтобы тебя не разбудить, пила обезболивающие горстями. Ты тогда спросил: «Может, в нормальную клинику?». А я сказала: «Нет, дорого, потерплю». И пошла в районную, к дежурному хирургу, который выдрал мне этот зуб ржавыми щипцами, потому что лечить каналы стоило пятнадцать тысяч. Пятнадцать тысяч, Олег! Мы их сэкономили. Я сэкономила их своим здоровьем, своей болью. А теперь эти пятнадцать тысяч, вместе с моей болью и унижением, ушли на то, чтобы твой брат не получил по морде.
Олег поморщился, словно от зубной боли. Ему не нравился этот разговор. Он привык видеть конечный результат — цифры на счете, но никогда не задумывался, из чего эти цифры складывались. Для него это была просто абстрактная сумма, ресурс. Для Марины — кладбище нереализованных желаний.
— Ты передергиваешь, — огрызнулся он, пытаясь защититься нападением. — Не надо строить из себя великомученицу. Мы нормально жили. Не голодали, крыша над головой есть. Миллионы людей так живут.
— Нормально? — Марина обвела рукой кухню. — Посмотри на мои сапоги в коридоре. Я ношу их четвертый сезон. Я закрашиваю потертости маркером перед выходом на работу, чтобы коллеги не косились. А твой пуховик? Ты же мерзнешь в нем, Олег, я вижу, как ты дрожишь на остановке, но мы решили — эту зиму доходим, зато потом, в новой квартире, купим всё новое. Мы откладывали жизнь на потом. Мы превратили наше «сейчас» в черновик, который можно скомкать и выбросить. И ты его выбросил.
Олег встал и нервно прошелся по тесной кухне. Три шага от холодильника до плиты, три шага обратно. Клетка.
— Да что ты зациклилась на шмотках! — выкрикнул он, чувствуя, как внутри закипает злость на её правоту. — Ты мелочная, Марин! Тебе тряпки дороже человека! Виталика могли убить, понимаешь? Убить! А ты мне про зубы и сапоги тут лечишь. Ты стала черствой, как сухарь. Где та девчонка, на которой я женился? Та была доброй, понимающей. А ты превратилась в бухгалтерскую книгу.
— Та девчонка верила тебе, — жестко парировала Марина. — Та девчонка думала, что мы — команда. Что мы вместе строим крепость. А оказалось, что я строю, таскаю камни, сдираю руки в кровь, а ты в это время открываешь заднюю дверь и выносишь всё, что я построила, чтобы отдать тому, кто палец о палец не ударил.
Она подошла к холодильнику, открыла дверцу. Внутри сиротливо стояла пачка дешевого маргарина, половина батона колбасы «по акции» и кастрюля с супом на куриных костях.
— Смотри, Олег. Это наш рацион на неделю. Мы не покупаем нормальное мясо, мы забыли вкус хорошего сыра. Мы не ходим в кино, мы не встречаемся с друзьями, потому что стыдно прийти с пустыми руками, а на подарок денег жалко. Мы стали изгоями. Мы живем как кроты в норе, слепые и глухие к радостям жизни. И я терпела это. Я молчала, когда ты отказывался от корпоратива, потому что «дорого скидываться». Я поддерживала тебя, говорила, что мы молодцы, что у нас цель.
Она захлопнула дверцу с таким звуком, что магнитики посыпались на пол.
— А теперь скажи мне, глядя в глаза: стоила ли пьяная выходка твоего брата пяти лет нашей жизни? Стоила ли она того, что я выгляжу на сорок в свои тридцать? Стоила ли она того, что мы, как нищие, считаем копейки у кассы?
Олег остановился напротив неё. Его грудь тяжело вздымалась. Ему хотелось ударить кулаком в стену, разбить что-нибудь, лишь бы заглушить этот тихий, монотонный голос, который препарировал его совесть без наркоза. Он чувствовал себя загнанным зверем. Аргументы про «родную кровь» рассыпались в прах перед лицом её бытовой, страшной правды. Но признать поражение он не мог. Гордость, уязвленное самолюбие мужчины, который не смог обеспечить семью и прикрыл свою несостоятельность «благородством», не давали ему отступить.
— Ты просто завидуешь, — выплюнул он, пытаясь ужалить побольнее. — Завидуешь, что у нас в семье принято помогать друг другу, а ты одна, как волк. Твои родители тебе и копейки не дали бы, случись что. Вот тебя и бесит, что я — другой. Что я не бросаю своих.
Марина посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, словно видела впервые. В этом взгляде не было ненависти, только безграничное, ледяное разочарование.
— Мои родители, Олег, научили меня ответственности, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Они научили меня, что нельзя брать чужое. А ты взял чужое. Ты взял мою жизнь и подарил её Виталику. И знаешь, что самое страшное? Ты даже не спросил меня. Ты решил, что имеешь право распоряжаться моей судьбой, моим комфортом, моим будущим. Ты не спаситель, Олег. Ты — вор. Обычный вор, который украл у собственной жены, чтобы купить себе ореол святости в глазах мамочки и брата.
В кухне повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник, отсчитывая секунды их умирающего брака. Пропасть между ними стала осязаемой. На одном берегу стоял Олег со своим искаженным пониманием долга, на другом — Марина со своей уничтоженной мечтой и списком лишений, который теперь некому было предъявить к оплате.
— Звони ему, — сказала Марина, кивнув на телефон, лежащий на столе экраном вниз. — Прямо сейчас. Включай громкую связь. Я хочу услышать, как твой «спасенный» брат будет благодарить тебя за то, что мы остались на улице. Хочу услышать план возврата денег. Давай, Олег, ты же герой. Герои не боятся звонить тем, кого спасли.
Олег сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Её тон, пропитанный ядом и ледяным спокойствием, выводил его из себя сильнее, чем если бы она билась в истерике. Он резко схватил смартфон, пальцы скользнули по трещине на защитном стекле — еще одно напоминание о том, на чем они экономили.
— Я позвоню, — процедил он, яростно тыкая в экран. — И ты услышишь, что он нормальный человек, а не монстр, которого ты себе нарисовала. Он оценит. Он все вернет.
Гудки пошли длинные, тягучие, эхом отражаясь от пустых стен кухни. Один, второй, третий. Олег нервно постукивал ногой по линолеуму. На пятом гудке вызов сбросили.
— Занят, наверное, — быстро сказал он, не глядя на жену. — Решает вопросы. С машиной, с документами.
— Занят? — Марина усмехнулась, и этот звук был страшнее крика. — Он сбросил тебя, Олег. Твой драгоценный Виталик увидел твой номер и нажал «отбой». Знаешь почему? Потому что ты свою функцию выполнил. Ты дал денег. Больше ты ему не нужен. Ты для него — отработанный материал, назойливая муха, которая сейчас начнет ныть про долг.
— Не говори ерунды! — рявкнул Олег, снова набирая номер. На этот раз механический женский голос сообщил, что абонент временно недоступен. — У него телефон сел! Или сеть не ловит!
— Или он празднует свое чудесное спасение в ближайшем баре на сдачу с наших денег, — жестко парировала Марина. — Звони матери. Она-то точно знает, где её младшенький.
Олег замер. Звонить матери при Марине не хотелось. Он знал, что скажет мама. Она начнет плакать, благодарить бога и его, Олега, за то, что уберегли «мальчика». И каждое её слово будет только подливать масла в огонь, в котором сейчас горел его брак. Но отступать было некуда. Он набрал номер «Мама» и включил динамик.
— Алло, сынок? — голос матери звучал взволнованно, но бодро. — Ну что, всё уладили? Ты передал деньги?
— Да, мам, всё отдал, — глухо ответил Олег, косясь на Марину. — Виталика не тронут.
— Ой, слава тебе Господи! — выдохнула трубка. — Ты у меня золотой, Олежек! Спаситель! Я свечку завтра поставлю за твое здоровье. Виталик только что звонил, сказал, что все хорошо, он поехал к друзьям стресс снимать. Бедный мальчик, так натерпелся, так испугался… Ты уж не сердись на него, он молодой, горячий. Главное, что живой.
Марина шагнула к телефону, нависая над столом как коршун.
— Надежда Ивановна, — громко и четко произнесла она, глядя прямо в глаза мужу. — А Виталик вам не сказал, чьими деньгами он стресс снимать поехал? Он не сказал, что ваш «золотой Олежек» отдал ему наш первый взнос за ипотеку? Мы теперь бомжи, Надежда Ивановна. Зато ваш мальчик стресс снимает.
В трубке повисла пауза. Затем голос свекрови изменился, стал стальным и обвиняющим:
— Марин, ты что, деньги считаешь, когда речь о жизни идет? Как тебе не стыдно! Деньги — дело наживное. А у брата беда. Вы молодые, заработаете еще, а Виталика бы убили или посадили. Ты должна гордиться мужем, что он брата не бросил, а ты упреки строишь. Эгоистка ты, Марина. Я всегда знала.
Олег поспешно нажал кнопку сброса, обрывая тираду матери. Экран погас, но слова всё еще висели в воздухе, плотные и душные, как запах пригоревшей еды.
— Видишь? — тихо спросила Марина. — «Молодые, заработаете». Для них мы — ресурс. Бесконечный, безотказный ресурс.
— Мама просто переживает, — буркнул Олег, пряча телефон в карман, словно тот жег ему руки. — Она старый человек, она не понимает цен.
— Она всё прекрасно понимает, Олег! — Марина ударила ладонью по столу. — Она понимает, что есть Виталик — священная корова вашей семьи, которому можно всё. Ему можно пить, разбивать машины, не работать годами. И есть ты — тягловая лошадь, которая должна пахать и молчать. Помнишь, как пять лет назад мы собирались в отпуск, а Виталику срочно понадобилось «решать вопрос» с армией? Кто дал денег? Ты. Помнишь, как он разбил ноутбук, который брал у тебя «на денек»? Кто купил новый? Ты. А он даже спасибо не сказал.
— Он брат мне! — заорал Олег, вскакивая. Стул с грохотом отлетел к стене. — Я не могу по-другому! Я старший! Отец перед смертью просил за ним присматривать!
— Присматривать, а не содержать! — Марина не отступила, хотя внутри всё дрожало от ярости. — Твой отец просил воспитать мужчину, а ты выкормил паразита. Ты не помогаешь ему, Олег. Ты его развращаешь. Он знает, что бы он ни натворил, прибежит старший брат с кошельком жены и всё разрулит. Зачем ему работать? Зачем ему думать головой? У него есть ты. А у тебя есть я — дура, которая пять лет ходит в обносках, чтобы оплачивать этот банкет.
Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх. В её глазах не было жалости, только жестокая, хирургическая правда.
— Ты украл у нас не просто деньги. Ты украл у нас достоинство. Ты поставил меня в один ряд с обслугой. Твоя мать права — я эгоистка. Потому что я хочу жить для себя, а не для твоего брата-алкоголика. Я хочу своих детей, а не нянчить тридцатилетнего лба. Но ты сделал свой выбор. Ты выбрал семью. Только это не наша с тобой семья, Олег. Это твоя семья с мамой и Виталиком. А я там лишняя. Я там просто кошелек на ножках.
— Заткнись! — Олег схватил её за плечи и встряхнул. Его лицо исказилось от бессилия. — Не смей так говорить про мать! Не смей называть брата паразитом! Ты не знаешь, что такое родная кровь! У тебя вместо сердца калькулятор! Да, я отдал деньги! И отдал бы снова, если бы пришлось! Потому что я мужик, я решаю проблемы! А ты… ты только скулить умеешь про свои занавески!
Он оттолкнул её. Марина пошатнулась, ударившись бедром о край столешницы, но устояла. Боль была резкой, но отрезвляющей. Она посмотрела на мужа и вдруг поняла, что перед ней стоит совершенно чужой человек. Не тот Олег, с которым она мечтала о светлой гостиной и детской кроватке. Перед ней стоял фанатик, член секты «Святого Виталика», готовый сжечь всё вокруг ради идола, которому поклонялся с детства.
— Хорошо, что ты это сказал, — произнесла она пугающе спокойным тоном. — Ты бы отдал снова. Значит, это никогда не кончится. Значит, следующая наша квартира, наша машина, наше здоровье — всё уйдет в эту бездонную яму. Ты только что подписал приговор,
— Я тебя услышала, — тихо произнесла Марина. — Ты бы сделал это снова. Это всё, что мне нужно было знать.
Она отступила от столешницы, потирая ушибленное бедро. В её движениях больше не было ни истерики, ни суеты. Появилась пугающая, механическая четкость, с которой патологоанатом вскрывает грудную клетку. Марина прошла в коридор, где стояли сложенные друг на друга картонные коробки — те самые, в которые они собирались паковать вещи для переезда в новую квартиру.
— Ты чего удумала? — Олег шагнул за ней, чувствуя, как липкий холод ползет по спине. Его агрессия, вспыхнувшая минуту назад, разбилась о ледяную стену её спокойствия.
— Я уезжаю, Олег. Прямо сейчас. Но поскольку ты распорядился моими деньгами без моего ведома, я распоряжусь нашим имуществом. Считай это компенсацией.
Она рывком открыла верхнюю коробку. Там лежало постельное белье — два хороших комплекта, которые они берегли «для гостей». Марина вытряхнула их в большую спортивную сумку. Следом полетел утюг, фен, и коробка с её косметикой.
— Ты с ума сошла? — Олег попытался выхватить сумку, но Марина резко развернулась, выставив перед собой руку ладонью вперед. Жест был таким властным, что он невольно остановился.
— Не трогай. Ты уже потрогал то, что тебе не принадлежало. Эти полтора миллиона, моя доля, — это были не просто деньги. Это были годы моей работы. Теперь я забираю всё, что можно продать или использовать, чтобы хоть как-то покрыть убытки.
Она метнулась в комнату. С полки исчез ноутбук — единственный в доме, на котором Олег по вечерам смотрел сериалы или играл в «танки».
— Эй! Ноут положи! — взвыл он. — Мне работать надо! У меня там всё!
— Твой брат разбил чужую машину — ты заплатил. Ты разбил мою жизнь — я забираю компенсацию. Всё честно, Олег. Рыночные отношения, как ты любишь. Ноутбук куплен с моей премии два года назад. Чек в коробке. Так что он едет со мной.
Марина действовала быстро, безжалостно зачищая территорию. В сумки летело всё, что имело хоть какую-то ценность: хороший блендер, подаренный её родителями, набор инструментов, который она же ему и купила на 23 февраля, даже банка с дорогим кофе. Квартира на глазах превращалась в то, чем она была на самом деле — в убогую, пустую коробку с ободранными обоями.
Олег стоял в дверном проеме, растерянно хлопая глазами. Он не узнавал женщину, которая металась по квартире. Где та мягкая Марина, которая грела ему ужин и штопала его носки? Её не было. Перед ним был коллектор, пришедший описывать имущество за долги.
— Ты мелочная тварь, — выплюнул он, пытаясь задеть её, сделать больно, чтобы она остановилась, заплакала, начала оправдываться. — Из-за бабок готова мужа без штанов оставить? Забираешь блендер? Серьезно? Может, еще и туалетную бумагу отмотаешь?
— Если понадобится — отмотаю, — не оборачиваясь, бросила она, застегивая молнию на огромном чемодане. — Ты ведь сказал, что деньги — это мусор. Что главное — это люди. Вот и оставайся человеком. Гордым, благородным, но без ноутбука и без денег. А я, «мелочная тварь», буду строить свою жизнь заново. С нуля. Благодаря тебе.
Она прошла на кухню, открыла верхний ящик и достала конверт с деньгами «на хозяйство». Там оставалось тысяч пятнадцать — всё, что было у них до зарплаты. Марина, не считая, сунула купюры в карман джинсов.
— Это на такси и на первое время. Считай, что я взяла аванс за моральный ущерб.
— А мне на что жить?! — голос Олега сорвался на фальцет. — До получки две недели! Холодильник пустой! Ты меня голодным оставишь?
Марина остановилась в дверях, уже одетая в пальто. В руках у нее были ключи от квартиры. Она посмотрела на мужа долгим, прощальным взглядом. В этом взгляде не было ненависти, только брезгливая жалость, с какой смотрят на раздавленное насекомое.
— Позвони Виталику, — сказала она спокойно. — Он же тебя так любит. Брат за брата, так ведь? Пусть он тебя покормит. Или мама пусть приедет, супчика привезет. Вы же семья. Святая, нерушимая семья. Вот и живите в ней. А я из этого цирка увольняюсь.
— Марин, подожди! — Олег вдруг осознал ужас происходящего. Осознал не головой, а желудком, который сжался от страха перед пустой квартирой и одиночеством. — Ну погорячились, ну с кем не бывает! Давай поговорим! Нельзя же так рубить! Пять лет всё-таки!
— Пять лет я строила дом на песке, — отрезала она. — А сегодня ты этот песок смыл в унитаз. Разговоров больше не будет.
Она положила связку ключей на тумбочку. Звяканье металла прозвучало как финальный гонг.
— За аренду этого месяца заплачено. Живи, пока хозяин не выгонит. А дальше — к маме, Олег. Под крыло. Там тебе самое место.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок, отсекая её шаги на лестнице. Олег остался стоять посреди коридора, заваленного пустыми коробками. Вокруг была тишина — не звенящая, не театральная, а обычная, плотная тишина нищеты и одиночества.
Он медленно прошел на кухню. На столе, среди крошек и пятен от чая, лежала забытая вилка. Холодильник дребезжал, как умирающий мотор. Олег сел на табуретку и уставился в темное окно. Ему захотелось позвонить брату, пожаловаться на стерву-жену, найти поддержку. Он достал телефон, нашел номер Виталика. Палец занесся над кнопкой вызова, но нажать её он так и не смог.
Впервые в жизни Олег понял, что на том конце провода ему никто не ответит. Или ответят, но попросят денег. А денег у него больше не было. Как и жены. Как и будущего. Он был абсолютно, стерильно пуст, как и его банковский счет…
