— Сколько ты получила за свои картины?! Три тысячи?! Ты издеваешься?! Я пашу как проклятый, а ты мазюкаешь кисточкой и называешь это работой?! Завтра же идешь устраиваться кассиром в супермаркет, там хоть стабильно платят! Мне нужна жена, которая приносит деньги, а не витает в облаках! — орал муж, ломая мольберт и разрывая холсты, над которыми жена трудилась месяц, потому что считал творчество блажью, а не трудом.
Сергей стоял посреди тесной комнаты, не разувшись, в грязной рабочей спецовке, от которой несло соляркой и застарелым потом. В одной руке он сжимал смартфон Алены, где на экране светилось уведомление о зачислении средств, а другой рукой тыкал в сторону её рабочего угла. Этот угол, отгороженный от спального места старым шкафом, был её единственным убежищем, но сейчас он превратился в клетку, куда ворвался хищник.
Алена сидела на низком табурете, втянув голову в плечи. В нос ударил резкий запах перегара — Сергей снова «снял стресс» парой банок крепкого по дороге со склада. Она знала этот запах слишком хорошо: он всегда предвещал вечерние разборки, но сегодня в его голосе звенела не просто усталость, а настоящая, черная злоба.
— Сережа, это только аванс, — тихо произнесла она, стараясь не смотреть ему в глаза, чтобы не провоцировать еще больше. — Заказчица переведет остаток, когда я закончу фон. Это сложный портрет, масло сохнет долго, ты же знаешь…
— Аванс?! — Сергей швырнул телефон на диван. Гаджет глухо ударился о мягкую обивку и отскочил на пол. — Три тысячи рублей за две недели возни! Я специально посчитал! Ты две недели не вылезаешь из этого угла, воняешь своим скипидаром так, что у меня голова раскалывается, жжешь электричество лампой до трех ночи! Ты хоть раз считала себестоимость своего, с позволения сказать, бизнеса?
Он сделал шаг вперед, нависая над ней грузной, тяжелой глыбой. Его лицо побагровело, на виске вздулась вена. Он искренне не понимал, как можно тратить жизнь на что-то, что нельзя съесть, надеть или залить в бензобак. Для Сергея труд измерялся исключительно физической усталостью и суммой в расчетном листе. Всё остальное было придурью, паразитизмом.
— Ты в минусе, Алена! В глубоком, жирном минусе! — продолжал он, загибая пальцы с траурной каймой грязи под ногтями. — Холст стоит денег? Стоит. Краски твои тюбиковые стоят как крыло от самолета. Растворитель, лак, кисти… А еда? Ты ешь каждый день! А вода в душе? Ты паразитируешь на мне! Ты просто сидишь на моей шее, свесив ножки, и играешь в великого творца, пока я горбачусь на погрузчике!
Алена медленно положила кисть на палитру. Руки у неё дрожали, но внутри поднималась холодная, колючая волна обиды. Она работала. Она действительно работала, прописывая каждый мазок, выстраивая композицию, общаясь с капризными клиентами. Но для него это было невидимым.
— Я нарабатываю портфолио, — твердо сказала она, поднимая взгляд. — У меня уже есть постоянные клиенты. Если я сейчас всё брошу и пойду на кассу, я потеряю годы обучения. Искусство — это игра вдолгую.
— Вдолгую?! — Сергей расхохотался, и этот смех был похож на кашель. — Мы живем здесь и сейчас! Мне сегодня надо заправить машину, мне завтра надо купить жрать! А ты мне про «вдолгую» заливаешь? Посмотри на этот чек!
Он выхватил из кармана смятый клочок бумаги и сунул ей под нос. Это был чек из магазина у дома, который она неосмотрительно оставила на кухонном столе.
— Творожный сыр за двести рублей! Ты купила сыр за двести рублей, заработав три тысячи! Ты не имеешь права выбирать продукты, Алена. Ты должна жрать самые дешевые макароны «Красная цена», пока не начнешь приносить в дом нормальные суммы. Ты транжиришь мои деньги на свои деликатесы!
— Я вношу свою часть! — голос Алены сорвался на крик. Она вскочила, опрокинув банку с ветошью. — Я оплачиваю интернет! Я покупаю всю бытовую химию! Я сама одеваюсь!
— Интернет?! — взревел Сергей. — Пятьсот рублей в месяц! Какое достижение! А кварплата? А ипотека? Ты живешь в моей квартире, спишь на кровати, которую купил я, и еще смеешь рот открывать?
Он подошел к столу вплотную, грубо отпихнув её плечом. Алена ударилась бедром об угол стола, но боли не почувствовала — адреналин заглушил всё. Сергей схватил палитру, на которой были аккуратно выложены свежие замесы телесных оттенков.
— Давай сюда карту, — потребовал он, протягивая свободную руку ладонью вверх.
— Зачем? — Алена отступила к стене, чувствуя, как сжимается желудок.
— Переведешь эти жалкие три тысячи мне. На бензин. Я тебя вожу по выходным в Ашан, я трачу топливо. Считай это оплатой транспортных услуг. И за амортизацию машины.
— Нет, — выдохнула она. — Мне нужно купить разбавитель и новые кисти. Эти уже лысые, я не могу ими прописывать ресницы. Мне работать нечем.
Лицо Сергея изменилось. Багровый оттенок сменился бледностью, а глаза сузились. Отказ жены, да еще такой прямой, подействовал на него как удар током. Он не привык, чтобы вещь, принадлежащая ему, имела собственное мнение. В его картине мира тот, кто платит за ипотеку, — хозяин. А тот, кто приносит копейки, — бесправная прислуга.
— Кисти тебе нужны? — переспросил он тихо, и этот тон был страшнее крика. — Ресницы прописывать? Значит, мы деньги тратим на палочки с волосами, а муж пусть пешком ходит или занимает у коллег до получки?
Он швырнул палитру на пол. Деревянная дощечка упала маслом вниз, прямо на ворсистый ковер, оставляя жирное, разноцветное пятно.
— Отлично, — кивнул он сам себе, глядя на испорченный ковер с каким-то мстительным удовлетворением. — Раз ты не понимаешь по-хорошему, будем учить тебя экономике другими методами. Ты говоришь, тебе работать нечем? Сейчас я сделаю так, что тебе действительно будет нечем работать.
Сергей шагнул к стеллажу, где хранились её запасы. Там, на верхней полке, лежала заветная коробка с профессиональными красками «Мастер-Класс», на которую Алена откладывала с прошлых мелких подработок три месяца. Он протянул руку и схватил её.
— Сережа, не смей! — закричала Алена, бросаясь к нему. — Это пять тысяч! Это дорого!
— Дорого? — он усмехнулся, взвешивая коробку в руке. — Вот и посмотрим, сколько стоит твое упрямство.
Он с хрустом разорвал картонную упаковку, и металлические тюбики с глухим стуком посыпались на пол, раскатываясь в разные стороны, как блестящие гильзы после расстрела.
Тюбики глухо стукнулись об пол, раскатившись, как бильярдные шары. Один из них попал под тяжелый ботинок Сергея. Раздался противный хлюпающий звук, и из металлического горлышка брызнула густая змейка ультрамарина, мгновенно въедаясь в ворс ковра. Это синее пятно на бежевом фоне подействовало на Сергея как сигнал к атаке. Он окончательно потерял тормоза, перестав видеть перед собой жену и видя только врага, который крадет его ресурсы.
— Сережа, стой! Не надо! — Алена бросилась на колени, пытаясь собрать разбросанные краски. Её руки тряслись, пальцы скользили по гладким бокам тюбиков. — Пожалуйста, это же инструменты! Это как твои ключи или отвертки!
— Отвертки приносят деньги, а это — дерьмо! — рявкнул он и с силой пнул её руку. Не ударил, но отшвырнул достаточно грубо, чтобы она отлетела в сторону, больно ударившись локтем о ножку кровати.
Сергей нагнулся, схватил горсть тюбиков — тех самых, дорогих, профессиональных, с высоким содержанием пигмента — и сжал их в огромном кулаке. Металл смялся. Он подошел к столу, который Алена использовала как рабочую поверхность, и начал методично, с садистским удовольствием выдавливать содержимое.
— Вот тебе твой краплак красный! — орал он, с силой давя на тюбик. Багровая масса червяком полезла наружу, пачкая столешницу, документы, эскизы. — Вот твоя охра! Вот твои белила! Смотри, как красиво! Настоящее современное искусство! Абстракция, мать твою! «Жена-транжира», холст, масло!
Он выдавливал краску до тех пор, пока тюбики не превращались в плоские, искореженные куски металла, а на столе не образовалось грязное, бурое месиво. Запах масла и химии стал невыносимым, он забивал ноздри, вызывая тошноту. Алена смотрела на это уничтожение, и у неё внутри всё холодело. Это было не просто хулиганство. Он уничтожал её труд, её время, частицу её души, превращая всё это в грязную лужу.
— Что ты делаешь… — прошептала она, поднимаясь с пола. Локоть пульсировал тупой болью. — Зачем ты это делаешь? Ты же просто деньги на ветер выбрасываешь сейчас. Ты сам ноешь про экономию и сам же уничтожаешь то, что куплено!
— Я уничтожаю заразу! — Сергей повернулся к ней. Его грудь ходила ходуном, глаза были бешеными. Руки были перепачканы в разноцветной жиже, и от этого он выглядел еще страшнее, как мясник после смены. — Чтобы у тебя даже соблазна не было взяться за старое! Пока у тебя есть эти игрушки, ты не пойдешь работать. А когда тебе будет нечем малевать, голод заставит тебя поднять задницу!
Он метнулся к мольберту. Там стоял почти законченный портрет — пожилая женщина в жемчужном ожерелье. Заказчица была капризной, Алена переписывала лицо трижды, добиваясь идеального сходства. Оставались последние штрихи. Сергей схватил треногу за ножку.
— Нет! Только не портрет! — Алена рванулась к нему, пытаясь перехватить мольберт. — Мне задаток возвращать придется! У меня нет этих денег! Сережа, ты нас в долги загонишь!
— Плевать я хотел на твои долги! — взревел он и с размаху ударил мольбертом об пол.
Дерево, не выдержав удара, треснуло с сухим, резким звуком, похожим на выстрел. Крепления разлетелись, гайки покатились по ламинату. Холст сорвался с подставки и упал лицом вниз — прямо в ту самую синюю лужу на ковре, которую Сергей сделал минуту назад.
Алена замерла. Она знала, что свежее масло, упавшее в ворс, — это конец. Картина испорчена. Две недели работы, бессонные ночи, напряжение глаз — всё уничтожено за секунду. Теперь ей придется не просто искать деньги на еду, а где-то брать пятнадцать тысяч, чтобы вернуть аванс разъяренной клиентке.
— Ты больной… — выдохнула она, глядя на перевернутый холст. — Ты просто чудовище. Ты сейчас уничтожил не мою «блажь», ты уничтожил наш бюджет на месяц вперед. Ты понимаешь, что я должна буду вернуть деньги?
Сергей пнул обломки мольберта ногой, превращая конструкцию в кучу щепок. Он тяжело дышал, вытирая испачканные руки о свои же штаны.
— Сама вернешь, — бросил он, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только злое торжество победителя. — Пойдешь мыть полы в подъезде, сдашь золото в ломбард, почку продашь — мне плевать. Но из моего кармана ты больше ни копейки не получишь. Я тебя предупреждал? Предупреждал. Ты меня слушала? Нет. Ты думала, я пошучу и успокоюсь?
Он подошел к ней вплотную, загнав в угол между шкафом и стеной. От него несло жаром и агрессией. Алена вжалась в обои, чувствуя спиной их шероховатую фактуру. Она впервые за пять лет брака по-настоящему испугалась мужа. Не его криков, а его готовности идти до конца в своем желании сломать её.
— Послушай меня внимательно, художница, — прошипел он ей в лицо. — Праздник кончился. Я устал приходить домой и видеть твою спину. Я устал спотыкаться о твои банки. Я хочу нормальную жену. Нормальную! Которая готовит ужин, а не отмывает руки от растворителя. Которая обсуждает со мной новости, а не композицию кадра.
Он ткнул пальцем в сторону двери.
— Завтра утром ты берешь документы и идешь в «Пятерочку». Там висит объявление. График два через два. Зарплата тридцать тысяч плюс премии. Это в десять раз больше, чем твои жалкие подачки. Если к вечеру не принесешь мне договор или справку, что тебя взяли на стажировку — пеняй на себя.
— А если я не пойду? — тихо спросила Алена. Внутри неё, под слоем страха, начала закипать холодная ярость. Она смотрела на раздавленные тюбики, на сломанный мольберт, на испорченный ковер и понимала, что прощать это нельзя.
— Не пойдешь? — Сергей усмехнулся, и эта улыбка была страшнее его крика. — Тогда ты узнаешь, что такое настоящая голодовка. Я перекрою тебе всё. Интернет отключу завтра же. Продукты буду покупать только себе и есть их буду на работе или в машине. Квартплату буду платить только за свою долю. Посмотрим, как ты запоешь через неделю на пустой гречке без соли.
Он развернулся и пошел к выходу из комнаты, ступая тяжелыми ботинками по разбросанным кистям. Хруст дорогого колонка под его подошвой прозвучал как финальный аккорд в реквиеме по их семейной жизни. У двери он остановился, не оборачиваясь.
— Убери этот срач. Чтобы через час здесь было чисто. И ковер отмой, мне на него смотреть противно. Сама нагадила — сама и разгребай.
Сергей вышел, громко хлопнув дверью в коридор. Алена осталась стоять посреди разгромленной спальни. В тишине, наступившей после бури, было слышно только, как тикают часы на стене да как шуршит, распрямляясь, смятый тюбик свинцовых белил, истекающий белой пастой, похожей на зубную.
Алена сидела на полу, механически счищая мастихином густую синюю пасту с ворса ковра. Это было бесполезно. Масло въелось намертво, превратившись в уродливое клейкое пятно, похожее на гангрену. Рядом лежали искореженные, сплющенные тюбики — останки её маленькой мастерской. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах растворителя, от которого начинала кружиться голова, но открыть окно она не решалась — боялась, что свежий воздух окончательно развеет тот морок, в котором она находилась, и реальность ударит еще больнее.
Дверь распахнулась без стука. Сергей вернулся. В руке он держал неровно оторванный лист бумаги — распечатку с какого-то сайта или фото, сделанное на скорую руку и распечатанное на их старом домашнем принтере.
— Вставай, — скомандовал он, бросая листок ей на колени. Бумага спланировала на грязный ковер. — Читать умеешь? Или творчество последние мозги отшибло?
Алена медленно подняла листок. Это была вакансия. «Кассир в супермаркет у дома. График 2/2. Обучение. Стабильные выплаты». Буквы плясали перед глазами.
— Чтобы завтра к восьми утра была на собеседовании в «Пятерочке», — отчеканил Сергей, усаживаясь на диван и скрещивая руки на груди. Он смотрел на неё как надзиратель на провинившегося заключенного. — Я уже позвонил управляющей, это знакомая моей сестры. Тебя ждут. Паспорт не забудь.
— Я не пойду, — тихо сказала Алена. Она поднялась с колен, отряхивая руки. Страх прошел. На его месте образовалась звенящая, ледяная пустота. — Я художник, Сергей. Я не буду сидеть на кассе только потому, что у тебя комплексы.
— Комплексы?! — Сергей подскочил, словно его ужалили. — У меня комплексы?! Это у тебя мания величия! Ты никто, Алена! Пустое место с кисточкой! Хватит сидеть у меня на шее! Я объявляю тебе санкции. С этой минуты — полная блокада.
Он начал загибать пальцы, с наслаждением выговаривая каждое условие своего домашнего террора.
— Первое. Еда. Холодильник для тебя закрыт. Хочешь жрать — заработай. Я не дам тебе ни крошки хлеба, ни глотка молока, купленного на мои деньги. Второе. Интернет. Я сменил пароль на вай-фае пять минут назад. Мобильный интернет оплачивать не буду. Третье. Коммуналка. В следующем месяце я плачу только свою половину. Где ты возьмешь деньги на остальное — твои проблемы. Хоть на паперти стой.
Алена смотрела на мужа и вдруг увидела его словно впервые. Не строгого, но заботливого мужчину, за которого выходила замуж, а мелочного, испуганного тирана. Она увидела его потертые домашние штаны, его покрасневшее от злости лицо, его бегающие глазки. И поняла: дело не в деньгах. Дело никогда не было в деньгах.
— Ты ведь не бедствуешь, Сережа, — произнесла она неожиданно спокойным, ровным голосом, который испугал Сергея больше, чем истерика. — У нас есть деньги. Ты получаешь нормальную зарплату, я подкидываю свои гонорары. Мы не голодаем. Ты просто жадный.
— Я экономный! — взвизгнул он.
— Нет, ты именно жадный. И завистливый, — Алена шагнула к нему, переступая через сломанные рейки мольберта. — Тебя бесит не то, что я мало зарабатываю. Тебя бесит, что я занимаюсь тем, что люблю. А ты каждое утро тащишься на свой ненавистный склад, который проклинаешь уже десять лет, но боишься сменить работу. Ты боишься всего нового. Ты застрял в своем болоте и хочешь утащить меня туда же.
— Заткнись! — рявкнул Сергей, сжимая кулаки. — Ты не смеешь меня судить! Я семью содержу!
— Ты не содержишь семью, ты покупаешь власть, — продолжила она, не обращая внимания на его крик. Слова лились из неё потоком, который она сдерживала годами. — Ты думаешь, если ты купил колбасу, то ты хозяин жизни? Ты купил право унижать меня? Знаешь, почему ты сломал мои кисти? Потому что когда я рисую, я счастлива. А ты не выносишь моего счастья, потому что сам глубоко несчастен. Ты маленький человек, Сережа. И душой, и умом.
Эти слова ударили его сильнее пощечины. Сергей замер, его рот приоткрылся, хватая воздух. Он привык к оправданиям, к слезам, к просьбам. Но он не был готов к тому, что жертва начнет кусаться, да еще так больно, в самые уязвимые места.
— Ах ты тварь… — прошептал он, и его лицо начало наливаться темной, дурной кровью. — Я маленький человек? Я?! Да без меня ты сдохнешь под забором! Ты — ноль без палочки! Интеллигенция вшивая!
Он метнулся к ней, схватил за плечи и с силой встряхнул. Голова Алены мотнулась, но она продолжала смотреть ему прямо в глаза с презрением, которое жгло его изнутри.
— Убирайся на собеседование! Сейчас же! Или я вышвырну тебя из квартиры вместе с твоим мусором!
— Квартира куплена в браке, — холодно напомнила Алена, стряхивая его руки. — У меня здесь такие же права, как и у тебя. И я никуда не пойду. Я буду рисовать. Даже углем на обоях, если придется. Но я не стану такой же серой и убогой, как ты.
Это была точка невозврата. Алена увидела, как в глазах мужа вспыхнул огонек безумия. Он понял, что теряет контроль. Его финансовые угрозы, его крики, его физическая сила — всё это разбилось о её спокойное презрение. Он не смог её сломать, и это приводило его в бешенство.
Сергей огляделся по сторонам, ища способ сделать ей еще больнее. Его взгляд упал на угол, где стояла банка с растворителем — уайт-спиритом, который Алена использовала для промывки кистей. А рядом, прислоненная к стене, стояла та самая картина, которую он сбил с мольберта. Она упала маслом вниз, но само полотно еще можно было спасти, счистить грязь, переписать. Это была её надежда, её «Мона Лиза», её билет в мир профессиональных заказов.
— Рисовать будешь? — спросил он с жуткой, кривой ухмылкой, беря в руки бутылку с едкой химией. — Углем на обоях? Ну давай. Только сначала мы закончим с твоим прошлым.
Он открутил крышку. Резкий запах химии стал невыносимо острым, перекрывая собой всё остальное.
— Сережа, нет… — Алена поняла, что он задумал, и в её голосе снова прорезался ужас. — Не смей. Это не просто картина, это полгода работы! Это выставка!
— Искусство на хлеб не намажешь, — повторил он свою любимую фразу, и в этот раз она прозвучала как приговор. — А растворитель отлично смывает грязь.
Он поднял бутылку над холстом. Жидкость внутри плеснулась, готовая уничтожить всё, что Алена создавала с такой любовью.
— Лей. Давай, до конца. Чего ты остановился? — голос Алены прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест сухой листвы. Она не бросилась спасать холст, не закрыла его собой. Она просто стояла и смотрела, как муж заносит пластиковую бутылку над её работой, словно палач с топором.
Сергей ожидал криков, мольбы, борьбы. Её спокойствие сбило его с толку на долю секунды, но отступать было некуда. Его мужское самолюбие, уязвленное её словами о «маленьком человеке», требовало сатисфакции.
— Сама напросилась, — выплюнул он и перевернул бутылку.
Прозрачная, едкая струя уайт-спирита ударила в центр картины, прямо в лицо нарисованной женщины. Жидкость мгновенно начала разъедать свежий слой масла. Тщательно выписанные глаза потекли мутными, серыми слезами. Тонкие лессировки, над которыми Алена корпела ночами, превратились в грязную кашу. Запах в комнате стал невыносимым — острая, химическая вонь заполнила легкие, выжигая кислород.
Сергей лил растворитель щедро, не жалея. Он водил бутылкой из стороны в сторону, превращая произведение искусства в грязную тряпку. Когда жидкость закончилась, он с силой швырнул пустую тару в угол. Бутылка гулко отскочила от плинтуса.
— Всё, — он вытер руки о штаны, словно только что выполнил тяжелую, но необходимую работу по очистке канализации. — Чистый лист. Теперь у тебя нет якоря. Завтра — новая жизнь. Нормальная, человеческая жизнь, Алена. Без этих твоих фантазий. Скажешь мне потом спасибо.
Он стоял посреди комнаты, раздуваясь от ощущения собственной правоты. Он чувствовал себя хозяином, который навел порядок в хлеву. Но Алена молчала. Она смотрела на стекающую с подрамника разноцветную жижу, которая капала на ламинат, образуя токсичную лужу.
— Ты думаешь, ты картину смыл? — наконец спросила она, поднимая на него глаза. В них не было ни слез, ни ненависти. В них была абсолютная, ледяная пустота. — Ты сейчас смыл не краску. Ты нас смыл, Сережа.
— Ой, хватит драматизировать! — отмахнулся он, направляясь к выходу из отравленной парами комнаты. — Проветришь — и пройдет.
— Стоять! — её окрик был таким резким и властным, что Сергей невольно замер, не дойдя до двери.
Алена подошла к испорченному холсту. Грязные потеки продолжали ползти вниз, уничтожая последние намеки на изображение. Она провела пальцем по сырой, липкой массе, испачкав руку в серо-бурой субстанции.
— Ты сказал, что я паразитирую на тебе? Что я ем твою еду и живу в твоей квартире? — она медленно пошла к нему, выставив вперед грязную руку. Сергей брезгливо попятился. — Хорошо. Ты победил. Я признаю твою экономику.
— Вот и умница, — настороженно буркнул он. — Давно бы так.
— Но у рыночных отношений две стороны, Сергей. С этой секунды я — не твоя жена. Я — сожительница, которая снимает койко-место. Ты хотел кассира? Ты его получишь. Я устроюсь на работу. Хоть завтра. Но ты больше никогда, слышишь, никогда не увидишь от меня ни тарелки супа, ни чистой рубашки, ни доброго слова.
— Ты мне условия ставишь?! — лицо Сергея снова начало багроветь. — В моем доме?!
— Это и мой дом тоже, — отрезала она. — И я буду жить здесь. Я буду ходить по этим половицам, дышать этим воздухом и смотреть на тебя каждый день. Но для тебя я умерла. Ты хотел жену-функцию? Жену-банкомат? Поздравляю. Ты убил женщину и получил робота.
Она резко развернулась, подошла к стене, где висел их свадебный портрет — дешевая печать на холсте в пластиковой рамке. Сняла его и швырнула на пол, прямо в лужу из растворителя и краски.
— Что ты творишь, дура?! — взвизгнул Сергей, глядя, как их счастливые лица заливает химическая грязь.
— Навожу порядок. Ты же любишь порядок? — Алена подняла с пола испорченный, воняющий химией холст, с которого еще капала краска, и с силой повесила его на гвоздь вместо свадебного фото.
Это выглядело жутко: грязно-серое, потекшее месиво в центре спальни, источающее удушливый смрад. Абстрактный памятник домашнему насилию.
— Пусть висит, — сказала она, глядя на творение мужа. — Это твой портрет, Сережа. Настоящий. Твоя душа. Такая же серая, грязная и вонючая. Будешь смотреть на него каждое утро и вспоминать, как ты «спас» семью.
— Убери это немедленно! — заорал он, задыхаясь от ярости и паров растворителя. — Я сорву эту дрянь!
— Только тронь, — Алена схватила со стола тяжелый мастихин. Её пальцы сжались на рукоятке так, что побелели ногти. Лезвие хищно блеснуло в свете люстры. — Только тронь, Сергей. Я за себя не ручаюсь. Ты уничтожил мою работу. Если ты тронешь хоть еще одну вещь, я испорчу то, что дорого тебе. Твою машину. Твой телевизор. Твою жизнь. Мы теперь враги, дорогой. Мы на войне.
Сергей отшатнулся. Он увидел в её глазах то, чего не видел никогда раньше — готовность идти до конца. Это была не истерика, не бабский бунт. Это было холодное обещание взаимного уничтожения. Он понял, что если сейчас сделает шаг, она действительно пустит в ход этот острый стальной шпатель. Не против него, но против всего, что составляло его мещанский уют.
— Ты сумасшедшая… — прохрипел он, чувствуя, как страх липкой змеей ползет по спине. — Тебе лечиться надо.
— А тебе надо привыкать, — Алена опустилась на табурет, спиной к нему, лицом к уничтоженной картине. — Добро пожаловать в ад, Сережа. Мы будем жить в нем вместе. Долго и счастливо.
Она взяла тряпку и принялась молча, методично вытирать испачканные руки. Сергей стоял в дверях, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Ударить? Любое действие казалось проигрышным. В квартире повис тяжелый, ядовитый туман, пропитанный запахом ацетона и мертвой любви. Они остались в одной комнате, два чужих человека, запертых в бетонной коробке, готовые грызть друг другу глотки за каждый рубль и каждый сантиметр пространства. Скандал не закончился. Он просто перешел в вечную, хроническую фазу, где не будет победителей, а будут только жертвы.
Сергей сплюнул на пол, прямо на ламинат, и вышел в коридор, не закрывая дверь, чтобы ядовитый запах полз за ним следом, напоминая о том, что он натворил. Алена осталась сидеть перед серым пятном, которое когда-то было искусством, и впервые за вечер на её губах появилась злая, кривая улыбка. Она знала, что он сломался первым…
