— Ты действительно считаешь, что это уместно для театра? Или ты перепутала партер с витриной квартала красных фонарей? — голос Эдуарда прозвучал сухо, без крика, но с той особой интонацией, от которой у Кристины обычно сводило скулы.
Она замерла у высокого зеркала в прихожей, не успев вдеть вторую сережку. В отражении на неё смотрела эффектная женщина: темно-синее платье идеально облегало фигуру, подчеркивая талию, а подол заканчивался ровно на ладонь выше колена, открывая стройные ноги в черных капроновых колготках. Это было красиво. Впервые за полгода она чувствовала себя не функцией по ведению домашнего хозяйства, а живым человеком, на которого хочется обернуться. Яркая помада вишневого оттенка добавляла образу дерзости, той самой, которую Эдуард методично вытравливал из неё последние три года брака.
— Это коктейльное платье, Эдуард. Оно из новой коллекции, которую ты сам оплатил в прошлом месяце, — Кристина старалась говорить спокойно, продолжая возиться с застежкой серьги, хотя пальцы предательски скользили по металлу. — Мы идем на современную постановку, а не на панихиду. Я хочу выглядеть соответствующе.
Эдуард стоял в дверном проеме гостиной, уже полностью одетый. Его костюм сидел безупречно, ни одной лишней складки, галстук подобран с математической точностью. Он выглядел как ходячий эталон успеха и респектабельности. Медленно, с грацией хищника, уверенного в том, что жертва никуда не денется, он подошел к жене и встал у неё за спиной. Его взгляд в зеркале был тяжелым, оценивающим, словно он осматривал автомобиль перед покупкой и нашел царапину на бампере.
— Я оплачивал одежду для своей жены, а не для женщины, которая ищет приключений на стороне, — он брезгливо скривил губы, глядя на ее отражение. — Посмотри на этот цвет губ. Он кричит. Он вульгарен. Ты похожа на дешевую актрису из массовки, которая пытается привлечь внимание режиссера. Ты забыла, кто будет с нами в ложе? Там будут Вороновы. Его жена — образец элегантности. А ты будешь сиять рядом, как новогодняя гирлянда в июле.
— Жена Воронова носит балахоны, потому что стесняется своего лишнего веса, — парировала Кристина, наконец справившись с серьгой и повернувшись к мужу лицом. — А мне скрывать нечего. Я молодая женщина, Эдуард. И я устала носить серые мешки, которые ты называешь «скромной классикой».
Эдуард сузил глаза. Он ненавидел, когда она огрызалась. В его идеально выстроенном мире вещи должны были лежать на своих местах, а люди — выполнять отведенные им роли. Роль Кристины заключалась в том, чтобы быть тихой, удобной тенью, подчеркивающей его статус, но не затмевающей его.
— Этот «серый мешок», как ты выразилась, стоит больше, чем твоя самооценка, — холодно отчеканил он. — Оно висит в шкафу. Шерстяное, с закрытым горлом. Идеальная длина, закрывающая колени. Иди и переоденься. Прямо сейчас. У нас есть десять минут до выхода.
Кристина почувствовала, как внутри начинает закипать злость — горячая, плотная, настоящая. Не та привычная обида, которую она обычно глотала вместе с утренним кофе, а желание защищаться. Она потратила два часа на сборы. Она укладывала волосы, рисовала стрелки, подбирала аксессуары. Она хотела праздника, хотела музыки и света софитов, а не очередного экзамена на соответствие стандартам Эдуарда.
— Я не буду переодеваться, — твердо сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Мне нравится, как я выгляжу. И если у тебя проблемы с восприятием, то это твои комплексы, а не мои. Я иду так.
— Так ты никуда не пойдешь, — тон Эдуарда изменился. Из него исчезла снисходительность, осталась только сталь. Он шагнул к ней, нарушая личное пространство, нависая своей массой. — Ты не выйдешь из этой квартиры в виде портовой девки. Ты носишь мою фамилию, Кристина. И пока ты её носишь, ты будешь выглядеть так, как я считаю достойным.
Он развернулся и быстрым шагом направился в ванную комнату. Кристина осталась стоять в прихожей, сжимая в руке маленький театральный клатч. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в висках. Она понимала, что вечер безнадежно испорчен, но отступать сейчас значило бы снова признать поражение, снова стать безликой куклой.
Эдуард вернулся через минуту. В одной руке он держал флакон с двухфазной жидкостью для снятия макияжа, в другой — стопку ватных дисков. Вид у него был решительный, как у санитара, готового провести неприятную, но необходимую процедуру буйному пациенту.
— Смывай, — приказал он, протягивая ей флакон. Жидкость внутри плеснулась маслянистой волной. — Смывай эту клоунскую раскраску. И иди надевать серое платье. Я жду.
— Ты с ума сошел? — Кристина попятилась, упираясь спиной во входную дверь. — Убери это от меня. Мы опаздываем.
— Мы никуда не опаздываем, потому что в таком виде ты порог не переступишь, — Эдуард открутил крышку флакона. Резкий химический запах ударил в нос, смешиваясь с дорогим ароматом её духов. — Я сказал — умывайся. Или я сам тебя умою. Не заставляй меня применять силу, Кристина. Ты знаешь, я этого не люблю, но ты не оставляешь мне выбора своим упрямством.
Он сделал еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума. В его глазах не было ярости, только холодный расчет и раздражение от того, что механизм дал сбой. Он смотрел на её красные губы как на грязное пятно на скатерти, которое нужно немедленно застирать, чтобы всё снова стало стерильным и правильным.
— Давай без драм, Кристина. Просто убери это, — Эдуард сделал шаг вперед, и в тесном пространстве прихожей стало нечем дышать. Запах химического растворителя, резкий и спиртовой, перебил тонкий аромат её французских духов, словно грубая реальность ворвалась в хрупкую иллюзию праздника.
Он держал ватный диск у самого её лица, как врач держит тампон перед уколом. В его движениях не было суеты, только методичная, пугающая настойчивость. Эдуард не собирался бить её, нет, это было бы слишком примитивно для него. Он собирался «исправить» её, стереть её личность так же легко, как собирался стереть помаду с губ. Для него она была не женщиной, а проектом, который вдруг вышел из-под контроля и требовал немедленной корректировки.
Кристина вжалась спиной в холодное полотно входной двери. Ручка больно уперлась в поясницу, но отступать было некуда. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а надзирателя в дорогом костюме. Его лицо было спокойным, почти скучающим, и это пугало больше, чем любой крик. Он был абсолютно уверен в своем праве решать, как должно выглядеть её лицо.
— Убери руки, — прошептала она, чувствуя, как дрожат колени. Но дрожь была не от страха, а от дикого, животного напряжения. — Я сказала, не трогай меня.
— Не веди себя как капризный ребенок, — поморщился Эдуард, продолжая надвигаться. — Ты позоришься. Ты выглядишь дешево. Я делаю это ради тебя, чтобы над тобой не смеялись приличные люди. Стой смирно.
Он протянул руку, намереваясь провести влажной ватой по её губам. Это прикосновение казалось Кристине чем-то оскверняющим. Если он сейчас сотрет её макияж, он сотрет и остатки её самоуважения. Он превратит её обратно в ту серую, бессловесную тень, которой она была последние годы. В ту, что носит закрытые платья, говорит только когда спросят и боится поднять глаза.
Внутри что-то щелкнуло. Громко, отчетливо, как лопнувшая струна.
Когда его пальцы были уже в сантиметре от её лица, Кристина резко вскинула руку. Это было не обдуманное движение, а рефлекс загнанного зверя. Она с силой ударила по его ладони, сжимающей открытый флакон.
Удар получился неожиданно сильным. Пластиковая бутылочка выскользнула из пальцев Эдуарда, описала в воздухе дугу и с глухим стуком ударилась о паркет. Крышка отлетела в сторону, и маслянистая двухфазная жидкость голубого цвета хлынула на идеально натертый пол. Жирное пятно мгновенно начало расползаться, впитываясь в дорогие дубовые доски, угрожая оставить вечный след на гордости Эдуарда — его безупречном ремонте.
Эдуард замер, глядя на лужу под ногами. Его лицо налилось кровью, маска спокойствия треснула.
— Ты что натворила?! — рявкнул он, переводя взгляд с испорченного пола на жену. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит этот паркет? Ты совсем потеряла берега?
Но Кристина уже не слышала его. Вид разлитой жидкости, этот маленький акт разрушения идеального мирка Эдуарда, придал ей сил. Её грудь вздымалась, воздух со свистом вырывался из легких, а слова, которые копились годами, наконец нашли выход. Она оттолкнулась от двери и шагнула навстречу мужу, глядя ему прямо в глаза с такой яростью, что он невольно отшатнулся.
— Не указывай мне, что мне надевать! Я накрасилась, потому что мне так нравится! Я не буду надевать этот серый мешок, который ты называешь «скромным платьем», только, чтобы твоё мужское эго было спокойно! Если ты боишься, что на меня посмотрят другие мужчины, это твои проблемы, а не мои!
Слова вылетали из неё, как пули. Она выплескивала всё: каждую его критику, каждый косой взгляд, каждое уничижительное замечание о её фигуре, вкусе, мыслях. Она кричала не только за этот вечер, но за все те вечера, когда оставалась дома, потому что «ты не так одета» или «ты не в настроении».
— Ты достал меня, Эдуард! — продолжала она, наступая на него, не обращая внимания на то, что подошва её туфель теперь скользила по краю масляной лужи. — Ты превратил мою жизнь в инспекцию! Я не манекен в твоем магазине! Я живая! И я имею право носить красную помаду, короткую юбку и быть собой, а не твоим придатком!
Эдуард стоял, опешив от такого напора. Он привык к слезам, к тихим извинениям, к мольбам о прощении. Но он не привык к тому, что его собственность открывает рот и кусает руку дающую. Его ноздри раздувались, кулаки сжимались. Шок от её бунта сменился холодной, расчетливой яростью. Он посмотрел на её ноги, на её туфли, на вызывающее платье, и в его взгляде читалось желание не просто поставить её на место, а сломать. Окончательно и бесповоротно.
— Ты закончила истерику? — процедил он сквозь зубы, делая шаг прямо в лужу разлитого средства, не заботясь о своих итальянских туфлях. — А теперь слушай меня внимательно, дрянь. Ты сейчас же уберешь это с пола. Своим платьем. А потом умоешься. И мы никуда не пойдем, пока я не разрешу.
Он протянул руку, чтобы схватить её за плечо, жестко, грубо, намереваясь силой развернуть её к ванной. В его движениях больше не было лоска джентльмена, остался только голый, неприкрытый деспотизм мужчины, который чувствует, что власть ускользает у него из рук.
— Сейчас ты у меня умоешься, даже если мне придется держать твою голову под краном, — прошипел Эдуард, и его пальцы сомкнулись на её предплечье стальным капканчиком.
Это было больно. Не так, как бывает от случайного удара, а унизительно больно. Его пальцы впились в нежную кожу чуть выше локтя, сжимая плоть с такой силой, словно он пытался оставить синяки в назидание, как клеймо владельца. В этот момент Эдуард перестал быть мужем, партнером или даже просто мужчиной. Он превратился в безликую силу, в механизм подавления, который не терпел сбоев в своей программе. Его лицо исказилось, потеряв всякий налет аристократизма: губы превратились в тонкую белую линию, а в глазах застыло бешенство человека, чей авторитет посмели поставить под сомнение в собственном доме.
— Отпусти меня! — выдохнула Кристина, пытаясь вырвать руку. Но хватка была железной.
— Ты идешь в ванную, — он дернул её на себя, заставляя потерять равновесие. Каблуки её туфель проскрежетали по паркету, оставляя царапины, но Эдуарду было уже плевать на пол. Ему нужно было сломать её сопротивление прямо сейчас, любой ценой. — Я научу тебя уважать моё мнение. Я выбью из тебя эту дурь и дешевые амбиции.
Он потащил её в сторону коридора, ведущего к санузлу. Кристина упиралась ногами, скользила подошвой по краю маслянистой лужи разлитого средства для снятия макияжа. Едкий запах химии бил в нос, вызывая тошноту. Она чувствовала себя куклой, тряпичной игрушкой, которую капризный ребенок решил разорвать на части, потому что она перестала ему нравиться.
— Эдуард, мне больно! Ты синяки оставишь! — закричала она, но её крик только подстегнул его.
— Ничего, тональным кремом замажешь, ты же любишь штукатурку, — рявкнул он, перехватывая её вторую руку, чтобы полностью обездвижить.
Они сцепились в уродливом танце посреди прихожей. Зеркало бесстрастно отражало эту сцену: высокий мужчина в дорогом костюме, с перекошенным от злобы лицом, ломает сопротивление хрупкой женщины в вечернем платье. Это было отвратительно. Это было страшно. Но страх Кристины быстро выгорал, уступая место холодной, звенящей ярости. Она поняла, что разговоры закончились. Аргументы закончились. В мире Эдуарда не было места для диалога, был только монолог хозяина. И сейчас этот хозяин собирался насильно смыть с её лица не просто косметику, а её личность.
Эдуард сделал резкий рывок, пытаясь развернуть её спиной к себе, чтобы толкать вперед. Это была ошибка. Он слишком уверовал в свое физическое превосходство, забыв, что загнанная в угол жертва способна на всё.
Кристина почувствовала, как её левая нога освободилась от скользкого плена паркета. Она не думала, не планировала удар, её тело сработало на инстинктах самосохранения, которые дремали в ней годами под слоем вежливости и покорности. Она резко подняла ногу и со всей силы, вкладывая в это движение весь свой вес, всю свою обиду и ненависть, опустила каблук-шпильку вниз.
Тонкий, прочный металлический стержень, обтянутый кожей, вонзился не в пол. Он с глухим, хрустящим звуком врезался в подъем стопы Эдуарда. Шпилька пробила мягкую, дорогую итальянскую кожу его ботинка, прошла сквозь носок и вонзилась в живую плоть, встретив сопротивление кости.
— А-а-а-а! — вопль Эдуарда был совсем не аристократичным. Это был животный рев боли.
Он мгновенно разжал пальцы, выпуская руки жены. Его лицо побелело, глаза вылезли из орбит. Рефлекторно он отшатнулся, пытаясь сорвать ногу с пронзившего её каблука, но Кристина уже отскочила сама, оставив на его ботинке глубокую вмятину и дыру.
Эдуард запрыгал на одной ноге, хватаясь руками за воздух, пытаясь удержать равновесие. Боль была ослепляющей, резкой, пронизывающей всё тело до самой макушки. Он схватился за обувную полку, чтобы не упасть, и полка жалобно скрипнула под его весом.
— Ты… Ты что наделала?! — прохрипел он, сгибаясь пополам и хватаясь за ушибленную стопу. Из его глаз брызнули слезы — не от эмоций, а от чистой физиологии. — Ты мне ногу пробила, сумасшедшая!
Кристина стояла в метре от него, тяжело дыша. Её прическа растрепалась, на руках краснели следы от его пальцев, но она больше не выглядела жертвой. Она выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела на мужа сверху вниз. Впервые за много лет она видела его таким: жалким, скрюченным, прыгающим на одной ноге в своей идеальной прихожей, среди запаха ацетона и разбитых иллюзий.
— Я просила тебя отпустить, — сказала она. Её голос больше не дрожал. Он был твердым и холодным, как лед. — Я предупреждала.
— Ты ненормальная! — визжал Эдуард, пытаясь осмотреть поврежденный ботинок, на котором уже проступало темное пятно — то ли кровь, то ли просто вмятина на коже. — Ты мне кость сломала! Я тебя засужу! Ты понимаешь, что ты натворила?
Он попытался наступить на больную ногу, но тут же взвыл и снова поджал её, опираясь спиной о стену. Весь его лоск, вся его надменность испарились. Перед Кристиной был просто злой, побитый мужчина, который вдруг осознал, что его сила имеет пределы.
Кристина медленно поправила лямку платья, которая сползла во время борьбы. Она чувствовала, как адреналин пульсирует в висках, но страха больше не было. Было странное, пугающее чувство освобождения. Она посмотрела на свои туфли. На правом каблуке не было ни царапины.
— Больно? — спросила она без тени сочувствия. — А мне было больно жить с тобой последние три года. Но ты этого почему-то не замечал.
Эдуард поднял на неё глаза, полные ненависти и боли. Он открыл рот, чтобы извергнуть очередной поток угроз, но Кристина не дала ему сказать ни слова. Она шагнула к тумбочке, где лежали билеты в театр. Те самые билеты в партер, ради которых он устроил этот ад.
— Посмотри, что ты натворила! — взвизгнул Эдуард, наконец стянув с ноги пострадавший ботинок.
Он сидел на банкетке, судорожно сжимая в руках испорченную обувь. Дорогая итальянская кожа, которой он так гордился, была безнадежно испорчена: глубокая, рваная рана зияла на союзке, а вокруг прокола кожа потемнела и сморщилась. Эдуард смотрел на дыру в ботинке с таким ужасом, словно это была смертельная рана на его собственном теле. Его носок быстро пропитывался кровью, расплываясь темным пятном на сером хлопке, но физическая боль, казалось, волновала его меньше, чем материальный ущерб и крах его авторитета.
Кристина наблюдала за ним с пугающим спокойствием. В ней что-то умерло в ту секунду, когда его пальцы сжимали её руку, и на освободившееся место пришло холодное, кристаллическое безразличие. Она видела перед собой не мужа, не главу семьи, а капризного тирана, который впервые получил сдачи и теперь не знал, как с этим справиться.
— Ты пробила мне ногу! Ты испортила вещь за тысячу евро! — продолжал сипеть Эдуард, его лицо покрылось испариной, а идеальная укладка распалась, превратив его в лохматого, жалкого старика. — Принеси аптечку! Немедленно! Ты слышишь меня?
— Я слышу тебя, Эдуард. Я слышала тебя последние три года, — тихо произнесла Кристина. Она не сдвинулась с места. — Каждый день. «Не так сидишь», «не то говоришь», «не то носишь». Твой голос звучал у меня в голове даже когда я спала.
Она медленно подошла к большому зеркалу, демонстративно повернувшись к мужу спиной. В отражении она увидела женщину с горящими глазами и слегка растрепавшимися волосами. Она поправила выбившуюся прядь, провела пальцем по контуру ярко-красных губ, убеждаясь, что помада не размазалась. Она выглядела хищно. Она выглядела великолепно.
— Что ты делаешь? — Эдуард попытался встать, но острая боль заставила его снова рухнуть на банкетку. Он зашипел сквозь зубы, хватаясь за край полки. — Куда ты собралась? Я сказал — аптечку!
— У тебя есть руки, Эдуард. И есть вторая нога, — Кристина взяла с тумбочки свой маленький черный клатч. — А у меня есть билеты в театр. Спектакль начинается через двадцать минут. Если потороплюсь, я как раз успею к третьему звонку.
Эдуард замер, забыв о боли. Его глаза округлились, в них читалось искреннее непонимание. В его картине мира жена не могла просто так взять и уйти, оставив мужа с пробитой ногой и испорченным настроением. Это ломало все законы его вселенной, где он был солнцем, вокруг которого вращались планеты.
— Ты не посмеешь, — прохрипел он, и в его голосе прорезались истеричные нотки. — Ты не выйдешь отсюда одна. Ты моя жена! Что скажут люди? Что скажет Воронов, когда увидит тебя одну? Это скандал! Ты позоришь меня!
— Люди скажут, что я прекрасно выгляжу, — Кристина улыбнулась своему отражению. — А Воронову можешь позвонить и сказать, что ты… занят. Например, оттираешь паркет от масляных пятен. Кстати, советую поторопиться, масло быстро впитывается в дерево. Ты же не хочешь менять весь пол в прихожей?
Она повернулась к нему. Взгляд её был сухим и жестким, как наждачная бумага. Эдуард смотрел на неё снизу вверх, сжимая в руках окровавленный носок, и в этот момент между ними разверзлась пропасть, которую уже невозможно было засыпать извинениями или подарками.
— Если ты сейчас уйдешь, — начал он, пытаясь вернуть в голос стальные нотки, но получалось лишь жалкое блеяние, — если ты переступишь этот порог, можешь не возвращаться. Я заблокирую карты. Я сменю замки. Ты приползешь ко мне на коленях, Кристина! Ты никто без меня!
— Я была кем-то до тебя, Эдуард. И я буду кем-то после, — она спокойно пожала плечами. — А насчет замков… Не трудись. Ключи я оставлю на тумбочке. Они мне больше не нужны. В этой квартире слишком душно. Здесь пахнет растворителем и гнилью.
Кристина демонстративно бросила связку ключей на лакированную поверхность консоли. Металлический звон прозвучал как финальный гонг, возвещающий об окончании боя.
Эдуард попытался сделать рывок в её сторону, движимый слепой яростью, желая схватить, удержать, заставить подчиниться. Но боль в ноге прострелила тело от пятки до затылка, и он лишь нелепо дернулся, едва не свалившись на пол, прямо в лужу разлитого средства для снятия макияжа.
— Стой! Дрянь! Вернись! — заорал он, брызгая слюной. — Ты пожалеешь! Ты сдохнешь под забором! Кому ты нужна такая, старая и вульгарная?!
Кристина уже не слушала. Она взяла со столика оба билета. На секунду задумалась, глядя на плотную бумагу с золотым тиснением. Потом аккуратно, двумя пальцами, вытащила один билет — тот, что предназначался Эдуарду — и разжала пальцы. Билет, кружась, упал прямо в маслянистую голубую лужу на паркете, мгновенно начав темнеть от влаги.
— Хорошего вечера, Эдуард, — бросила она, не оборачиваясь.
Она подошла к тяжелой входной двери. Щелчок замка прозвучал громко и четко в повисшей тишине. Эдуард сидел на банкетке, багровый, униженный, с открытым ртом, из которого больше не вылетало ни звука. Он смотрел, как билет — символ его статусного вечера — превращается в мокрую грязную бумажку на полу.
Кристина открыла дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой, запахом сырости и табака, но для неё этот воздух показался слаще самых дорогих духов. Она сделала шаг наружу, и её каблуки звонко цокнули по бетонному полу подъезда.
Дверь захлопнулась.
Не было ни слез, ни сожалений. Кристина вызвала лифт, глядя на закрытую дверь своей бывшей квартиры. За этой дверью остался прыгающий на одной ноге человек, который думал, что владеет миром, но не смог удержать даже собственную жену. Лифт звякнул, открывая двери. Кристина вошла в кабину, нажала кнопку первого этажа и впервые за вечер искренне улыбнулась. Она ехала в театр. И она выглядела просто потрясающе…
