— Ешь, Женя. Суп остынет. Хотя, судя по всему, в этом доме остынет теперь вообще всё.
Наталья стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на серую панельную девятиэтажку напротив. На кухонном столе, прямо перед тарелкой с борщом, лежал глянцевый буклет университета с яркой фотографией студентов на обложке. Евгений, сидевший за столом в домашней футболке с пятном от кофе, старательно делал вид, что буклета не существует. Он зачерпнул ложкой густую красную жижу, подул на неё и отправил в рот, стараясь не встречаться взглядом с женой.
В кухне пахло жареным луком и какой-то тяжёлой, липкой безнадёжностью. Это был не запах скандала, а скорее запах прокисшего молока — когда понимаешь, что продукт испорчен, и пить его уже нельзя, но вылить жалко.
— Вкусно? — спросила Наталья, не оборачиваясь. Её голос был ровным, сухим, словно наждачная бумага нулёвка.
— Нормально, — буркнул Евгений, заедая суп куском чёрного хлеба. — Немного недосолено.
— Соли больше нет. Как и денег на неё.
Евгений громко вздохнул, отложил ложку и наконец посмотрел на буклет. Глянцевая бумага блестела под светом дешёвой люстры. Там, на картинке, счастливые люди в мантиях улыбались будущему, которое для их дочери Лены только что стало таким же призрачным, как и совесть сидящего перед ней мужчины.
— Наташ, ну хватит уже, а? — Евгений поморщился, словно у него заболел зуб. — Ты драматизируешь. Никто не умер. Деньги — это возобновляемый ресурс. Заработаем.
Наталья медленно повернулась. Её лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Никаких красных пятен, никаких дрожащих губ. Только глаза стали колючими и холодными, как осколки льда. Она подошла к столу, взяла свой телефон и разблокировала экран, показывая мужу банковское приложение.
— Твоя мать захотела новую беседку и ландшафтный дизайн на даче, и ты отдал ей деньги на колледж дочери?! Нашей дочери поступать через месяц, чем мы будем платить?! Твоя мама не может посидеть на старой лавочке?! Ты украл образование у собственного ребенка ради кустов и досок! Езжай к матери и живи в этой беседке, предатель!
— Что ты такое говоришь? Я же…
— Триста пятьдесят тысяч рублей. Одной транзакцией. Вчера вечером, пока я спала.
— Это не просто беседка! — вспылил Евгений, отодвигая тарелку. Борщ плеснул через край, оставив на клеёнке жирный след. — Мама объясняла: у неё участок как после бомбёжки. Соседи, Петровы, построили себе патио, дорожки выложили камнем. А у мамы что? Гнилая скамейка и три куста крыжовника? Ей стыдно людей приглашать. Она плакала, Наташа. Ты понимаешь? Человек в возрасте плакал из-за того, что у него нет зоны отдыха.
Наталья села напротив. Она смотрела на мужа с пугающим любопытством, будто видела его впервые за двадцать лет брака.
— Зоны отдыха, — повторила она. — Женя, у Лены ЕГЭ через три недели. Мы копили эти деньги два года. Мы отказывали себе в отпуске, я хожу в зимних сапогах, которые клеила уже три раза. Мы договаривались: это неприкосновенный запас. Это платный факультет, если она не доберёт баллов на бюджет. А конкурс в этом году огромный.
— Ленка умная, сама поступит, — отмахнулся Евгений, снова взявшись за хлеб. — А если не поступит — ну, годик поработает, ума наберётся. Ничего страшного. А у мамы сезон. Строители сейчас свободны, скидку пообещали. Если не начать сейчас, то всё, лето пропадёт. Ты же знаешь, как она мечтала об альпийской горке.
— Альпийская горка, — Наталья произнесла это словосочетание так, словно пробовала на вкус гнилую рыбу. — Ты перевёл стоимость года обучения своего ребёнка на камни и мох? Женя, ты серьёзно сейчас? Ты украл образование у собственной дочери ради кустов и досок.
— Не украл, а одолжил! — Евгений стукнул ладонью по столу. — Я верну. Получу премию в квартал, подхалтурю где-нибудь. Что ты из меня монстра лепишь? Мама — это святое. Она меня вырастила. Я не могу смотреть, как она на старой лавочке сидит, когда у всех вокруг цивилизация. Ей нужен комфорт. Ей нужен мангал стационарный, а не эта ржавая жестянка на ножках.
Он говорил с таким жаром, с такой убеждённостью, что Наталье стало страшно. Он действительно не видел проблемы. В его системе координат «позор перед Петровыми» перевешивал будущее собственного ребёнка. Его мать умела дёргать за ниточки вины так виртуозно, что сорокалетний мужик превращался в пятилетнего мальчика, готового отдать любимую игрушку, лишь бы мамочка улыбнулась.
Наталья взяла со стола буклет, свернула его в трубочку и постучала им по ладони.
— Твоя премия — это тридцать тысяч, Женя. Квартал закончится в июле. Оплата первого семестра — до двадцатого августа. Где ты возьмёшь триста тысяч за два месяца? Почку продашь? Или, может быть, твоя мама, нажарив шашлыков на новом мангале, вернёт нам долг?
Евгений отвёл взгляд. Он прекрасно знал, что мать деньги не вернёт. У неё пенсия — двенадцать тысяч, и «куча болячек», на которые тоже нужны средства. Деньги, ушедшие на дачу, исчезли в чёрной дыре родительского эгоизма безвозвратно.
— Ну, займём, — неуверенно буркнул он. — У Славки спрошу, кредит возьмём потребительский…
— У нас ипотека и автокредит за твою «Ладу», который ты ещё два года платить будешь, — Наталья говорила чётко, как робот. — Нам не дадут кредит, Женя. Ни копейки. Мы в красной зоне для банков.
Она встала, подошла к мусорному ведру и медленно, демонстративно выкинула туда буклет университета. Глянцевая бумага шуршала, цепляясь за картофельные очистки.
— Зачем ты это сделала? — испуганно спросил Евгений.
— А зачем он нам теперь? — Наталья вытерла руки полотенцем. — Езжай к матери. Прямо сейчас. И живи в этой беседке, предатель. Потому что здесь тебе ужинать больше нечем. Я не буду кормить человека, который кормит чужие комплексы вместо своего ребёнка.
— Ты с ума сошла? — Евгений нервно усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку. — Из-за дачи разводиться? Ну, Наташ, не перегибай. Подумаешь, камни купили… Зато красиво будет. Приедем с Ленкой, шашлык пожарим…
Наталья посмотрела на него так, что улыбка сползла с его лица, как плохо приклеенные обои.
— Ленка не поедет на эту дачу, Женя. И я не поеду. И шашлык этот ты будешь есть один. Если он не встанет у тебя поперёк горла.
Она выключила свет на кухне и вышла, оставив мужа сидеть в полумраке перед тарелкой остывшего, покрывшегося жирной плёнкой борща.
Евгений вошел в спальню через пять минут, шлёпая тапками, как провинившийся школьник, которого выгнали из класса, но он всё равно надеется прокрасться обратно за парту. В комнате горел только ночник, и в его желтоватом свете Наталья казалась высеченной из камня. Она сидела на краю кровати, обложившись квитанциями, и что-то быстро, зло писала в блокноте.
Он попытался разрядить обстановку привычным способом — включил телевизор, надеясь, что бубнящий голос диктора заполнит эту неуютную, колючую тишину.
— Выключи, — не поднимая головы, сказала Наталья. — Или я пульт в окно выброшу. Вместе с тобой.
Евгений послушно нажал кнопку «Power». Экран погас, и тишина вернулась, став ещё плотнее. Он сел на свою половину кровати, пружины жалобно скрипнули.
— Наташ, ну чего ты начинаешь? — заговорил он примирительным тоном, который всегда срабатывал раньше. — Я же сказал: выкрутимся. У Славки займу. Он машину продал, деньги у него есть.
Наталья наконец оторвалась от блокнота. Она посмотрела на мужа с выражением, с каким врач смотрит на неизлечимого пациента, который верит в подорожник.
— У Славки трое детей и ипотека в строящемся доме, Женя. Он машину продал, чтобы долги раздать, а не чтобы спонсировать твои приступы сыновней любви. Ты хоть раз включал голову, прежде чем открыть рот?
— Ну, кредит возьму! — Евгений начал раздражаться. Его бесило, что она говорит с ним как с идиотом. — В «Быстроденьгах» каких-нибудь, если банки откажут. Проценты большие, но я перекроюсь.
— Перекроешься? Чем? — Наталья швырнула блокнот на одеяло. — Ты видел этот список? Страховка за машину — через месяц. Коммуналка выросла. Лене на выпускной платье нужно, или она в джинсах пойдет, потому что папа бабушке беседку оплатил? Ты понимаешь, что мы в минусе, Женя? Мы не просто на нуле, мы в глубокой, чёрной дыре. Твои «Быстроденьги» сдерут с нас три шкуры, и мы останемся на улице.
— Ты сгущаешь краски! — Евгений вскочил и начал мерить шагами маленькую спальню. — Всегда ты так! Чуть что — сразу катастрофа. А то, что мать там одна корячится, тебе плевать. Тебе лишь бы свои деньги считать. Эгоистка. Ты просто никогда её не любила. Вот и всё. Тебя бесит, что я ей помогаю.
Наталья молча встала, подошла к шкафу и достала с верхней полки зимнее одеяло.
— Я не люблю глупость, Женя. И безответственность. Твоя мать не инвалид. У неё есть дом, крыша над головой и пенсия. А у Лены теперь нет будущего. Ты понимаешь разницу между «хочу красиво» и «надо для жизни»?
Она бросила одеяло на диван, стоящий в углу.
— Ложись здесь. Я не могу спать с тобой рядом. Меня тошнит от одного твоего вида.
Евгений замер посреди комнаты. Слова жены хлестнули сильнее, чем пощёчина. Он ожидал криков, слёз, упрёков, но не этого холодного, физического отвращения. Его мужское самолюбие, уязвлённое и скукоженное, потребовало защиты. Он полез в карман спортивных штанов и достал смартфон.
— Ты просто не понимаешь, — прошипел он, тыкая пальцем в экран. — Ты судишь, не видя. Посмотри! Посмотри, ради чего всё это! Это искусство, Наташа!
Он сунул телефон ей под нос. На ярком экране светилась 3D-визуализация: изящная деревянная беседка с резными перилами, рядом — аккуратная горка из серых камней, вокруг которой были рассажены какие-то кустики. В центре беседки гордо стоял кованый мангал с крышей. Картинка была красивой, глянцевой, как из журнала про жизнь миллионеров.
Наталья смотрела на экран, и её лицо каменело всё больше.
— Красиво, да? — с надеждой спросил Евгений, приняв её молчание за восхищение. — Там дерево — лиственница, она сто лет простоит. Камень натуральный, не пластик. Мама мечтала о таком уголке всю жизнь. Представь, вечером фонарики зажечь…
Наталья медленно перевела взгляд с экрана на лицо мужа. В её глазах плескалась такая ледяная ярость, что Евгений невольно сделал шаг назад.
— Я вижу, — тихо сказала она. — Я очень хорошо вижу. Вот этот резной столб — это первый семестр Лены. Вот эта груда камней — это её курсы английского. А этот мангал — это её мечта стать переводчиком. Ты сжёг её будущее в этом мангале, Женя. Ты променял образование своего ребёнка на возможность пожрать жареного мяса в красивой обстановке.
— Да причём тут Ленка! — заорал Евгений, не выдержав. — Поступит она! Сама поступит! Не тупая! А мать не вечная! Ей сейчас пожить хочется!
— Мать не вечная, — эхом повторила Наталья. — А дочь — вечная? У Лены старт в жизнь один раз. И ты этот старт продал. Знаешь, что самое страшное? Ты даже не понимаешь, что натворил. Ты стоишь тут, тычешь мне в лицо этой картинкой и ждёшь, что я похвалю тебя. «Молодец, Женечка, какой ты у мамы хороший сын».
Она выхватила у него телефон. Евгений дёрнулся, но не успел перехватить руку. Наталья с силой швырнула гаджет на диван, прямо в ворох одеяла.
— Забирай свою лиственницу и вали спать на кухню. Или на коврик. Мне всё равно. Но если ты ещё раз заикнёшься про «красоту» и «комфорт», я за себя не ручаюсь. Я завтра же подам на алименты, находясь в браке. И поверь мне, суд оставит тебя в одних трусах, без всяких ландшафтных дизайнов.
— Ты не посмеешь, — прошептал Евгений, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Это… это предательство.
— Предательство? — Наталья горько усмехнулась, подходя к двери и распахивая её настежь. — Предательство, Женя, — это когда отец выбирает между дочерью и мамиными понтами, и выбирает понты. Выметайся.
Евгений постоял секунду, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Аргументы кончились. «Быстроденьги», Славка, старая машина — всё это рассыпалось в прах перед её железной логикой. Он подхватил телефон, прижал к груди подушку, которую Наталья ему не выдала, и поплёлся к выходу, чувствуя спиной её тяжёлый, ненавидящий взгляд. В коридоре он оглянулся на закрывшуюся дверь спальни. Щелчок замка прозвучал как выстрел в упор.
На экране телефона, который он всё ещё сжимал в руке, погасла подсветка, и красивая 3D-беседка растворилась в темноте, оставив его один на один с реальностью, в которой он был полным банкротом — и финансовым, и моральным.
На кухне было душно и темно, лишь мигал зелёный диод на микроволновке, отсчитывая секунды их рушащейся семейной жизни. Евгений сидел за столом, ковыряя вилкой холодную котлету прямо в сковороде. Ему не хотелось брать тарелку, не хотелось включать свет — хотелось спрятаться в этой норе, как обиженный барсук, и жалеть себя. Он чувствовал себя жертвой чудовищной несправедливости. Ведь он сделал доброе дело, порадовал старую мать, а его за это смешали с грязью.
Дверь скрипнула. На пороге возникла Наталья. Она переоделась в старую футболку и пижамные штаны, но выглядела при этом так, словно собиралась на войну. В руке она держала стакан воды, но пить не спешила. Она смотрела на то, как он ест — жадно, торопливо, роняя крошки на стол, — и на её лице застыла гримаса чистого, беспримесного отвращения.
— Пришла добивать? — буркнул Евгений, не переставая жевать. — Давай, чего уж там. Скажи, какой я плохой отец. Хотя, если честно, Наташ, давай начистоту: Ленка наша — звёзд с неба не хватает. Была бы умнее — прошла бы на бюджет. А так… Зачем платить за то, что ей, может, и не дано?
Наталья поставила стакан на столешницу. Звук стекла о ламинированный ДСП прозвучал глухо, как удар молотка по крышке гроба.
— Ты сейчас серьёзно, Женя? — её голос был тихим, лишённым всяких эмоций, кроме презрения. — Ты оправдываешь своё воровство тем, что твоя дочь недостаточно талантлива?
— Это не воровство! — Евгений швырнул вилку в сковороду. Жир брызнул на скатерть. — Это перераспределение бюджета! Ленка избалована. Мы ей в попу дуем с первого класса. Репетиторы, курсы, танцы-шманцы. А толку? Баллы пограничные. Пусть идёт работать, узнает жизнь. Год посидит на кассе в «Пятёрочке», мозги на место встанут. А мама… Мама жизнь на меня положила. Она заслужила, чтобы на старости лет посидеть в нормальной беседке, а не на гнилых досках!
Он говорил и чувствовал, как растёт его уверенность. Да, он прав. Они — эгоистки. Жена и дочь. Присосались к нему и тянут жилы. А мама — она святая.
— Святая, говоришь? — Наталья словно прочитала его мысли. Она подошла ближе, и Евгений почувствовал запах её крема для рук — запах, который он любил двадцать лет, а сейчас он его раздражал. — Давай вспомним про твою святую маму. Когда Лена родилась и у меня была температура сорок из-за мастита, твоя мама приехала? Нет. Она сказала, что у неё давление и сериал. Когда мы брали ипотеку и просили в долг на первоначальный взнос, у неё «не было денег», хотя через неделю она купила себе новую шубу. Твоя мама никогда, слышишь, Женя, никогда не дала нам ни копейки и не помогла ни делом, ни словом.
— Не смей считать её деньги! — взвизгнул Евгений, чувствуя, как краснеет лицо. — Это её деньги! Она их заработала!
— А это были деньги Лены! — Наталья ударила ладонью по столу, да так, что подпрыгнула солонка. — Это был её шанс не гнить в «Пятёрочке», как ты ей пророчишь, а стать человеком. Но ты решил, что комфорт твоей матери важнее. Ты построил ей альпийскую горку на костях будущего собственной дочери. Ты понимаешь, что ты наделал? Ты не просто купил камни. Ты показал Лене, что она для тебя — второй сорт. Что старая, эгоистичная баба, которая палец о палец ради нас не ударила, тебе дороже родного ребёнка.
Евгений смотрел на жену и не узнавал её. Где та мягкая, покладистая Наташа, которая пекла пироги и терпела его разбросанные носки? Перед ним стояла чужая, жёсткая женщина с глазами убийцы. И самое страшное — он видел, что она его презирает. Не злится, не обижается, а именно презирает. Как презирают таракана, ползущего по обеденному столу.
— Ты просто завидуешь, — выплюнул он последний, самый жалкий аргумент. — Ты всегда ей завидовала. У неё есть вкус, есть стиль, а ты… ты клуша. Обычная домашняя клуша.
Наталья медленно выдохнула через нос. Уголок её губ дёрнулся в жуткой полуулыбке.
— Может быть, я и клуша, Женя. Но я та клуша, которая тянула эту семью, пока ты играл в танки и возил маму по садовым центрам. Я та клуша, которая откладывала каждую премию, пока ты менял телефоны. Но ты, Женя, не просто ленив. Ты опасен. Ты как паразит, который выедает организм изнутри, но уверен, что он — его главная часть.
Наталья замолчала, переводя дыхание. В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением старого холодильника, который, казалось, натужно кряхтел от стыда за происходящее. Евгений сидел, уткнувшись взглядом в остывшую котлету. Ему хотелось, чтобы жена исчезла, испарилась, превратилась в дым. Её слова жгли, потому что где-то очень глубоко, под слоями самооправданий и сыновьей гордости, он понимал: она права. Но признать это значило бы разрушить весь свой мир, в котором он был благородным рыцарем, спасающим старую мать от убогости дачного быта.
— Ты закончила? — глухо спросил он, не поднимая глаз. — Если да, то дай мне поесть. Мне завтра на работу. На ту самую, где я, по-твоему, штаны просиживаю.
— Ешь, — Наталья отступила на шаг, но не ушла. — Подавись своим спокойствием. Только знай одно: Лена не пойдёт работать кассиром. Я продам свою машину. Я возьму кредит на маму, если она позволит. Я ночами буду мыть полы в подъездах, но дочь получит образование. Без тебя.
Евгений хмыкнул, отламывая кусок хлеба.
— Ну-ну. Героиня. Флаг тебе в руки. Продавай машину, езди на автобусе. Может, тогда поймёшь, как деньги достаются.
В этот момент в коридоре скрипнула половица. Звук был тихим, едва слышным, но в напряжённой тишине квартиры он прозвучал как гром. Евгений и Наталья одновременно повернули головы к дверному проёму.
Там стояла Лена.
Она была в пижаме с мишками, босая, с растрёпанными после сна волосами. Но лицо её было совсем не сонным. Оно было серым, словно присыпанным пеплом. В её глазах, обычно живых и весёлых, сейчас стояли крупные слёзы, которые не скатывались по щекам, а застыли в уголках глаз, делая взгляд стеклянным и страшным.
— Пап… — её голос дрогнул, сорвался на шёпот. — Ты правда считаешь, что я тупая?
Евгений поперхнулся хлебом. Он закашлялся, стуча себя кулаком по груди, лицо его побагровело. Наталья метнулась к дочери, обняла её за плечи, пытаясь закрыть собой, заслонить от отца, как от дикого зверя.
— Леночка, иди к себе, — быстро заговорила она. — Мы просто спорим, папа устал, он не то имел в виду…
— Я всё слышала, мам, — Лена мягко, но настойчиво отстранила руку матери. Она смотрела прямо на отца, который наконец проглотил кусок и теперь вытирал слезящиеся глаза салфеткой. — Ты сказал, что мне не дано. Что моё место на кассе. Что бабушкина беседка важнее моего института.
— Ленка, не выдумывай! — Евгений вскочил, опрокинув стул. Грохот заставил всех вздрогнуть. — Ты всё перевернула! Я сказал, что если не поступишь на бюджет, то поработаешь год! Это нормально! В Европе все так делают! Gap year называется! Поиск себя!
— Ты деньги мои отдал, пап, — тихо сказала Лена. — Деньги, которые мы на день рождения мне откладывали. Бабушка и дедушка с маминой стороны переводили, я подрабатывала летом листовки раздавала… Ты всё отдал бабушке Наде на камни?
Евгений почувствовал, как его загоняют в угол. Ему стало жарко. Стыд смешался с агрессией — защитной реакцией слабого человека.
— Это семейный бюджет! — рявкнул он, размахивая руками. — Я глава семьи! Я решаю, куда тратить! Бабушка старая, ей радость нужна! А ты молодая, у тебя вся жизнь впереди, заработаешь ещё! Эгоистка! Вся в мать! Только о себе и думаете! Вам бы только тряпки да институты, а о душе никто не думает! О родных людях!
Лена смотрела на него, и в её взгляде что-то умирало. Умирала детская вера в то, что папа — самый сильный и добрый. Умирала надежда на защиту. Умирала любовь. На её месте рождалась холодная, взрослая пустота.
— Я поняла, пап, — сказала она совершенно спокойным, чужим голосом. — Бабушке нужна беседка. А мне нужен отец. Но, видимо, у нас у обеих не будет того, что мы хотим. Потому что у бабушки будет беседка, но не будет внучки. А у меня… у меня больше нет папы.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Этот тихий щелчок ударил по Евгению сильнее, чем если бы она разбила тарелку о его голову.
— Доволен? — прошептала Наталья.
Она стояла посреди кухни, опустив руки. Слёз не было. Истерики не было. Было только ледяное спокойствие хирурга, который понял, что конечность спасти нельзя — началась гангрена, и нужно резать, чтобы спасти остальной организм.
— Ты настроила её против меня! — прошипел Евгений, чувствуя, как страх одиночества начинает холодными пальцами сжимать горло. — Это ты виновата! Ты! Воспитала монстра! Родному отцу такие слова говорить!
Наталья медленно подошла к нему. В её глазах больше не было ни боли, ни обиды. Там была пустота. Абсолютная, космическая пустота, в которой не выживает ни любовь, ни жалость.
— Ты прав, Женя, — сказала она. — Я виновата. Виновата в том, что двадцать лет терпела твою инфантильность. Виновата, что позволяла тебе считать нас вторым сортом после твоей мамы. Виновата, что не ушла раньше. Но я исправлю эту ошибку. Прямо сейчас.
Она развернулась и быстрым шагом вышла из кухни. Евгений слышал, как она прошла в кладовку, чем-то зашуршала.
— Что ты задумала? — крикнул он ей вслед, но ответа не последовало. — Наташа!
Он остался стоять посреди кухни, в окружении грязной посуды и запаха остывшего борща, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В глубине души он понимал, что произошло нечто непоправимое, но его мозг, привыкший к комфортному самообману, отказывался в это верить. «Побесится и успокоится, — подумал он, пытаясь унять дрожь в руках. — Завтра цветы куплю. Матери позвоню, пусть она с ней поговорит…»
Но тут из коридора донесся звук, который нельзя было спутать ни с чем другим. Резкий, синтетический звук разрываемого рулона плотных пакетов.
Евгений похолодел. Он бросил вилку и выбежал в коридор, понимая, что финал его уютной жизни наступает не завтра и не через месяц. Он наступает прямо сейчас.
Наталья вернулась в комнату не для того, чтобы продолжить спор. Она двигалась с пугающей, механической точностью, словно робот, которому загрузили программу утилизации. В руках у неё был рулон плотных чёрных мусорных пакетов — тех самых, на сто двадцать литров, которые обычно используют для строительного мусора. Она резко встряхнула первый пакет, расправляя его с громким, хлестким хлопком, который прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Евгений, всё ещё стоявший в дверях кухни и переваривавший её слова о «клуше», замер. Он ожидал криков, битья посуды, может быть, даже демонстративного сбора чемоданов — классического женского «я ухожу к маме». Но Наталья не собиралась уходить. Она открыла шкаф с его одеждой и начала методично сгребать вещи с полок.
— Ты что творишь? — голос Евгения дрогнул. Он сделал шаг в комнату, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нём не было ярости. В нём была пустота. Так смотрят на пятно плесени на стене, прежде чем зачистить его шпателем.
— Освобождаю пространство, — спокойно ответила она, бросая в чёрное жерло пакета стопку его футболок. Следом полетели джинсы.
Евгений влетел в спальню, едва не споткнувшись о порог, и замер, парализованный увиденным. Наталья двигалась с пугающей, нечеловеческой скоростью. Она не складывала вещи — она их уничтожала, швыряя в чёрное, шуршащее жерло пакета. Рубашки, джинсы, его любимый свитер с оленями — всё летело в кучу, перемешиваясь с носками и зарядными устройствами. Это было не просто сбором чемоданов; это была зачистка территории от биологического мусора.
— Ты что творишь?! — взвизгнул он, бросаясь к ней и пытаясь вырвать пакет. — Наташа, очнись! Ты истеричка! Ночь на дворе, куда я пойду?!
Наталья резко дёрнула пакет на себя. Пластик жалобно скрипнул, но выдержал. Она выпрямилась и посмотрела на мужа сухими, красными глазами. В этом взгляде было столько холода, что Евгений невольно отшатнулся.
— Истеричка, говоришь? — её голос звучал ровно, пугающе спокойно. — Нет, Женя. Истерика была, когда я плакала в ванной, пока ты выбирал маме плитку. Истерика была, когда я считала копейки до зарплаты. А сейчас это — санитарная обработка. Я удаляю из нашей жизни источник инфекции.
Она развернулась к комоду и сгребла в пакет его документы: паспорт, права, страховку. Всё, что делало его гражданином, мужем, человеком с правами, полетело в мусор.
— Отдай паспорт! — Евгений попытался перехватить её руку, но Наталья с силой оттолкнула его.
— Не трогай меня, — прошипела она, и в её голосе звякнула сталь. — Ещё раз тронешь — вызову полицию. Скажу, что ты пьян и угрожаешь убийством. И Лена подтвердит. Ты слышал её? Она подтвердит.
Имя дочери подействовало на него как удар под дых. Он вспомнил стеклянный взгляд Лены и её тихие слова: «У меня больше нет папы». Страх, липкий и холодный, пополз по спине.
— Наташа, ну давай поговорим завтра, — заскулил он, меняя тактику. Агрессия сменилась жалкой мольбой. — Ну погорячились, ну с кем не бывает. Я всё верну! Я займу, я кредит возьму, честное слово! Зачем рушить семью из-за денег?
Наталья завязала узел на первом пакете, стянув его так туго, что побелели костяшки пальцев.
— Семью? — она горько усмехнулась, подтаскивая тяжелый мешок к двери. — У нас нет семьи, Женя. Семья — это когда все в одной лодке. А ты пробил дно нашей лодки, чтобы построить причал для своей мамы. Вот к ней и иди.
— К маме? В час ночи? — он растерянно хлопал глазами.
— Именно. У неё же теперь там райский уголок. Лиственница, камни натуральные, мангал. Вот и живи там. На свежем воздухе. Среди красоты, за которую ты продал будущее дочери.
Она выволокла первый пакет в коридор. Евгений семенил следом, всё ещё не веря в реальность происходящего. Ему казалось, что это дурной сон, розыгрыш, воспитательный момент. Сейчас она остановится, заплачет, и они помирятся. Как всегда.
Но Наталья не остановилась. Она открыла входную дверь и с силой вытолкнула пакет на лестничную площадку. Затем вернулась за вторым, в который успела побросать его обувь и куртку.
— Ключи, — потребовала она, протягивая руку.
— Наташа…
— Ключи! — рявкнула она так, что в соседней квартире залаяла собака.
Евгений дрожащими руками достал связку из кармана. Он положил металл в её ладонь, чувствуя, как вместе с ключами отдаёт последние двадцать лет своей жизни.
— Уходи, Женя. И не звони. Ни мне, ни Лене. Если у тебя осталась хоть капля совести, дай дочери спокойно закончить школу и забыть этот позор.
Дверь захлопнулась перед его носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел в пустом тире. Потом второй оборот. И тишина.
Евгений остался стоять на грязном кафеле подъезда, в тапочках, с двумя черными мусорными мешками у ног. Лампочка над головой мигала, отбрасывая дерганые тени. Он постоял минуту, ожидая, что дверь откроется. Но за ней было тихо.
Он медленно, с трудом сгибаясь, натянул кроссовки, которые Наталья милостиво кинула поверх вещей во второй пакет. Накинул куртку. Подхватил своё имущество — всю свою жизнь, упакованную в сто двадцать литров полиэтилена, — и поплелся к лифту.
На улице было сыро и ветрено. Такси приехало быстро. Водитель, хмурый мужик с усами, косо посмотрел на пассажира с мусорными мешками, но промолчал. Всю дорогу Евгений смотрел в окно на проплывающие огни ночного города. В голове было пусто. Ни злости, ни обиды, только тупое, ноющее осознание катастрофы.
Мать открыла не сразу. Долго шуршала за дверью, спрашивала «кто там?». Когда увидела сына с мешками, всплеснула руками.
— Женечка! Господи, что случилось? Пожар? Война?
— Выгнали, мам, — прохрипел он, вваливаясь в узкий, пахнущий корвалолом и старостью коридор родительского дома. — Наташка выгнала. Насовсем.
— Ах, стерва! — тут же оживилась мать, подхватывая его пакет. — Я знала! Я всегда говорила, что она тебе не пара! Ничего, сынок, ничего. Проживём! Зато ты дома. У родной матери.
Она суетилась, гремела чайником, что-то говорила про «неблагодарных тварей», но Евгений её не слушал. Он вышел на заднее крыльцо.
В темноте сада угадывались очертания той самой беседки. Она была еще не достроена — только каркас из дорогой лиственницы и груда тех самых натуральных камней, сваленных в кучу. Ветер свистел в пустых проёмах будущих резных окон.
Евгений подошёл ближе. Он провёл рукой по шероховатому дереву. Холодное. Мёртвое.
Он сел на один из камней — тот самый «элитный змеевик», за который он отдал половину Лениных курсов. Камень холодил задницу через тонкие джинсы.
Вокруг была тишина. Не было ни смеха дочери, ни запаха Натальиных пирогов, ни тепла, к которому он привык и которое считал чем-то само собой разумеющимся, как воздух. Был только ветер, скрип старой яблони и эта дурацкая, недостроенная беседка, похожая в ночи на скелет огромного, прожорливого животного.
— Красиво, — прошептал Евгений, и его голос дрогнул. — Очень красиво.
Он закрыл лицо руками и впервые за этот вечер заплакал. Не от обиды, не от жалости к себе. А от ужаса. Он вдруг кристально ясно понял, что сидит на руинах собственной жизни, и эти руины он построил своими руками, камень за камнем, оплачивая их предательством самых близких людей. И ни одна альпийская горка в мире не сможет закрыть эту черную дыру одиночества, в которой он теперь остался навсегда…
